Помоги проекту - поделись книгой:
– Разве на острове есть собаки? – спросила я.
– Не обращайте внимания, мисс Клемм, – сказала Джейн, как будто смутившись. – Чайки, наверно.
Эта отговорка возбудила мое любопытство. Подобные звуки не может издавать никакая морская птица. Вспомнились койоты, которых мне случалось слышать по ночам на пустынном западе, но это были не они! Это была одичавшая собака. Но как она сюда попала? Ее привезли, а это значит, что на острове кто-то побывал, и меня это обеспокоило. Конец моей свободе!
Звук донесся снова, на этот раз он был слабее.
– Я решила просто не обращать внимания, – повторила Джейн. – Моя мать, а она родилась в Ирландии, часто рассказывала нам про банши[59]. Думаю, это что-то похожее. Ничего другого – только звуки. В первый раз я их слышала после смерти Тома!
– После? Не до?
– Нет, мисс, и, если вы не против, я не хотела бы об этом говорить. Чем больше о таком думаешь, тем чаще оно случается.
– Я полагала, Джейн, вы разумный человек! О банши мне известно все; но мы не дети… мы женщины, и мы здесь одни. Дикая собака может загрызть ваших свиней или кур. Кроме того, где собака, там и человек недалеко. Зверя надо выследить и застрелить, и завтра я этим займусь! – добавила я, вспомнив про револьвер, лежавший у меня на дне сундука. – Она жутко воет, а кроме того, пока она здесь, я не чувствую себя вольготно.
Джейн вздохнула и продолжила вязать; той ночью нас больше ничто не беспокоило. На следующее утро задул северный ветер, принесший с собой ливень, и перед завтраком я не поехала кататься. Когда дождь ненадолго прекратился, я вышла и у калитки, что со стороны моря, встретила Пердиту, всю в слезах.
Вместо объяснения она показала на могилу Тома Дакворта, находившуюся за забором, в тридцати ярдах к югу. Могила была обнесена оградкой, и Джейн посадила там цветы.
Однако ночью случилась беда. Кто-то вырвал цветы, разбросал вокруг и проделал углубление, словно пытаясь разрыть могилу. Отметин от лопаты или кайла не было, но другие следы безошибочно указывали: здесь побывал тот зверь, чей вой слышался накануне вечером. Пердита вышла нарвать цветов, увидела разоренную могилу и зарыдала от горя и негодования.
Я предпочла бы скрыть происшедшее от Джейн, но та услышала плач ребенка, вышла из кухни, вытирая руки о передник, и застала картину осквернения. С гримасой ужаса на высохшем лице она застыла на месте и наконец произнесла дрожащими губами:
– Я думала, у меня на свете нет врагов!
– Какие враги? Это чертова собака! – крикнула я в гневе. – Хватит выдумывать всяких врагов, заодно с банши. Эту зверюгу давно нужно было пристрелить.
Но Джейн уже нарушила молчание, и теперь суеверные страхи полились из нее потоком. Завывания, сказала она, начались вскоре после смерти Тома – и это воет злой дух! В осквернении могилы она увидела лишнее тому доказательство. Однажды, по ее словам, ей случилось ночью выйти за ограду, чтобы подобрать юбку, которую сдуло с бельевой веревки, и эта тварь бросилась на нее из темноты! Ни у чайки, ни у ястреба, ни у кого из смертных созданий нет такого размаха крыльев!
Джейн не бралась судить об этих тварях: то ли это духи непогребенных жертв, которых смыло волнами и унесло в море перед тем, как судно уткнулось в грунт; то ли враги бедняги Тома, озлившиеся за что-то, что он совершил еще в бытность простым матросом; то ли они связаны с прошлым Пердиты, чье появление можно отнести к истинным чудесам; то ли ополчились отчего-то на самое Джейн.
Словом, к моему удивлению, старая школьная учительница показала себя жертвой самых отъявленных суеверий, глухой и к доводам разума, и к насмешкам. Все, что мне оставалось, – это застрелить собаку и продемонстрировать Джейн труп.
