Мистические истории. Абсолютное зло

2

Плавучий дом принадлежал Плезансам, моим знакомым из Филадельфии[41], очень милой супружеской паре средних лет; будучи квакерами[42], они тем не менее не противопоставляли себя окружающему миру, хотя в общении друг с другом употребляли характерные квакерские словечки. Разумеется, они были людьми зажиточными и притом бездетными, однако взяли с собой воспитанницу, Энн Марло, хорошенькую девушку с подчеркнуто скромными манерами, но с огоньком в глазах.

Чтобы она не скучала, в компанию был приглашен Джек Питерс, представитель тогдашней золотой молодежи, основательно запасшийся всевозможными диковинными тряпками, в том числе, на случай морских превратностей, двумя комплектами непромокаемой экипировки.

Тофам Брент, мой старинный приятель, был несколькими годами старше Джека и уже достиг известности как хирург. Я не думала, что он к нам присоединится, поскольку незадолго до того отказалась стать его женой, но Тофам был человек настойчивый и, надо признать, самый что ни на есть благородный.

Еще одним участником экспедиции стал преподобный Натаниэль Тайлер, молодой священник из Новой Англии[43]; хорошо образованный и воспитанный, он приобрел репутацию отличного проповедника, но страдал нервным расстройством – оттого, несомненно, что переусердствовал с учеными занятиями. Это не мешало ему серьезно интересоваться моей особой, и мы долгие часы проводили вдвоем за рассуждениями о первородном грехе и эзотерической философии. Тональность этих бесед была довольно лирическая; Тофам меж тем слонялся по судну, курил сигары и пытался делать вид, что ему все равно.

И наконец, была я, Марта Клемм[44], – «красивая незамужняя девица из Бостона, Бикон-стрит» (бренд)[45]. Времени с тех пор прошло немало, а я по-прежнему не замужем.

Плавучий дом длиной футов шестьдесят-семьдесят и шириной больше половины длины был роскошно отделан и обставлен; кроме повара, имелось еще двое слуг, а также вдоволь провизии и напитков. Филадельфийские квакеры умеют жить красиво.

3

Тема первородного греха была мне небезынтересна, эзотерическая философия – поверхностно знакома; отдаленные предки мои принадлежали к салемским ведьмам[46]. Уже одной этой причины хватало, чтобы расположить меня к общению с Натом Тайлером.

Он был привлекателен, хорош собой и определенно не глуп. Высокий, худощавый, брови черные, глаза серые, глубоко и довольно близко посаженные. Продолговатые руки то и дело выразительно подрагивали. Губы – тонкие, но сильно изогнутые – говорили о красноречивости и скрытой чувственности. На левой щеке у складки, идущей от выгнутой ноздри к уголку рта, очень заметная черная родинка. Голос – мелодичный низкий баритон, полный сдержанной силы. Я слышала проповеди Тайлера и убедилась, что он способен греметь, как орган.

Время от времени в глубине его глаз проглядывало нечто такое, от чего я дергалась – внутренне, разумеется, поскольку достаточно владею светскими манерами, чтобы себя не выдавать. Это бывало так, словно находишься в неведомом месте и внезапно, никак того не ожидая, замечаешь в каком-то окошке хорошо знакомое лицо.

С личностью самого Ната Тайлера этот эффект как будто никак не мог быть связан, поскольку не имел ничего общего с праведностью, присущей священническому сану. Он предполагал полнейшую, завораживающую порочность. Древняя, как пирамиды, она тем не менее жила и била ключом. Возможно, мне не следует говорить так о том, что являлось не более чем плодом воображения: жизнь этого молодого джентльмена духовного звания, исполненная чистоты и даже святости, всегда оставалась на виду. Семейство Тайлера было таким же старинным, как мое, и я уже давно была о нем наслышана, хотя познакомились мы совсем недавно.

Все вышеупомянутое, соответственно, не наталкивало ни на какие мысли о чертовщине. Назовите их моей нелепой фантазией. Уверена, никому другому, даже Тофаму Бренту, который, наверное, был бы рад найти изъян в моем приятеле-священнике, ничего подобного не приходило в голову.