За ночь грозовые тучи разошлись, и утром солнце воссияло во всей красе, обещая погожий день. Проснувшись ни свет ни заря, я не стала тратить время на поиски револьвера, а сразу поспешила за калитку, решив, что и для живых собак, и для духов час еще слишком ранний. На полной скорости я промчалась вдоль берега до того места, где привыкла купаться, скинула одежду и в нетерпеливом желании скорее оказаться в объятиях прибоя устремилась в воду.
Тяжело дыша и ощущая всем телом радость жизни, я вышла на берег немного в стороне – там, куда меня снесло течением, и на песке за линией прилива заметила нечто совершенно неожиданное: след босой ноги[60]!
Не дав себе времени рассмотреть следы, я кинулась к кофте и бриджам и через считаные секунды была одета. Далее на смену панике пришел гнев; пожалев, что не взяла с собой револьвер, я вернулась к следам.
Их было много; начинались они у линии прибоя и шли по диагонали вглубь суши, где терялись в поросшем травой песке. Прилив убывал; следам было два-три часа. Ступни длинные и узкие. Кто был этот человек?
С пригорка, где я стояла, остров просматривался на мили вокруг, но ничего живого я не обнаружила. Зрение у меня хорошее, погода была ясная, солнце час назад взошло над морем из-за далекого горизонта, и любое движение я бы заметила. Но, конечно, тот человек мог прятаться в кипарисниках, купы которых усеивали местность.
На моем острове – человек и собака? Завывания ночью и следы утром! Отпечатки собачьих лап, правда, отсутствовали, но как было не сопоставить свидетельства слуха и зрения? Эти двое должны где-то обитать – но где?
Впервые мне вспомнилась пустая лачужка в дальнем конце острова, где, согласно слухам, скрывался в давние времена негр-убийца. До сих пор я не отъезжала от хижины Даквортов больше чем на десять-двенадцать миль. Не появился ли в лачуге новый жилец? Подобное соседство было крайне нежелательным. Тринадцать миль туда и обратно – немалый путь для пешехода, хотя для собаки вполне доступный. Но если это дикарь, такое расстояние его не остановит. Однако ничто не свидетельствовало о том, что собаку в ее ночных блужданиях сопровождал человек.
В тот момент я находилась гораздо ближе к лачуге, чем к Даквортам.
Я снова изучила отпечатки и заметила, что они расположены с большими промежутками – больше пяти футов. У пешехода, ступающего по песку, средняя длина шага никак не более тридцати дюймов. Шестьдесят дюймов говорят о том, что человек бежал. Может, в этом и не было ничего особенного, но при мысли о нагом дикаре, несущемся сломя голову по пляжу, мне сделалось не по себе. Однако я тут же посмеялась над своим чересчур разыгравшимся воображением. Цепочка шагов была не длиннее тридцати или сорока ярдов, а босой человек не обязательно гол с головы до пят. Может быть, он просто купался, как и я, и, выйдя из воды, по какой-то причине припустил рысью.
А кроме того, у него не меньше прав обосноваться на острове, чем у меня.
И все же – подобные ощущения у меня бывают – от следов исходили, что называется, «плохие вибрации». И, как бы то ни было, моей свободе наступил конец. Я решила взять оружие и отправиться на разведку. Джейн покамест ничего говорить не следовало. Ей и так было из-за чего переживать.
На обратном пути воображение рисовало мне громадного неуклюжего негра с уродливой собакой, который разгуливает вокруг, наверняка скрываясь от закона и питаясь моллюсками, – а что тут еще найдешь съедобного? Грабеж, насилие – он способен на все. Против него две одинокие женщины и девочка, а помощи ближе чем в сорока милях не найдешь! Я радовалась, что взяла с собой револьвер.
Вернувшись в хижину, я стала осматриваться на предмет обороны. Двор был обнесен сплошным забором высотой в пять футов, изготовленным из массивного корабельного леса и основательно заглубленным в песок. Это укрепление должно было выдерживать напор волн, если они сюда дойдут, однако крепкий мужчина легко смог бы через него перелезть – если, конечно, не остановить его пулей!
Сама хижина – обычный бревенчатый сруб – была построена очень прочно. Я не сомневалась, что смогу защитить ее от одиночки, тем более невооруженного, а у негров, как правило, не бывает при себе оружия. Опасаться следовало неожиданного нападения. Чтобы подать ночью сигнал тревоги, нам пригодилась бы хоть какая-нибудь собственная собачка. Может, мы сумеем таковой обзавестись.
После завтрака я час чистила револьвер и упражнялась в стрельбе по мишени. Джейн покачала головой, думая, вероятно, что против демонических сил пули не помогут. Но Пердита пришла в восторг при виде блестящей штучки и захотела ею поиграть; женщины, сколько бы им ни было лет, всегда любят играть со смертью! Звук выстрела ее не испугал; сердечко Пердиты еще не выучилось трепетать, однако она не поняла, чтó связывает внезапный грохот и дыру в доске на расстоянии тридцати ярдов. Я взяла на мушку чайку в полете и случаем отстрелила ей несколько хвостовых перьев; Пердита завизжала от восторга, увидев такое чудо.
Около десяти утра я с пистолетом у пояса снова села на велосипед и двинулась вдоль берега. При ярком солнечном свете, возле искрящегося моря я чувствовала себя уверенно и стремилась к приключениям: как-никак в моих жилах текла боевая новоанглийская кровь!
Я собиралась проехать весь берег до конца и взглянуть на лачугу негра. Не исключено, что я зря опасаюсь. Отпечатки могут принадлежать безобидному охотнику на уток или даже туристу, проводящему отпуск на природе. Болтовня старушки Джейн настроила меня на чересчур романтический лад. Скоро я все выясню.
Прилив со времени моей первой вылазки миновал низшую точку и снова пошел в рост. Но следы в том месте, где я купалась, все еще не смыло. Ступни были на три дюйма длиннее моих. Они принадлежали настоящему гиганту!
Ехала я не спеша, в раздумьях, и все же, успев взмокнуть, распрощалась со страхом и гневом. Атлантическое побережье Соединенных Штатов достаточно протяженное, чтобы двое людей вольготно на нем уместились. Вполне вероятно, вторженец в первый и последний раз пометил это место своими следами!
Но примерно в миле от того места я резко затормозила. Вот новая цепочка следов – а вот еще одна!
Я спешилась. Следы, снова бегом, спускались к морю, продолжались вдоль полосы прибоя, а затем стали описывать круги, словно с безумным негром (таким мне виделся незнакомец) случился припадок. Иные были очень глубокие. Сначала я подумала, что следы принадлежали двоим. Но нет, это были те же ноги. Круги, которые они описывали, маленькие и неровные, часто пересекались – точно в исступленном танце.
Но было кое-что еще, и, осознав, что это, я похолодела.
Все отпечатки лежали в пределах одного большого круга! Куда же делся этот человек? Неужели улетел на воздушном шаре?
Однако напасти этим не ограничивались.
Человеческие следы перемежались с другими, не человеческими – отпечатками четырех лап гигантской собаки! Но зверь ни с какой стороны не вступал в большой круг; оказаться там он мог, только если его принес на руках человек. Однако это было немыслимо; и кроме того, зверь, принесенный человеком, покинул круг на своих четырех, погнав на бешеной скорости вдоль берега и оставив позади… что? Да ничего и никого!
Я не робкого десятка и была вооружена. И тем не менее эта дикая история повергла меня в такой ужас, с каким не сравнится даже страх смерти.
Человек вбежал в круг и исчез. Зверь не вбегал в круг, однако же из него выбежал.
Солнце сияло, море искрилось, я медленно катила назад, не находя объяснения увиденному и сознавая только, что все это мне совсем не нравится.