Тофам не обладал тогда таким опытом, как сейчас, и мог не знать, что женщин – не всех, но некоторых – часто привлекает именно то, что должно отталкивать! Признаюсь, я намеренно ловила эти сатанинские огоньки в глазах Тайлера, и они приятно щекотали мне нервы. Сам Тайлер ни словом, ни жестом не выдавал, что осведомлен об этой своей особенности.

Мы обнаружили, что у нас обоих в библиотеке имеются странные книги: древние предания о колдовстве и тому подобном. Это послужило понятным поводом для долгих бесед о непонятном.

Представьте себе: лунный вечер, наши шезлонги в тесном соседстве, вокруг водная гладь, на горизонте, темным силуэтом, низкий берег. В воде отражается красный фонарь рыбачьей плоскодонки, за одним углом палубной надстройки слышится болтовня, перемежаемая смешками: Джек Питерс развлекает Энн, и та время от времени отвечает краткими репликами; из-за другого угла выплывают облачка табачного дыма от изысканной сигары, которую курит Тофам; внутри дома царит тишина: добродушные старики Плезансы заняты чтением журналов.

Тайлер приятным тихим голосом льет мне в уши рассуждения об истоках первородного греха:

– По утверждению Фомы Аквинского, ангелы, светлые и темные, умеют обращать людей в животных[47]; чародеям это тоже подвластно, однако превращение не будет долгосрочным. Знакомство с историей колдовства в семнадцатом веке убеждает в том, что определенные природные объекты и ритуалы способны вызывать настоящие чудеса и содействия Господа или дьявола при этом не требуется. Но сам колдующий должен отречься от Бога, Христа и крещения, растоптать крест и в ходе символического обряда получить некую метку. После этого колдун или колдунья могут творить только зло, а добро им заповедано!

– Вы верите, что люди способны обращаться в животных? – спросила я, как будто речь шла всего лишь о завтрашней погоде.

– В духе – да, как мне известно, и мы часто замечаем сходство какого-то человека с животным. Если прав поэт Спенсер, сказавший: «Каким быть телу, то душа решает»[48], то почему бы человеку с душой свиньи не обрести при благоприятствующих обстоятельствах некоторые свиные черты?

– Интересно. Но что это за благоприятствующие обстоятельства?

– Упорное желание самого человека и мощное внушение со стороны.

Тут заскрипело кресло, и из-за угла выглянула ухмыляющаяся физиономия Джека.

– Послушайте, ваше преподобие, Энн вот говорит, что верит в духов, а я решил вас спросить: существуют они или нет?

Сзади показалась Энн со своей обычной двусмысленной улыбкой.

– Духи существуют, но можем ли мы их видеть? – отозвался Тайлер. – Не спросить ли доктора Брента?

– Что скажете, док? – выкрикнул Джек.

– Мы затем и направляемся к Тертин-Майл-Бич, чтобы это выяснить, – ответил голос Тофама, сопровождавшийся облачком дыма.

– Ставлю дюжину пар перчаток против сигареты, что никаких таких духов мы не увидим.

В окошке показалась голова мистера Плезанса.

– Без четверти двенадцать, ребята; мы с женой отправляемся спать.

– Вам тоже пора, мистер Питерс, – подхватила Энн.

Все засуетились и поднялись с мест. Мы с Тайлером, однако, остановились на носу нашей старой посудины, медленно торившей себе путь через жидкую пустыню. Когда Тайлер повернулся ко мне, луна высветила его орлиный профиль, и мне невольно пришла в голову мысль о Сатане.

– Жаль, что мы не встретились раньше – заметил Тайлер. – Мне нужно было с кем-то делиться и сотрудничать; заниматься этими исследованиями в одиночку небезопасно. Абсолютное зло – существует ли оно? Пока нам это неизвестно, как нам его понять и как с ним бороться?

– Трудность, наверное, в том, что те, кто его познал, не хотят с ним бороться. Согласимся условно, что ведьмы, как и привидения, существуют. Но я со своей стороны не уверена, что мы обязаны с ним бороться… то есть если речь идет о его полном истреблении. Зло так же необходимо в жизни, как красный перец – в гурманском меню; без этого ингредиента пир будет не тот.