Но паралич воли, беспомощной перед непонятной угрозой, уступил место вспышке злобы и ярости. Я выведу эту тварь на чистую воду и покончу с ней, чего бы мне это ни стоило. Сдаться означало бы навсегда потерять покой и самоуважение.
Вернувшись в хижину, я не заводила разговоров с Джейн, не хотела играть с Пердитой и осталась глуха к ее просьбам позволить ей позабавиться блестящей штучкой. Мне нужно было посоветоваться с собой – и больше ни с кем. Даже Тофам Брент был бы лишним, хотя с ним я всегда мысленно советовалась. Я предпочла бы обсудить эту историю с совсем другим человеком – преподобным Натаниэлем Тайлером, с которым, как было сказано, у меня имелось кое-что общее.
Однако, поразмыслив, я отвергла и его: для дела, требовавшего решительных мер, он был слишком изнежен и разборчив. Полагаться оставалось лишь на себя!
Но от раздумий становилось только хуже. Нужно было действовать. Я должна была разобраться с этой загадкой, решить ее и уничтожить – или погибнуть сама. По-прежнему не зная, как взяться за дело, я сидела у себя в комнате. За окном шумел прибой, кричали чайки, временами доносились голоса девочки и Джейн; раз или два в дверь постучала маленькая ручка, но я не отвечала.
Позднее, когда Джейн позвала меня к обеду, я отказалась выйти. Не хочется, голова болит, сказала я.
Занятая своими мыслями, я все же уловила знакомые звуки: Джейн укладывала Пердиту спать. Обычно я участвовала в этой церемонии, и девочка потребовала: «Хочу тетю Марту» (так я именовалась в списке ее друзей, включавшем только нас с Джейн). Мне захотелось пойти к ней, но я удержалась. После того как она заснула, в хижине воцарилась тишина, и только приглушенная музыка прибоя проникала в мое открытое окно.
Миновало часа два, сгустилась тьма: луна еще не всходила. У двери послышался голос Джейн; она собиралась спать, надеялась, что мне стало лучше, и предлагала, если мне все же захочется есть, взять еду на плите.
– Спокойной ночи, Джейн; завтра я буду здорова! – заверила я.
Не отправиться ли тоже на покой? Какой смысл сидеть без сна?
Но я была слишком взбудоражена, и лучше уж было не ложиться, чем маяться в постели. Высунувшись в окно, я втянула в себя теплый морской воздух; с юга дул легкий бриз. На фоне неба и длинной, ровной линии горизонта стоял торчком черный шпангоут погибшей шхуны.
И вдруг за ее черными ребрами вспыхнула пирамида красного света: на востоке взошел лунный серп. И сразу мне почудился где-то в большом отдалении протяженный вой, от которого у меня дрогнуло сердце.
Собака вышла побродить!
С самого детства я была чувствительна к фазам луны; иногда ее воздействие оказывалось очень сильным. Когда лунный свет коснулся моего лица, ум мой прояснился и я поняла, что делать. Я снова влезла в кофту и пристегнула к поясу кобуру. Велосипед был оставлен снаружи под навесом; чтобы не разбудить Джейн, я вылезла в окно. Пока я пробиралась мимо курятника, одна из наседок вопросительно закудахтала.
С велосипедом я вышла за забор, закрыла за собой калитку, добралась до твердого песка на берегу и села в седло. Часы только-только пробили одиннадцать. Готовая ко всему и радуясь, что наконец действую, я покатила в прежнем направлении.
Еще недавно горизонт был ясен, но теперь к берегу двигалась узкая серая полоса тумана; удивительным образом ее приближение, как случается на море, было и плавно-неспешным, и стремительным. Казалось, ей еще ползти и ползти, но вот уже отдаленного берега коснулся ее длинный отросток. Чуть выше над нею висела луна. Туман держался низко, едва достигая высоты человеческого роста.
Через минуту я погрузилась в его серую неосязаемую субстанцию, и в тот же миг послышался собачий вой, на сей раз куда более отчетливый. Педали велосипеда закрутились быстрей, револьвер стучал по бедру; я надеялась, что собака не одна, а с хозяином-негром. Опасалась я только одного – что они минуют меня незаметно в ползущем тумане.
Берег шел не прямо, а извилисто, огибая широкие мелкие заливы; к тому же ориентироваться мешал туман, и я то удалялась от воды, то приближалась к ней. И все же, держась берега, не заблудишься окончательно, и можно было не снижать скорость. Но где находилось то, что я искала: двигалось навстречу или убегало? В последнем случае следовало поторапливаться. Я склонилась над рулем: ускориться в любом случае не помешает!
Ярдах в пятидесяти, не больше, прозвучал трехкратный отрывистый лай, а за ним раздался долгий вой. В считаные секунды я соскочила с велосипеда, сдернула с пояса револьвер и, держа его в правой руке, остановилась за колесом. Стрелять с велосипеда было рискованно, а стоя я могла хорошо прицелиться и использовать седло как опору.
Ну вот, зверь наконец показался на свет. Он был один. Серый, он словно бы состоял из тумана. Первое, что я заметила, была тень, бежавшая галопом, но в десятке ярдов от меня она остановилась, уперлась четырьмя лапами в песок и вытянула шею.
Мимо проплывали лоскуты тумана, что, вероятно, влияло на восприятие размеров: огромная голова меня просто поразила. Мощные челюсти, с которых капала слюна, толстые короткие уши, особое строение груди и плеч, лохматый хвост – с первого взгляда стало понятно, что передо мной не собака, а волк!
Его не могло быть в этих местах, и все же сомневаться не приходилось. Мне предстояло иметь дело с диким зверем – и не обычным, а гигантским.
На мгновение меня ошеломила мысль, что зверь может быть связан с человеческим существом, пусть даже с безумным негром, но нужно было думать не об этом, а о том, как встретить опасность.
«Абсолютное зло – существует ли оно?» Эти слова Тайлера всплыли в моей памяти, пока я, держа зверя на мушке, отвечала на пылающий взгляд его близко посаженных глаз. Вид чудовища не оставлял сомнений. Ад не порождал ничего более сатанинского!
Бестрепетной рукой я нацелила оружие в точку между горящих глаз и нажала на спусковой крючок. Звук выстрела потонул в окружавшем нас безграничном сером море.
Зверь дернул головой, хрипло взлаял, развернулся и мгновенно исчез. Я промахнулась!
Вторую пулю я послала наугад. Ответом мне был заунывный вой, прозвучавший уже на расстоянии мили.
Сгустившийся туман успел затмить луну. Я вскочила на велосипед, но сразу поняла, что от погони толку не будет. Шансов снова наткнуться этой ночью на зверя было один на миллион.
Я развернулась и покатила домой, в целом довольная этой встречей. Я посмотрела на зверя, поняла, что он собой представляет, и, несмотря на свой непостижимый уму промах, обратила его в бегство. Теперь он напуган и, возможно, уберется с острова совсем.
И все же меня не покидало чувство, что мы еще встретимся. Трудно было поверить, что столь неординарное событие не будет иметь последствий.
Однако время шло, а ничто не повторялось: ни вой на луну, ни тревога в доме, ни следы на берегу. Погода радовала безмерно, я словно бы глотнула эликсира бессмертия, и богиня Диана[61], с которой меня часто сравнивали выдумщики-почитатели, могла бы мне позавидовать.
Луна после недолгого отсутствия вернулась на запад красивым полумесяцем, постепенно набрала силу и засияла на бледном небе самым ярким блеском. Я, как принято выражаться у молодых людей, готовящихся к гонкам, находилась в прекрасной форме. Волка я выбросила из головы и сохранила столкновение с ним в секрете от Джейн. Она тоже или забыла о своих подозрениях, или почему-то не хотела о них упоминать. Мы с Пердитой часто играли вместе и сделались приятельницами; я полюбила ее за простодушие и веру в хорошее.