Наружу выглянул Вельзевул[49] и тут же скрылся.

– Вы бесподобны! – пробормотал пастор.

– Самая подходящая ночь для полетов на метле, – проговорила я, – но мы лучше пойдем под крышу.

– «Земля и небо под венец идут!»[50] – процитировал он, кажется, Герберта и обвел восторженным взглядом исполненную спокойствия панораму. На обратном пути дьявол не показывался, и в каюты мы водворились как добрые христиане.

4

Не придумано более подходящего места для скуки или же для флирта, чем плавучий дом; а когда романов два: свежий и в качестве осложнения – ожившие останки прежнего, в такой обстановке держи ухо востро. Впрочем, более подробных иллюстраций я приводить не стану; и почему бы не признаться, что, хотя я неоднократно предоставляла моему достопочтенному приятелю подходящие возможности, до ожидаемого финала дело не дошло. Что-то останавливало Тайлера в критические моменты; мешал ли ему Сатана или, напротив, подталкивал к признанию, но не справился – не берусь судить.

А может, наблюдение за беднягой Джеком, чью глупость шаг за шагом выставляла напоказ лукавая скромница Энн Марло, удерживало меня от того, чтобы пустить в ход все свои чары; или же мне внушил альтруистические чувства Тофам Брент, который в тщетных поисках утешения безбожно злоупотреблял табаком.

Так или иначе, ни одна из нас не заключила в пути помолвку, и с тем мы и прибыли к Тертин-Майл-Бич и пустились на поиски тамошнего привидения.

Там мы не нашли ничего, кроме бескрайних песков, небольшого возвышения, где простирался кочковатый луг с хохолками песколюба[51], и немногочисленных куп кипарисовиков, чахлых и потрепанных штормами. Пока Плезансы, сидя в шезлонгах, любовались приливами и отливами, а мы, четверо молодых людей, бродили по этой местности взад-вперед, ничто не навело нас на мысли о сверхъестественном.

Впрочем, что до людей, облеченных плотью, то они здесь все же имелись. И тут пора сказать пару слов о Даквортах.

Не самое подходящее это место, чтобы привезти сюда молодую жену! Старый Том Дакворт когда-то был моряком, а когда распрощался с морями-океанами, стал жить сбором обломков на берегу. На ближнем конце побережья, в самой высокой его точке, он построил хижину, рыбачил в океане и в проливе подбирал обломки с потерпевших крушение кораблей, каких в бурную погоду находилось немало. Растил небольшой сад, держал коз, свиней и птицу. И существовал в безмятежном одиночестве, что твой Александр Селкирк[52].

Один-два раза в году, однако, он пересекал на лодке десятимильный пролив, чтобы закупить в ближайшем городе провизию.

Во время очередной вылазки ему случайно попалась на глаза одна немолодая женщина.

Джейн (ее девичьей фамилии я не знаю) полжизни прослужила учительницей в местной школе, но недавно по решению школьного совета была вынуждена уступить место более молодой, соответствующей современным запросам претендентке. Ей пришлось выживать на собственные средства, каковые были близки к нулю, так как в силу неспособности или из принципа в долги она не влезала.

Том сделал предложение, Джейн его приняла, и вот уже десять лет они жили вместе, довольные всем вокруг и друг другом.

Том пристроил к своему жилищу из старого корабельного леса еще две комнаты и обнес его оградой в пять футов высотой, на те же пять футов врытой в песок, чтобы она служила защитой от штормовых волн. Ограждение составляло в поперечнике около сорока футов, для свиней имелся хлев, козы и птица бродили на воле.

Как-то я провела лето в Этрета[53], на нормандском побережье, где раньше мастерили хижины рыбаков из перевернутых лодок: по бокам пробиты окошки, в одном конце торчит дымовая труба, в другом проделана дыра, служащая дверью. С них написаны сотни картин, но творение Тома Дакворта было живописней их всех, вместе взятых. Внутри стараниями Джейн поддерживалась безупречная чистота; в дополнение к прочей домашней работе хозяйка изготовила множество полезных вязаных вещей.

Общий возраст супругов превышал, наверное, сто двадцать лет; здоровье у них было хорошее, нравы самые добрые. Детей у пары не было, и обоих, похоже, это печалило.

Сперва Дакворты робели, но потом мы узнали их лучше. Вы можете подумать, будто узнавать было, в сущности, нечего, но в натурах отшельников кроются такие неисследованные глубины, которые иным людям даже не снились. Они видят, мыслят и действуют по-особому, и, общаясь с ними, то и дело обнаруживаешь скрытые на дне души сокровища.

Все три дня, пока мы исследовали остров, стоянка нашего плавучего дома находилась у сада Даквортов. Вокруг не было ничего, кроме воды, песка и неба, – полнейшее однообразие и безлюдье. Но я почувствовала к нему вкус, и Тайлер, судя по всему, тоже.

В последний день мы вдвоем, оба любители ходить пешком, совершили прогулку на дальний конец острова и обратно – ни много ни мало двадцать пять миль. К моменту возвращения мы уже знали друг о друге довольно много, хотя, как было сказано, между нами ничего не произошло. Единственным нашим открытием стала еще одна хижина, или лачужка, которая стояла на пригорке среди прибрежных болот, составляющих южную оконечность острова. Там никто не жил.

– Для отшельника просто находка! – заметил Тайлер.

Воротившись, мы узнали от Даквортов, что, по преданию, там жил много лет беглый негр-душегуб, а ныне, вероятно, водятся привидения. Ну вот, мы все же добрались до цели нашего путешествия!

Но милых стариков Плезансов уже тянуло в Филадельфию, и все согласились считать, что Джек выиграл свои сигареты. Чтобы выяснить, существует ли сверхъестественное, нужно было повторить двадцатипятимильный путь и переночевать в лачуге, и мы посчитали эту цену слишком высокой. По поводу призрака у нас так и не сложилось никакого мнения.

На обратном пути, в Бофорте[54], мы получили свою корреспонденцию, и Тайлер, ознакомившись с ней, сказал, что должен нас покинуть и вернуться домой поездом.

– Надеюсь, Марта, – сказал он, прощаясь со мной за руку (мы уже обращались друг к другу по имени), – мы скоро опять встретимся и придем к более определенным заключениям.

– По поводу происхождения зла? – задала я бесхитростный вопрос.

На миг я присмотрелась к нему, но солнце светило мне в глаза, и было трудно сказать, мелькнуло ли на лице Тайлера прежнее примечательное выражение.

– Насколько я могу судить, – ответил он, немного помолчав, – общение с тобой приносит исключительно добро.

Это был умный поворот темы, и теперь во взгляде Тайлера читалась детская невинность. Тофам, широкоплечий и широколицый, опираясь спиной на перила, со счастливым видом дымил сигарой неподалеку. Он собирался остаться на судне до конца. Джек, получивший отказ, внезапно решил присоединиться к Тайлеру, и Энн Марло безмятежно наблюдала за тем, как сгружали на берег два его сундучища и четыре чемодана. Позднее она вышла за Филипа Брэмвелла, пятидесятилетнего банкира.

В последние дни путешествия наши с Тофамом взаимоотношения оставались прежними. В Бостоне я узнала, что преподобный Натаниэль Тайлер отказался от пасторской должности и собирается на несколько лет в Европу и – это главное – в Палестину.

Я поразмыслила об этих новостях, но ничего из них не извлекла. Несколько раз Тайлер мне снился, и сны, что со мной нечасто случается, бывали удивительно живыми. В них мы ехали куда-то с большой скоростью, я неохотно, а он – горя желанием. Мы ни разу не добрались до цели.

На этом и заканчивается пролог (назовем это так). Через два года я вернулась на Тертин-Майл-Бич, в одиночку и никого не посвящая в свои намерения.

5

Мало того что я никому, даже Тофаму, не рассказала про свою поездку, – я и самой себе не могла внятно объяснить, для чего затеяла это предприятие. Если у вас мелькнула мысль, будто здесь имело место какое-то гипнотическое воздействие, немедленно ее отбросьте.

Я упоминала уже, что в роду у меня были ведьмы. Внешним мотивом была сильная потребность в уединении. Многим красивым и обеспеченным женщинам из общества, пресытившимся светскими развлечениями, знакомо это чувство. Вспоминая бесконечный пустой берег, я испытывала тягу, которой в конце концов не смогла противиться.

Я не догадывалась, что отсутствие людей вокруг не гарантирует одиночества. Напротив, ты можешь очутиться в среде, по сравнению с которой Нью-Йорк или Лондон покажутся пустыней. Ведь память и воображение остаются при нас. Птицы, что кричат над головой или ковыляют вразвалочку вдоль береговой кромки; причудливые изгибы кипарисовых стволов; шелест песколюба на ветру; мерный шум прибоя; мертвая безбрежность песков – все это препятствует одиночеству (если понимать его как свободу от мыслей). Нас снова затягивает в водоворот.

Я собралась провести месяц на Тертин-Майл-Бич и послала Даквортам записку с просьбой меня приютить и датой прибытия. Я была уверена, что они не откажут, но на всякий случай приготовилась расположиться под открытым небом: погода стояла теплая, а я человек тертый.

Я послала деньги в уплату за питание и ночлег. При мне были сундук, полный разных необходимых вещей, велосипед (бесцепный)[55] и револьвер. Последний я прихватила не для самозащиты, а для развлечения: я неплохо стреляю и собиралась попрактиковаться на чайках.

Сойдя с поезда, я протряслась сорок миль в телеге по разбитой дороге, а потом, не встретившись, вопреки ожиданию, с Даквортом, была вынуждена договориться с местным собирателем моллюсков о переправе через пролив. Он объяснил, почему не явился Дакворт: бедняга утонул прошлой зимой во время жуткого шторма. Однако Джейн, сообщил перевозчик, по-прежнему там, и вроде бы с ней живет какая-то «девчонка».

Когда плоскодонка уткнулась носом в ил у тонкой сваи пристани Даквортов, солнце уже клонилось к закату. Джейн меня ожидала: нашу лодку она заметила издалека. Она не рассыпалась в приветствиях, но крепкое пожатие ее худой морщинистой руки говорило о сдержанной радости. Я спросила, не поможет ли нам молодая женщина дотащить сундук.

– Какая женщина? – вытаращилась на меня Джейн.

Тут калитка распахнулась, и по дорожке затопало дитя лет четырех. Я все поняла.

Собиратель моллюсков взвалил на свои костлявые плечи сундук и поковылял вперед. Джейн уже приготовила мне комнату, а утомленному рыбаку дала подкрепиться куском свинины и тушеными бобами. Я глянула в кривоватое зеркало, прошлась расческой по распущенным волосам, сменила дорожный костюм на вязаную кофту и просторные бриджи, в которых собиралась ходить здесь, в глуши, и проследовала в кухню, соединенную с гостиной, на, как говорила Джейн, чайную церемонию.

Девочка все время стояла между моих коленей и смотрела мне прямо в лицо. Она потянулась ко мне с первой минуты, завороженная водопадом черных волос. Когда я спросила, как ее зовут, девочка выпятила губы и произнесла что-то вроде «Пуха». Джейн объяснила:

– Я назвала ее Пердита[56]; она потерялась в волнах, и мой Том тоже потерялся, когда ее спасал.

Девочка была крепенькая, с густыми золотистыми волосами, подстриженными как у пажа четырнадцатого века.

Моя комната находилась со стороны моря, и я уже успела увидеть в окне шпангоут[57] погибшей шхуны, глубоко засевшей в песке за линией прибоя. Джейн поведала мне ее историю, но не в связном виде, а урывками, понемногу за день. Сильный ветер («Том называл его ураганом, а уж он-то знал, о чем говорит») дул два дня, а к вечеру третьего показалось судно, которое несло прямо к берегу. От мачт уцелели одни обломки, и на борту, как выяснилось, не было ни души.

Когда судно ударилось о грунт, ветер стих, словно в нем больше не было нужды. Вода стояла слишком высоко, чтобы добираться до шхуны вброд; облака разошлись, наступила полночь, и с неба лила сияние полная луна.

Старики стояли и всматривались, и тут Джейн почудилось, будто с палубы доносится детский плач. Наконец и Том стал что-то различать среди шума прибоя. Он принес свой старый бинокль, но на палубе ничего не заметил. Виднелось только название судна, выведенное белыми буквами ближе к носу: «Джейн – Новый Орлеан».

– И Том глядит на меня, – рассказывала старуха, – и говорит: «Джейн, а ведь то ребенок плачет! Похоже, Господь посылает нам наконец дитя!» А уж когда ему пришла эта мысль, удерживать его, мисс Клемм, было бесполезно. «Прилив спадает, – говорит, – и волны успокаиваются; я должен достать ребенка!»

Крепкий старый мореход схватил спасательный пояс и швартов[58], забросил конец на причальный столб и ступил в воду. Полосу бурунов Том миновал благополучно и двинулся к шхуне. Его то и дело накрывало с головой, Джейн успевала уже потерять надежду, однако он выныривал снова.

Но когда Том приблизился к лежавшему на боку судну, мощная волна захлестнула палубу и увлекла за собой какой-то предмет. Это был плот, наскоро сооруженный из тяжелых брусьев, и к нему был привязан ребенок. Угол плота, поднявшегося на гребень волны, ударил Тома Дакворта по голове. Бросившись вперед, Джейн поймала в бурунной пене плот с еще живым ребенком и мертвое тело своего мужа.

Побережье коварно, и такие истории здесь, наверное, не редкость. Она проста – и в то же время как драматична! Джейн не обладала ни темпераментом, ни подобающим случаю красноречием. Катастрофу она описала в самых простых словах, без жестов, без восклицаний, продолжая вязать или помешивать еду в кастрюле. Не было никого, кто посочувствовал бы ее горю, – только грохотал прибой, кричали чайки и выглядывала в просвет облаков луна.

Джейн вытащила тело на берег, отнесла ребенка в хижину, накормила и обогрела. На следующий день прибыли люди с материка.

– Ненавидеть девочку было не за что, она ни в чем не виновата, и я к ней привязалась, – объяснила Джейн. Дитя послано ей в замену тому, кого у нее забрал Господь. Так она истолковала происшедшее. Не особенно красивая, девочка, однако, была подвижной, веселой, любвеобильной, и присмотр за ней отвлекал Джейн от мрачных мыслей.

– С ней мне не так одиноко, – заключила она.

6

Распорядок жизни у меня установился сразу. Песок был плотный и пружинистый, в самый раз для велосипедных прогулок. Для сентября погода стояла теплая. Остров был в полном моем распоряжении, чужие там никогда не появлялись. Перед завтраком я совершала велосипедную прогулку, восемь-десять миль по берегу, потом купалась, причем купальным костюмом себя не обременяла. Поплавав, я снова седлала велосипед и летала на нем, как на метле, пока не обсохну.

Как же это бодрило тело и дух! Ни один прирожденный дикарь не испытал бы и десятой доли моего удовольствия. Единственными моими спутниками были солнце, море, песок и чайки. Накинув на шею длинный венок из водорослей, я пускалась с места в карьер, а пряди волос и водоросли летели за мной, как грива. Природа, казалось, приветствовала эту раскованность и говорила с улыбкой: «Ну, вот она и вернулась, прежняя шалунья!»

Любят же люди оковывать друг друга цепями!

После завтрака, покончив со стиркой (я помогала Джейн, хотя она была против), я грелась на солнце, играла с Пердитой, кормила свиней и кур, забавлялась с козой. А часа через два приторачивала к поясу узелок с ланчем, снова прыгала в седло и не возвращалась до самого вечера. Спешившись, принимала солнечные и воздушные, а временами и морские ванны, одежду же обычно накидывала не раньше, чем приходило время возвращаться.

Через несколько дней я покрылась с головы до ног золотистым загаром и стала походить на индианку.

Почему бы не жить так и дальше? Мысль о возвращении в Бостон была невыносима! Я полностью слилась с природой.

Однажды вечером, когда Пердита уже спала в кроватке, мы с Джейн сидели у очага, где пылал подобранный на берегу лес. Все было тихо, только глухо и негромко шумел прибой, и тут откуда-то издалека до меня долетел странный вибрирующий звук. Джейн слегка пошевелилась, однако не оторвала глаз от вязанья. Звук повторился.