«Абсолютное зло» представлялось нелепой галлюцинацией. Абсолютное добро было реальней и ближе.
И только одно нарушало мой покой: хотя я не думала о волке наяву, он несколько раз являлся мне ночью во сне. Я бывала одна в каком-то пустынном месте, погруженная в свои мысли, и внезапно спохватывалась, что потеряла дорогу. Подняв глаза, я обнаруживала перед собой волка. Впрочем, отчетливо виднелась только его голова. Я не могла противиться притяжению. Его близко посаженные, горящие злобой глаза неодолимо меня манили, все вокруг исчезало, оставались только они. За ними простиралась область тьмы, откуда явился зверь и куда он, подобно змее, что гипнотизирует птицу, казалось, стремился меня завлечь.
Я противилась этому чудовищному притяжению, чувствовала, что сдаюсь… и пробуждалась.
Эти совпадавшие вплоть до мелких подробностей сновидения посещали меня раза три-четыре. В снах проявляют себя только природные свойства спящего, приобретенные не существуют. А природе свойственны влечения, не воля. В состоянии бодрствования я ни за что бы не сдалась.
Во всем этом было нечто, о чем я лишь вкратце упомяну; в то время я этого не понимала. И эта подробность была самой отталкивающей. Глаза зверя напоминали мне другие, виденные раньше. То есть не сами глаза, а взгляд. Казалось, я вот-вот прослежу истоки этого впечатления, однако воспоминание ускользало, и это меня беспокоило.
Но к тому времени, когда диск луны сделался круглым, эта тревога тоже забылась и на моем небосклоне не осталось облаков, кроме сожаления о том, что скоро придется уехать. Я заговорила об этом с Джейн, и она помрачнела.
– Я была бы очень благодарна, мисс, если бы вы остались подольше, – сказала она. – А Пердита… что
Я беспечно рассмеялась.
– Сдается мне, эта собака, как вы ее называете, вас больше не побеспокоит. – Я поведала Джейн свою историю. – Похоже, я ее ранила. Она либо сдохла, либо убралась восвояси и больше не появится. Не один десяток раз я обыскивала побережье и никаких следов не видела. Выбросьте ее из головы.
О неразрешимой загадке – соседстве человеческих и звериных следов – я, однако, умолчала. По правде говоря, я предпочитала о ней не вспоминать. Не иначе как я что-то напутала; чудес не бывает.
Джейн ничего к этому не добавила. Посидев немного в мрачном раздумье, она встала и пошла заниматься домашними делами. Пердита позвала меня наружу, чтобы вместе поиграть с козой. Но коза в тот день упрямилась, и я (дело было утром, и на мне был купальный костюм) пригласила девочку купаться.
Море было гладким, как пруд, солнце грело вовсю. Пердита не боялась воды и плавала очень хорошо. Благодаря отливу мы сумели добраться до покинутого судна, где забавлялись актиниями[62] и ракушками, налипшими на старый корпус.
Дети, выросшие на воле, в единении с природой, не просто наделены воображением – они живут в мире воображения, который для них более реален, чем мир вокруг. Пердита, с короной из водорослей на голове, сидя на краспице[63] и болтая ногами в воде, сказала:
– Этот кораблик мой. Когда вырасту большая, я его починю и поплыву в Бостон!
– Здесь же куда лучше, чем в Бостоне.
– Нет! – не унималась Пердита. – Я поплыву в Бостон, подальше от этой противной собаки.
Я и не подозревала, что она знает о собаке.
– Здесь нет никакой собаки, а кроме того, собаки не трогают маленьких детей.
Но она, глядя на меня округлившимися голубыми глазами и вытягивая руки, чтобы показать, какой это большой и страшный зверь, повторила:
– Большая-пребольшая! И воет вот так. – Откинув назад голову, девочка неуклюже изобразила вой. – Бедная Пуха, собака ее покусает.
Тут у девочки сменилось настроение, и она громко расхохоталась. Я поймала ее в объятия и расцеловала.
Поделиться книгой: