В сущности, Бонампак нашли сборщики чикле. Весной 1946 года один из опытных предводителей чиклерос, американец Карл Фрей, добрался со своим помощником Джоном Баурном (оба находились на службе у известной «Юнайтед фрут компани») до реки Лаканхи. Их проводником был индейский сборщик Акасио Чан. Индеец показал Фрею остатки каменного города, которые он в свое время нашел в долине Лаканхи. Для Чана, разумеется, килограмм чикле имел большую цену, чем город его предков. Но Фрей тщательно осмотрел объекты и индейском городе посреди джунглей; его приятель Баурн затем столь же тщательно зарисовал все здания города, кроме одного. Так случилось, что крупнейшую индейскую галерею Америки открыл уже позднее коллега Фрея Джайлс Хили, тоже служащий «Юнайтед фрут», который, основываясь на сообщениях Фрея, спустя несколько недель посетил этот дотоле неизвестный майский город. Хили, уже до этого нашедший в лакандонских дебрях развалины нескольких других индейских городов, например Ошлахунтуна на реке Святого Петра, заглянул во все здания Бонампака и даже вошел в последнее из них, казалось бы наименее достопримечательное, которое Фрей забыл посетить, а Баурн не зарисовал.

Хилл вошел, зажег электрический фонарь и увидел чудо. Двенадцать стен трех небольших помещений здания были покрыты расположенными в две полосы друг над другом прекрасными фресками, на которых была изображена вся жизнь этого города. А я видел превосходные копии бонампакских фресок выполненные мексиканским художником Аугустином Вильягра Калети, на выставке мекскиканского искусства в Варшаве. Но прошло еще долгих пять лет, прежде чем я оказался в непосредственной близости от оригиналов - на самом краю Лакандонских джунглей. Когда я готовился к своему центральноамериканскому путешествию, мне казалось, что посетить Бонампак будет совсем просто: на пароходе я доплыву из селения Теносике, где железная дорога пересекает Усумасинту, до того места, которое называется Пико-де-Оро, а оттуда доберусь на каноэ против течения реки Лаканхи до самого Бонампака.

Но у меня, конечно, нет ни парохода, ни другого вида транспорта. Когда в Мехико я окончательно уточнял свой путевой план, Давалос Уртадо, человек, который вычистил «Колодец смерти», обратил мое внимание на то, что из городка Теносике раз в месяц вылетает в Лакандонские леса самолет, чтобы доставить припасы двум людям, которым доверено охранять бонампакские памятники не только от назойливых джунглей, но и от банд авантюристов, специализировавшихся на ограблении и тайном вывозе майяских памятников.

Хотя в транспортном самолете никогда не бывает лишнего места, мои друзья в Мехико устроили так, что мне была предоставлена возможность посетить область девственного леса и провести на развалинах индейского города и среди современных лакандонских индейцев месяц до прибытия следующего самолета.

Дата отправления была точно определена еще в Мехико. Я приурочил к этой дате свое посещение Паленке, откуда мог по телефону связаться с аэродромом в Теносике. Звоню в первый же вечер: «Очень сожалеем, но над лесом дождь. Посадочная площадка в Бонампаке совершенно размокла». Звоню во второй вечер: «По-прежнему идет дождь, может быть, маньяна (что значит завтра)». На третий вечер опять маньяна. Через четыре дня я капитулировал. Так один из трех городов майя, славящихся своей росписью, ускользнул от меня.

С бонампакскими фресками я знаком пока лишь по превосходным копиям Аугустина Вильягры. Читаю эти фрески так же, как майяские иероглифические надписи, слева направо. Каждое из трех помещений святилища рассказывает самостоятельную историю. В первом изображены приготовления к танцу в честь бога земли. Второе представляет нападение воинов на маленькую деревню, пленение ее жителей и суд над пленниками. В третьем - большой танцевальный праздник. Настенные росписи майяского Бонампака выполнены той же техникой, какой работали европейские художники. На мокрый грунт майяский мастер наносил светлой, а кое-где черной краской контуры рисунка, очевидно по заранее подготовленному эскизу. Потом они заполнялись еще десятью красками.

Фрески, украшающие «Храм воинов» и «Храм ягуаров» в Чичен-Ице, были созданы значительно позже. Их творцы рассказывают восхищенному посетителю и о торжествах, и о повседневной жизни майя на северном Юкатане.

Первая большая настенная картина, которую я увидел в Чичен-Ице в «Храме воинов», изображает морскую битву. Другая битва - яростное нападение тольтекских воинов на майяскую деревню - представлена на обширной настенной росписи в «Храме ягуаров». Тольтекских завоевателей контратакуют, защищаясь большими щитами, воины деревни. В стенах хижины укрылись майяские женщины, одна из них горько плачет… А за спинами побеждающих мексиканцев поднимается могучий змей, вероятно покровитель воинов - божественный Кецалькоатль.

Но больше всего в чичен-ицком «Храме воинов» мне понравилась фреска с необычайно мирной тематикой. Эта фреска изображает жизнь простой юкатанской прибрежной деревни, ее покрытые соломой хижины, ее обитателей - женщину, стирающую платье на морском берегу, еще нескольких беседующих женщин, мужчину, который несет на спине тяжелый груз, а главным образом, рыбаков, ибо жители этой прибрежной деревни, несомненно, добывали себе пропитание рыболовством. Рыбаки плавают по морю в прочных каноэ, сделанных из одного куска дерева, - по трое в каждом, вокруг них в воде видны рыбы, черепахи и крабы. А из деревенского храма опять-таки выступает «Пернатый змей», дабы защитить обитателей деревни от всякого зла. Каким спокойствием, каким благоденствием дышит эта картина!

Фрески времен Древнего царства, сохранившиеся в Бонампаке, представляют первый этап развития майяской живописи. Настенные росписи периода Нового царства, с которыми я познакомился в Чичен-Ице, характеризуют второй этап. Для знакомства с третьим этапом я приехал сюда, в Тулум. В заключительной фазе истории майяского изобразительного искусства настенная роспись напоминает майяские книги - прославленные кодексы. Тулумские фрески интересны и оригинальны. Но излагать их содержание мне столь же трудно, как некогда в школе было трудно анализировать сюрреалистические стихотворения. В отличие от своих бонампакских и чичен-ицких предшественников тулумские художники не рассказывают ни о каких конкретных событиях. Тут нет и следа реализма настенных росписей, которыми я восхищался в «Храме воинов». Росписи, украшающие тулумский «Храм фресок» или расположенный неподалеку от него «Храм «Опускающегося бога», носят чисто символический характер и не имеют ничего общего с человеческим земным миром. Хотя я вижу здесь цветы, плоды и початки кукурузы, творцы этой настенной живописи нарисовали их не для того, чтобы изобразить мир, окружающий человека, а для того, чтобы прославить магическую плодородную силу божественной земли.

Тулумские мастера выполнили живописные украшения «Храма фресок» изумительной сине-зеленой краской по черному грунту. Наиболее богатые росписи украшают западную стену святилища. В расположенных друг над другом полосах фресок перед нами проходит необычайно сложный тулумский пантеон. Поэтому уже первый исследователь, описавший грандиозный тулумский парад богов, американский майяолог Холмс смог обозначить отдельных богов всего лишь буквами: бог «А», бог «В», бог «С» и так далее. Однако некоторые изображенные здесь фигуры можно «демаскировать», например мексиканскую Шочикецаль. Задача раскрытия подлинных имен других богов, изображенных на стенах «Храма фресок» (роспись сейчас уже плохо сохранилась, но в нашем распоряжении, к счастью, имеются первоначальные копии Холмса), еще ждет археологических детективов. Наконец, в «Храме фресок» я увидел и штуковую скульптуру «Опускающегося бога» - очевидно, бога заходящего солнца, занимающего в тулумском пантеоне центральное место.

Я прощаюсь с тулумскими фресками и храмом, который их охраняет. На конец своего пребывания в Тулуме я оставил посещение Крипты. Эта совершенно необычная для майяских городов постройка служила в качестве мавзолея. Внутри здания исследователи обнаружили гробницу в форме креста, в четырех концах которого были положены кости животных. В одном конце - кости акулы, в другом - останки ящерицы, в третьем - цапли, в четвертом - игуаны. А посредине, там, где перекладины креста сходятся, были помещены кости человека. Мне кажется, я знаю, кому они принадлежали: «великому человеку» Тулума. И, возможно, как раз тому, о котором я уже несколько раз говорил, могущественному Киничу, властителю с символическим именем - «Солнечный лик».

Он погребен посредине креста, который у майя был символом жизни, жизнедарующей кукурузы, а у испанцев - символом смерти. Но могилой Кинича и даже городом Кинича завоеватели страны майя, тоже пришедшие сюда под эгидой креста так никогда и не завладели. «Великий человек» этого города, «распятый» между костями священных животных, и поныне как бы охраняет в центре диковинной крестообразной усыпальницы свободу своих индейцев, свой город.

Глава 17 ТЕНЬ «ГОВОРЯЩИХ КРЕСТОВ»

В отличие от остальных майяских городов, которые я посетил (единственное исключение представляет совершенно нетипичный Цибильчальтун), Тулум продолжал жить и после смерти Кинича. Правда, впоследствии индейцы покинули тулумские дворцы, но город и его прочные крепостные стены сыграли свою роль и позже. К «кресту жизни» Кинича и христианскому «кресту смерти» они присоединили еще свой собственный символ - три майяских креста, тень которых до сих пор осеняет древний Тулум.

Я снова вспоминаю наше маленькое приключение на тулумском «аэродроме». Враждебно настроенную коровенку увели с посадочной площадки дети единственного местного жителя - индейца майя, носящего (в отличие от большинства остальных индейцев в Кинтана-Роо) уже испанское имя. Он называет себя Хуаном. Рыбак, а при случае гид по развалинам индейского города живет здесь с женой и пятью любознательными ребятишками. Его родственники и еще несколько сотен индейцев майя живут в деревне, лежащей отсюда на запад в нескольких часах езди. Деревня тоже называется Тулум.

Потомок коренных обитателей древнего Тулума выглядит, как все остальные индейцы в Кинтана-Роо. Он носит эш - хлопчатобумажные белые штаны и белую рубаху, на ногах - шанапкеуэль, сандалии из оленьей кожи. Жена его носит уипиль - рубаху с короткими рукавами и пик - простую белую юбку. В торжественных случаях жена Хуана надевает огромные кольцеобразные серьги из чистого золота. Но таких торжественных случаев у здешних майя бывает не слишком много. Важнейший из них - свадьба. Местные индейцы женятся очень рано. Хуан женился в 17 лет, его жене было 15 лет.

Хуан - рыбак, ловит он и морских черепах. Здешние индейцы обычно пользуются для рыбной ловли простыми сетями, а раньше, говорят, охотились на рыбу и с гарпунами. Но даже в семье рыбака Хуана основную часть пропитания по прежнему составляет кукуруза, главным образом в виде известных тортилий - кукурузных лепешек. Утром местные индейцы пьют посоле - напиток, приготовляемый из кукурузной муки и теплой воды, иногда подслащенный каплей меда. Кукурузное поле, как правило, создается на куске земли, отнятом у сельвы. В ноябре или декабре с участка будущего поля индейцы вырубают мачете мелкие кустарники. Большие деревья они оставляют до конца сухого сезона (май), потом поджигают высохшие, как трут, стволы, ждут, пока будущее поле окропит первый дождь, и только тогда сажают кукурузу.

Ткани и керамику, которые раньше каждая индейская семья изготовляла сама, теперь индейцы приобретают у мексиканских торговцев. Ручным способом они изготовляют только ак - корзины из лиан, в которых переносят с кукурузного поля собранное зерно.

Хуан, страж древнего Тулума, немногочисленные жители современного Тулума, а также индейцы из нескольких других деревень внутри полуострова называют себя «майя Чан-Санта-Крус». Но белые, которые сюда изредка заглядывают, называют их по-испански «индиос сублевадос», или «мятежные индейцы». Современные тулумские индейцы, разумеется, не участвуют ни в каких мятежах, ни в каких восстаниях. Но их отцы, деды и прадеды подняли самое большое индейское восстание во всей истории современной Америки (его называли войной рас), восстание, начавшееся именно здесь, в Кинтана-Роо.

Произошло это так. Кинтана-Роо до конца XVIII века жил совершенно независимо от новоявленных хозяев Нового Света. Время от времени белые пытались закрепиться хотя бы на побережье. Хроники упоминают о карательной экспедиции против местного майяского вождя Эк-Боша, «провинившегося» тем, что он захватил испанскую каравеллу, которая пыталась подобраться к индейским городам на востоке Кинтана-Роо. Еще одну экспедицию в эту область в 1602 году возглавил Амбросио де Аргельес. Но вблизи берега он по случайному стечению обстоятельств столкнулся с английскими пиратами, считавшими прибрежные воды Кинтана-Роо своим владением. Пираты напали на карательную экспедицию, а испанцы предпочли капитулировать, без боя отдав пиратам корабль, оружие и весь груз. За это флибустьеры сохранили испанцам жизнь.

Мексиканские креолы вновь начали проникать в эту малярийную индейскую страну лишь в первой половине XIX века. Сначала кое-кто приходил сюда и одиночку, затем вдвоем-втроем, а вскоре в Кинтана-Роо отважно отправляются уже целые экспедиции сборщиков ценной чикле. Но это продолжалось недолго. Потому что вдруг здесь произошло чудо. Чудо, аналогов которому нет в самых фантастических индейских легендах.

В одной из местных деревень, носившей название Чан, человеческим голосом заговорил крест, христианский крест, вырезанный из ствола огромного дерева. И этот христианский крест, Санта-Крус, который благодаря сходству с майяской символикой даже вместе со своим испанским названием вошел в круг языческих представлений индейцев, повелел: «Поднимитесь на великую священную войну против белых! Прогоните их от границ, от берегов Кинтана-Роо. Соединитесь со своими братьями на Юкатане и перенесите священную войну и туда. Верный крест вас будет сопровождать…»

Не знаю, с помощью какого волшебства заговорил крест в деревне Чан. Но несомненно одно: в 1847 году майя из Кинтана-Роо действительно напали на белых, затем восстание распространилось по всему Юкатану, и в течение нескольких лет этой обширной территории был возвращен чисто индейский характер. А крест, о котором мне рассказывал в Тулуме старый Хуан, стал основой их чрезвычайно своеобразной революционной религии.

Впоследствии «говорящий крест» из Чана еще несколько раз вмешивался в судьбу майя. Пророчествовал, предсказывал, советовал, отдавал военные приказы, и наконец распорядился, чтобы ему - кресту - было построено в Чане большое святилище. Так новая индейская религия обрела свой первый храм. Позднее в нем стояло уже три «говорящих креста».

Богослужения в святилище отправлял первый великий жрец новой религии, одновременно передававший индейцам приказы и советы «святой троицы говорящих крестов». Эти приказы были отнюдь не глупыми. Кресты, например, призывали сублевадос обратиться за оружием к англичанам, владевшим соседним Британским Гондурасом, и те действительно не отказались поставить оружие индейской республике. И вместе с тем на международных форумах тонко давали понять, что эта независимая индейская территория входит в сферу их влиянии! Тень трех крестов пала затем не только на крупные креольские поместья Юкатане, но нависла и над всей центральноамериканской политикой. Гватемала, Британский Гондурас и в особенности Мексика начали осознавать силу индейского государства, восставшего под знаменем трех крестов.

Могущественная Мексика с жестокой последовательностью посылала против мятежных индейцев свои войска. Борьба еще более усилилась, когда в Мексике захватил власть диктатор Порфирио Диас. Юкатан постепенно начал возвращаться в руки креолов, но территории нынешнего Кинтана-Роо это не коснулось. В 1899 году Диас решил отправить против индейской республики большую карательную экспедицию, во главе которой он поставил опытного генерала Браво. (Кстати, «браво» означает «мужественный».)

Однако «мужественный» генерал потратил три года, чтобы захватить город трех крестов Чан-Санта-Крус. Победа? В учебниках военной истории, пожалуй, это и было бы расценено как победа. Но на самом деле майя вовремя отступили из Чан-Санта-Круса в сельву и ждали, что предпримет генерал.

Он сделал две вещи: без излишней скромности дал завоеванному городу свое имя. С этого момента Чан-Санта-Крус должен был называться Санта-Крус де Браво. Но для индейцев это было еще не самое худшее. Опаснее было другое намерение генерала: он задумал соединить железной дорогой Чан-Санта-Крус, находящийся в глубине территории Кинтана-Роо, с заливом Вознесения. Несмотря на сопротивление свободных индейцев, дорога вскоре была построена. Но едва рабочие успели положить в сельве последние шпалы, в самой Мексике разгорелась великая народная революция. Генерал Браво был отозван, заменен другим генералом, тот - третьим. Нападения индейцев не прекращались, и в 1915 году майя наконец вновь заняли ранее утраченную столицу.

Шла первая половина XX столетия. Сиу, апачи, кечуа, аймара уже давно подчинились новым порядкам. А здесь, вокруг Тулума и на территории Кинтана-Роо, майя опять стали полновластными хозяевами своей страны. Первым делом они разрушили ненавистную железную дорогу, затем разнесли в щепы порт в заливе Вознесения, игравший важную роль в планах захвата индейского государства, и продолжали жить, как им хотелось.

После смерти вождя Чи, который был предводителем индейцев Чан-Санта-Крус в начальный период их борьбы, ими руководил Нох Калан (вождь) Майо. Но не по собственному усмотрению. И он тоже якобы лишь выполнял распоряжения трех говорящих крестов. Мексиканцам, испаноязычным креолам кресты не доверяли. Каждого, кто вступал на землю Кинтана-Роо, они повелевали убивать. В числе тех, кто погиб под тулумской скалой, были и шестеро белых с острова Косумель, чье судно в 1917 году потерпело крушение у здешних берегов. Команда затонувшей шхуны была взята в плен. Среди пленников оказался и мальчик, который вез с собой несколько учебников. Это спасло ему жизнь. Майя хотели, чтобы юный пленник научил их читать и писать.

К англичанам кресты были более милостивы. Время от времени на юг Кинтана-Роо из Британского Гондураса приходили англичане, добывавшие в сельве различные виды ценной древесины. А иногда отваживался проникнуть к окрестности Тулума и какой-нибудь британский сборщик чикле.

Когда началась война святых крестов, Тулум со своими мощными городскими стенами стал важным опорным пунктом мятежных майя. Войска Диаса трижды брали приступом тулумские укрепления, и трижды индейцы изгоняли их из города. С таким же упорством индейцы отгоняли от Тулума майяологов, которые столь же упрямо и столь же безуспешно делали попытки проникнуть туда. Единственными исследователями, на краткое время попавшими сюда еще до восстания, были Стефенс, Казервуд и Кэбот.

В 1895 году к тулумскому пляжу на маленькой яхте подплыл профессор Холмс. Но индейцы заставили его повернуть назад в море. Через 17 лет после безуспешной попытки Холмса в опасные воды Тулума наконец отважилась проникнуть еще одна парусная яхта с путешественниками Хау и Пармилем. Им в самом деле удалось пристать к тулумскому пляжу, но спустя два дня индейцы их прогнали. И только через 80 лет после Стефенса белые впервые получили возможность провести в Тулуме более длительный срок. Это была экспедиция вашингтонского Института Карнеги, которой руководил Сэмюэль Кирклэнд Лотроп. Дело в том, что американских исследователей индейцы принимали за англичан, с которыми жили в мире. Когда члены экспедиции Лотропа высадились под тулумской скалой на берег, путь им преградила многочисленная толпа вооруженных индейцев:

- Предъявите нам письменное разрешение королевы Виктории или погибнете!

Как тут быть? Лотроп выпутался из беды остроумным способом. Он ответил, что королева Виктория умерла, но охранную грамоту для поездки в Тулум выдал ее преемник, новый английский король. Только устно. После этого Лотроп открыл один из множества тюков, вынул из него граммофон с огромной трубой и проиграл перед пораженными слушателями новый английский шлягер. Вокальное выступление Его Величества короля так потрясло индейцев, что они позволили Лотропу и его спутникам остаться на некоторое время в городе. Но за право войти в Тулум Лотропу пришлось заплатить граммофоном и «королевской» пластинкой.

Затем американцы отплыли, граммофон делся бог весть куда, а последняя индейская крепость Тулум и все в Кинтана-Роо продолжали жить свободно.

Только в 1935 году мексиканское правительство дипломатическим путем прекратило состояние войны с мятежными майя. Оно послало самолет за верховным вождем свободных индейцев Майо и его помощником Кочуа (он был прямым наследником майяской династии Кочуа, а именно потомком Накахуна-Кочуа, который в момент прихода испанцев властвовал над территорией, лежащей к югу от Тулума), пригласило их в Мехико, назначило вождю сублевадос генеральское жалованье, выдало ему генеральскую форму, наградило золотыми орденами и предложило индейцам почетный мир. Мир, который завершил 90-летнюю войну рас. Мир, обеспечивавший индейцам полную автономию, собственное правительство, которое по-прежнему должен был возглавлять генерал Майо, а после его смерти - верховный вождь, которого выберут сами индейцы Чан-Санта-Круса.

Вождь Майо умер в 1952 году, и бывшие сублевадос избрали его преемником человека по имени Вега. Того самого белого, который мальчиком попал в плен с командой корабля, разбившегося о тулумские утесы. Белый вождь индейской страны перенес свою резиденцию из Чан-Санта-Круса в городок Чампон, крупнейшее поселение, которое лежит примерно на полпути между Тулумом и прежней столицей мятежников.

Официальной религией свободных индейцев и ныне остается революционный культ трех «говорящих крестов». Кресты тоже были перенесены в Чампон. Но раз в год, если я правильно понял ломаный испанский язык Хуана, кресты переносят в деревню Тулум, где их выставляют в течение целой недели на обозрение. И Хуан со своими детьми проводит святую неделю в «новом» Тулуме. Кстати, он, как все сублевадос, твердо верит, что мирный договор, который в 1935 году вождь Майо подписал в Мехико, принес свободным индейцам победу над Мексикой и над всем миром белых.

Древний Тулум, во время войны рас охранявший индейцев от неприятеля, выполнил свою миссию. Теперь свободные майя со спокойным сердцем могут предоставить его исследователям. Так что мы в полной безопасности миновали ворота города. За вход нам не понадобилось платить его стражам даже граммофоном, как не столь давно пришлось сделать Лотропу.

Столь же легко и беспрепятственно мы с Джоном и Биллом покинули Тулум. День подходит к концу. Мы спускаемся под тулумской скалой к морю. Развешиваем гамаки, чтобы заночевать на пустынном пляже, где нас не будут преследовать назойливые насекомые сельвы. Разбуженные на другой день свежим морским бризом, свертываем свою переносную спальню. Ванную нам заменило море с великолепным легким прибоем, столовую - песок пляжа, утренний чай - несколько кокосов, проданных нам вчера Хуаном. А затем мы возвращаемся на аэродром посреди сельвы и вновь запускаем пропеллер «бичкрафта».

Самолет взлетает почти одновременно с восходом солнца. Первый золотой луч упал на стену дворца. Светает. Снова светает. Ведь как первоначально индейцы называли Тулум? Сама - Рассвет.

Глава 18 В СТРАНУ, ГДЕ ОЖДАЕТСЯ СОЛНЦЕ

Тулум - город Рассвета, город, которым правил властитель по имени Солнечный лик, вне всякого сомнения, был весьма тесно связан с культом золотого солнца и с востоком, той стороной горизонта, откуда солнце приходит. Культ солнца? С ним я уже встречался в истории майя, при изучении их городов. А в Мериде, где началась наша авиационная экспедиция, я познакомился с человеком, который может считаться основоположником учения о майя как о великих почитателях солнца. Этот местный юкатанский автор Хосе Диас Болио утверждает, что майя покинули города Древнего царства и пришли на Юкатан лишь для того, чтобы оказаться поближе к стране, где рождается животворный диск солнца. Древние индейцы, как он считает, верили, что если они будут идти все время на восток, то обязательно найдут это место. А Юкатан, и в особенности Кинтана-Роо, - самая восточная из майяских земель. Потому-то якобы полуостров и был заселен, и здешние изумительные индейские города со всеми их пирамидами и дворцами основаны лишь как величественное приветствие божественному солнцу. Весь Юкатан стал необозримым алтарем под открытым небом - алтарем для молебствий в честь золотого бога.

Так представляет себе дело Диас Болио. Я же знаю одно: сколько майяологов - столько теорий, так или иначе объясняющих, почему были покинуты города классического периода и основная масса майяских племен переместилась на Юкатан. Однако мне известно и то, что Юкатан действительно в своем роде единственное место во всей Центральной Америке, где в течение целого года, день за днем без всякого исключения, можно наблюдать восход, рождение солнечного диска. Это многократно подтверждали многие мои юкатанские друзья.

Но и сюда, на Юкатан, и даже в город Рассвета, город солнечного диска - Тулум, солнце приходит утром, чтобы вечером снова скрыться за горизонтом. И следовательно, если я хочу идти по его золотым стопам и найти место, где рождается сверкающий луч, мне нужно шагать по волнам все дальше и дальше на восток.

К востоку от Тулума простирается уже только море. Лазурное, прекрасное и почти бесконечное. Из его волн выступает несколько микроскопических островков и один настоящий большой остров, самая восточная точка майяского горизонта, самый восточный майяский меридиан и, по представлениям майя, место, самое близкое к солнцу.

Это место, или, точнее, остров, называется Косумель. И возможно, именно благодаря своему положению самой крайней точки оно почиталось центрально американскими индейцами как ни одно другое место майяского мира. Лишь Чичен-Ица своей священной славой могла соперничать с Косумелем.

Но Чичен-Ицу изучает третье или даже четвертое поколение майяологов. А Косумель, где так же, как в Тулуме и во всем Кинтана-Роо, индейцы на долгое время вновь взяли власть в свои руки, известен исследователям майяской культуры весьма поверхностно. Это обстоятельство тоже влекло меня в страну, где рождается солнце.

На Косумеле я побывал дважды. Первый раз в обществе Джона и Билла. Три года спустя я вернулся на солнечный остров и пробыл здесь значительно дольше. Среди местных индейцев я провел чудесное рождество и встретил с ними Новый год. Моим местопребыванием стала окраина единственного крупного косумельского поселения Сан-Мигель на западном берегу острова, неподалеку от единственной естественной его гавани - Калеты.

Посещение Косумеля было интересно для меня и как этнографа. Оно позволило познакомиться с образом жизни тех современных индейцев, которые целиком связаны с морем. Здешние майя ловят дорад (огромных тунцов), барракуд и рыб, чешских названий которых я даже не знаю (макаби, уачинанго, ишкэхиль), а также четыре вида морских черепах (карей, кауамо, которра и чалупа). У южных берегов острова сан-мигельские рыбаки рискуют охотиться на акул.

Итак, современные обитатели Косумеля - индейцы-майя, непосредственные потомки доколумбовых обитателей солнечного острова. В деревне Сан-Мария я даже встретился с членами разветвленного индейского рода, которые в качестве фамилии используют традиционное священное имя Балам - Ягуар.

Но и на Косумель я отправился в первую очередь не за современными индейцами, а за их доколумбовыми предками и в особенности за творениями древних майяских строителей. На простейшей карте, которую мне удалось приобрести в Сан-Мигеле, обозначено около 30 мест острова, где сохранились остатки индейских святилищ. И везде лишь остатки святилищ. А отнюдь не подлинных городов.

Уже во время первого полета над Косумелем, когда наш «бичкрафт» шел низко, над самыми верхушками деревьев, я пытался разглядеть в густых зарослях, покрывающих этот приплюснутый, плоский остров (средняя его высота всего 3 метра над уровнем моря!), какие-нибудь значительные скопления индейских пирамид, индейских святилищ, но всякий раз тщетно. После того как мы приземлились, я несколько раз продирался к ряду небольших косумельских храмов через здешние низкие, но очень густые заросли. Сохранившиеся святилища индейского острова в большинстве своем отличаются чрезвычайной простотой. Они состоят из одного четырехугольного помещения с единственным входом в передней части постройки. И тем не менее эти крошечные храмы, эти маленькие и лишенные всякого эффекта святилища, к тому же находящиеся сейчас в весьма плачевном состоянии, посещали тысячи паломников со всех концов страны майя.

Дело в том, что на Косумеле (майя называли его Ах-Кусамиль-Петеп буквально «Остров ласточек») индейцы майя обращались с молитвами не только к золотому солнцу, но еще и к какой-то весьма важной для них «святой божьем троице». В нее входила Теель Кусам - «Богиня с ногами ласточки», о которой и никогда не слышал ни до, ни после этого. Еще одним косумельским богом был Ахульнеб - «Бог с луком», о котором мне также мало что известно. Но большинство индейцев майя отправлялись на Косумель для того, чтобы поклониться покровительнице острова - богине Ишчель, жене великого бога Ицамны, защитнице женщин, беременности, родов, материнства и женских работ. Большинство паломниц, главным образом будущих матерей, приезжало на остров в день 8 Сип, который был посвящен этой богине в майяском календаре. (Предшествующий день посвящался ее могущественному супругу Ицамне).

Покровительнице острова, помимо десятков скульптур и большинства местных храмов, принадлежал и единственный в майяском мире оракул. При посредничестве жрецов Ишчель предсказывала паломницам будущее.

В каком из здешних полуразрушенных маленьких храмов (современные жители Косумеля называют их лишь по-испански: «Сан-Северо», «Эль Реаль», «Атуа Гранде» и даже «Мирамар»!) находился оракул - я не знаю; но из всех этих памятников меня более всего заинтересовал один, причем решительно не имевший ничего общего с родами, беременностями и всеми теми женскими делами, которыми повелевала Ишчель. До этой индейской постройки я тоже не мог добраться пешком. Низким косумельским «бушем» владеют броненосцы, местные лисицы - оч, коати и маленькие попугаи. Человеку же чрезвычайно трудно проникнуть в глубь острова. Впервые после путешествия по Коацакоалькосу я вновь вынужден воспользоваться лодкой. Но теперь уже предстоит поездка не по заболоченной реке, а по морю, волшебно голубому, но беспокойному и весьма вероломному. Особенно по отношению к тем, кто пришел в страну майя издалека.

В прошлом году четверо экскурсантов, которых сильное течение в проливе между Островом ласточек и Кинтана-Роо отнесло от берегов Косумеля, долгих 4 дня блуждали по морю. А несколько лет тому назад три американских туриста таким же образом потерялись в проливе на целых 14 дней! Когда местные рыбаки наконец нашли их, один из неудачников был мертв.

Я надеюсь, что моей лодке не грозит судьба неосторожных экскурсантов. Меня держит на воде простое рыбачье суденышко с командой из двух человек. Отец и сын, оба майя, знают море куда лучше, чем собственную историю. Но, руководясь сведениями, почерпнутыми из единственного археологического труда, который посвящен, пусть всего лишь частично, Острову ласточек, я совершенно точно определил им цель нашего плавания: маяк у мыса Селараин, на южной оконечности острова.

Там, за маяком, на восточном берегу должны находиться остатки майяского центра, майяское святилище с неясным названием «Пять ворот».

Мы обогнули самую южную оконечность Острова ласточек и оказались в сияющих лучах утреннего солнца, в золотом облаке, парящем над водами. В тот миг я понял: прав Диас Болио или не прав, но именно здесь почитатели солнца - древние майя должны были найти священное место. Ибо здесь полностью осознаешь и глубоко ощущаешь два элемента, две основные стихии: лазурное море и золотое солнце.

Да. Я нахожусь там, куда стремился попасть! Безусловно, здесь и больше нигде, согласно представлениям индейцев, рождается солнце. Здесь, в этом единственном во всей Центральной Америке месте, золотой диск выступает из волн так низко от вас, что, кажется, протяни руку - и дотронешься до него, здесь сверкают, сияют, материализуются его слепящие стрелы. Да, здесь и больше ни в каком другом месте может, должно рождаться солнце!

Говорю своим проводникам - пожалуйста, пристаньте здесь. Но они и сами направляются к берегу. Небольшой маяк на мысе Селараин тоже указывает мне дорогу. Неподалеку от берега я нахожу развалины «Пяти ворот» (я подчеркиваю - развалины, потому что Косумель, по сути дела, сплошные развалины; на этом изолированном острове пока не реставрировано ни одного майяского объекта). И действительно, они обращены к востоку. Солнце, которое минуту назад слепило меня, отражаясь в морских волнах, столь же ярко освещает сейчас древнее строение. Волнение уступает место новому, еще более сильному чувству - удивлению. Такого диковинного здания мне ни разу не доводилось встретить за все время путешествия, которое я предпринял ради разгадки тайн индейских пирамид, тайн индейских, майяских, городов. Построено оно так же, как и другие косумельские храмы: одно помещение с четырехугольной горизонтальной проекцией. Но над центральной частью этого основного святилища надстроен второй этаж, а над ним, как купол римского Пантеона, высятся остатки огромной морской раковины! Возможно, она и в самом деле была куполом. Но почему майяские каменщики и архитекторы использовали при строительстве образ этого, разумеется, весьма обыденного для здешних морей моллюска? Более того, с каждой стороны купола огромную искусственную раковину стерегут еще четыре настоящие морские раковины.

Мексиканский археолог, который пока только один и работал на Косумеле, Мигель Анхель Фернандес опубликовал в качестве иллюстрации к своему сообщению рисунок, где изображено и то, чего в святилище «Пяти ворот» (вопреки своему названию в первом этаже оно имеет единственные врата, другой вход открывает доступ в верхнее помещение) я сейчас уже не вижу. На плоской крыше здания по правой и по левой стороне раковины на этом эскизе Фернандеса выступает шесть остроконечных диковинных шпилей. Другие такие же шпили украшали фронтон здания.

Я снова смотрю на полуразвалившийся храм и на реконструкцию Фернандеса, которую привез с собой, и задаю себе вопрос: для чего все это? Да еще именно здесь? Возможно, Диас Болио не прав. В целом ряде вещей он, конечно, ошибается. Но что говорит карта? Что храм «Пяти ворот», совершенно бесспорно, самое восточное майяское святилище, самый восточный майяский центр вообще. Это конец майяского мира на востоке. По направлению к солнцу! Не подлежит сомнению, что дальше майяским почитателям солнца идти было некуда. И ни в каком другом месте верующий индеец, согласно его представлениям, не мог быть ближе к золотому божеству, чем здесь, где сегодня с раннего утра небесный диск воспаляет и мои непривычные глаза.

Раковина на вершине святилища устремлена в небо, к божественному солнцу. В отличие от создателей некоторых других высоких индейских культур, которые верят, что солнце первоначально жило на небе, а потом спустилось на землю, майя в своих представлениях перевернули историю солнца. Первоначально, утверждают они, Солнце со своей супругой Луной обитали на земле. Однако его супруга -серебряная Луна - была особой весьма легкомысленной. Прошло немного времени, и госпожа Луна наставила золотому богу рога. В конце концов Солнце и Луна покинули землю и ушли на небеса. Здесь Солнце опять сияло в полную силу. Свет же Луны стал менее ярким. Дело в том, что в наказание за измену обманутое божественное Солнце якобы выбило своей неверной супруге один глаз. (А когда на новом местожительстве между супругами происходили ссоры, наступало затмение.)

Хотя майя почитали десятки богов, солнце всегда считалось одним из важнейших. Именно ему приносились человеческие жертвы. Ведь за время своего странствия по небу солнце каждый день смертельно устает. И только человеческая кровь может вернуть золотому богу утраченные силы.

Уважение к солнцу, вскармливаемому человеческой кровью, было у майя весьма глубоким. Ведь сами майяские жрецы именовали себя ах-кинами - «служителями солнца». Служители солнца и построили здесь, в непосредственной близости от места, где рождается солнце, в этой отдаленной точке майяского мира, свое самое удивительное святилище. Фасадом оно обращено к солнцу. И я уверен, что не только фасадом. Я вновь смотрю на диковинную раковину. Куда направлено ее острие? Ну конечно же, прямо в небо, туда, где обитает золотое солнце. Виток спирали, который я замечаю на раковине, вероятно, изображает движение солнца по небу, это вечное рождение и умирание. Два выступа на ракушке, возможно, выражают принцип дуализма - основной принцип философии майя. А шпили, острия на крыше святилища? Они, по-видимому, были всего лишь изображением солнечных лучей, гонцов, которых золотой диск посылает из небесной резиденции к своим земным индейским почитателям. К тому же они имеют, должно быть, и некое отношение к равноденствию.

Этот «Храм морской раковины» и сейчас при хорошей погоде озаряется солнцем. Да, солнце осталось в своей стране. Его храм тоже. А его почитатели? Индейские почитатели солнца?

Глава 19 СЕМЬ САЛАМАНОК И ОДИН МЕРТВЫЙ ТИХО

В первый раз я пролетел над страной, где рождается солнце, задолго до своей поездки к диковинному косумельскому святилищу. Ведь мы с Джоном и Биллом решили, что после посещения Тулума отправимся в путешествие по майяскому времени и пространству, следуя по стопам завоевателей Острова ласточек, по стопам завоевателей всей страны майя.

Итак, мы покидаем тулумский «аэродром», расположенный среди сельвы, и сначала вновь направляемся на север, чтобы пролететь над укреплениями Шельхи. Если Тулум был первым майяским городом, в котором побывал белый человек, то Шельха была первым городом страны майя, захваченным испанскими конкистадорами. Мы кружимся над Шельхой. С самолета она хорошо просматривается. Прилепившийся к неширокому заливу город в свое время действительно должен был считаться отличной гаванью. Отсюда-то и начал знаменитый Монтехо завоевание Кинтана-Роо и всей страны майя.

«Бичкрафт», управляемый автоматическим пилотом, застыл над укреплениями города (по крайней мере мне так казалось), и мы - три члена его экипажа - дружно вспоминаем все, что нам известно о заключительном периоде истории строителей этих городов, периоде, который означал постепенную гибель индейских метрополий и вымирание их обитателей. Прежде всего мы вспомнили главного актера этой драмы - Франсиско де Монтехо. Человек, который уничтожал и грабил майяские города, также, к сожалению, должен занять место в книге о моем странствии за их сокровищами.

Кто такой Франсиско де Монтехо? Профессия: конкистадор, завоеватель майяских городов. Начало деятельности: очень раннее - в Королевстве обеих Индий, как тогда говорилось, появился уже в 1514 году. Поняв, что в Панаме большая удача его не ждет, он перебрался на службу к наместнику Кубы Диего де Веласкесу. А затем покидает Кубу с экспедицией Кортеса, которая впоследствии разграбила столицу ацтеков Теночтитлан. Франсиско де Монтехо при этом уже не присутствовал. В 1519 году Кортес отправил своего образованного, но жестокого друга с мексиканского побережья в Испанию для передачи королю законной пятой части полученной к тому времени добычи от этого грабительского предприятия и для защиты при дворе прав Кортеса на владение завоеванной Мексикой и ее кладами. Посланник Кортеса так хорошо защищал интересы своего господина, что спустя 8 лет король предоставил ему самому право на завоевание страны майя.

Таким образом, экспедиция Монтехо в страну майя могла отправиться в путь. В середине 1527 года 400 солдат под его командованием покинули Испанию. Через несколько недель маленькая флотилия пристала к Эспаньоле, где Монтехо приобрел 53 лошади. А затем корабли с людьми и лошадьми направились прямо к побережью нынешнего Кинтана-Роо, как раз туда, где лежит Шельха, над которой мы сейчас кружим.

Впервые берега Кинтана-Роо Монтехо увидел значительно раньше. В 1517 году к побережью дотоле неизвестной майяской страны отправилась флотилия из трех кораблей, руководимая Эрнандесом де Кордобой. В этих все еще не завоеванных областях испанцы, искали новых рабов для своих поместий на Кубе. Но экспедиция пристала тогда лишь к Женским островам (куда позднее мы тоже хотим отправиться), а затем бросила якорь в Кампечском заливе. «Великий человек» тамошнего города Чампотона Ах-Моч-Ковох прогнал испанцев. Двух белых пленников майя принесли в жертву своим богам, еще несколько испанцев были ранены. Сам Эрнандес де Кордоба получил в бою 33 раны.

Итак, первая экспедиция вернулась на Кубу от берегов страны майя ни с чем.

Однако золотые предметы, которые Эрнандес де Кордоба получил на Женских островах, не давали белым спокойно спать. На следующий год несколько кораблей снова отплыли в том же направлении. Экспедицию на этот раз возглавлял племянник наместника Кубы Хуан де Грихальва. А среди участников экспедиции опять был Франсиско де Монтехо. В первый раз корабли экспедиции бросили якорь по соседству с землей майя, именно тут - у берегов Косумеля.

В пору появления Грихальвы и Монтехо Остров ласточек жил полнокровной жизнью. Кроме паломников, обычно проводивших на острове лишь несколько дней, сотни индейцев обитали здесь постоянно. Косумельские индейцы приняли испанцев значительно дружественней, чем майя Кампечского залива, и остров стал привычной стоянкой для всех последующих испанских экспедиций, направлявшихся к берегам этой части Америки. Через год после Грихальвы в водах Косумеля бросил якорь Кортес. Здесь будущий завоеватель Мексики демонстрирует, на что он способен. Кортес приказал уничтожить статуи -Ахульнеба, Теель Кусам и Ишчель, ради которых майя всей Центральной Америки совершали паломничество на остров, а вместо них установить деревянные кресты.

Среди спутников Кортеса во время его пребывания в стране почитателей солнца был не только Франсиско де Монтехо, бывший одним из его офицеров, но и Херонимо де Агиляр - солдат и в свое время верный служитель Кинича, властителя Тулума. Дело в том, что на Косумеле Кортес прослышал, будто бы на другой стороне пролива, отделявшего побережье Кинтана-Роо от Острова ласточек, в двух майяских городах живут бородатые белые люди, что совершенно необычно для индейцев. Через местных гонцов он послал неведомым белым написанные по-испански письма. Когда Херонимо де Агиляр получил приглашение Кортеса, он попросил Кинича отпустить его. Тот хотя и с тяжелым сердцем, но согласился. Так этот солдат, потерпевший кораблекрушение, ставший рабом, а затем советником властителя, вернулся к соотечественникам и впоследствии сопровождал своего нового командира во время его похода в Мексику.

Но что случилось с товарищем Агиляра - Гонсало де Гереро после тоги, как он покинул Тулум? Он продолжал идти по побережью Кинтана-Роо все дальше на юг, пока не добрался до города Четумаля, властитель которого Начан-Кан принял странного бородатого чужеземца весьма дружелюбно. Он даже даровал ему сан «батаба» - буквально «повелителя воинов» [18], а впоследствии отдал ему в жены свою дочь. Испанский муж индейской принцессы положил начало первому на Американском континенте индейско-европейскому брачному союзу и стал отцом первых метисов континентальной Америки. В майяском городе и майяской семье бывший испанский солдат, завоеванный завоеватель, побежденный победитель, чувствовал себя превосходно. И когда земляки Гереро прислали ему приглашение вернуться, он отказался и объяснил почему: «У меня тут жена, трое детей, как я могу их покинуть? На лице моем татуировка, губы проколоты, в ушах кольца…» И он остался в Четумале.

Позднее Кортес со своими людьми покинул Косумель. Но самый упорный участник его знаменитой экспедиции через 9 лет снова, в третий раз, вернулся ни Остров ласточек. Это был Франсиско де Монтехо, ныне равный в своих правах и власти Кортесу, с которым он мечтал сравняться и деяниями. На гостеприимном Косумеле экспедиция Монтехо пробыла всего 4 дня. Затем новоиспеченный конкистадор переправился на противоположный берег и здесь, по соседству «Шельхой, основал первый испанский город в стране майя. Он назвал его Саламанка-де-Шельха. Ведь в Испании родным городом Монтехо была Саламанка.

Основателю американской Саламанки тогда, по сути дела, повезло. На материке он встретился со своим единственным майяским другом, «великим человеком» Косумеля Ах-Наум-Патом, который переправился через пролив, чтобы с еще 400 обитателями Острова ласточек проводить сестру, выходившую замуж за правителя одного из местных прибрежных городов.

Итак, благодаря дружеской помощи и защите Ах-Наум-Пата Монтехо основал Саламанку, оставил в ней и в расположенном неподалеку от нее индейском городе Пполе довольно многочисленный гарнизон - более 120 человек - и, руководствуясь советами косумельского властителя, с остатком войска продолжал продвигаться на север. Он посетил Мочи, Кониль и близ Чаваки впервые вступил битву с майя, преградившими ему дальнейший путь. Еще одно сражение - уже с большим успехом - Монтехо провел у города Аке.

Так постепенно Монтехо овладел десятками прекрасных майяских городов. Но его не интересовали святилища и дворцы, он искал золото. И не находил его. В то время как Кортес в Мексике захватил фантастические сокровища, в то время несколькими годами позже Писарро, уничтожившему другую великую индейскую культуру, властитель Перу инка Атауальпа предложил за свою жизнь зал, битком набитый золотом, конкистадор Монтехо завоевывал лишь диковинные города с диковинными дворцами, храмами, каменными статуями. За стихи майяских поэтов он не мог надеяться получить золото. И он старался хотя бы продать землякам - испанцам на Кубе и Гаити - жителей завоеванных городов. Современник Монтехо, свидетель его деяний, священник Бартоломео де лас Касас в труде «Наикратчайшее сообщение об опустошении индейских земель и истреблении их жителей» описывает, какие сделки заключал Монтехо и за какую цену продавал своих пленников: «Из всех индейцев именно обитатели этой провинции [т.е. майя. - М. С.] были самыми развитыми. Сей тиран [Монтехо] с тремястами людей начал вести войну против невинных, в собственной отчизне живущих, никому вреда не чинящих туземцев, чем вызвал гибель несметного множества народа. А поелику в крае сем отсутствует золото (ежели бы оное было, короткий конец в рудниках ожидал бы здешних жителей), дабы все-таки извлечь золото из тел и душ их, за которые Иисус Христос смерть принял, он всех, у кого не отнял жизнь, сделал рабами и наполнял ими корабли, приведенные в места сии молвой и слухами, и наполненные отсылал, выменивая индиан на вино, на оливковое масло, на уксус, на солонину, на одежду, на лошадей и на все прочее, что, по его суждению и разумению, может кому-либо быть потребно. Он предлагал выбор из пятидесяти или ста дев, и ту, которая иных затмевала, выменивал на самый малый бочонок вина, оливкового масла или уксуса либо на солонину и такой же выбор предлагал из трехсот или двухсот достойных юношей. И случалось, что отрока, бывшего, по всей видимости, сыном вождя, отдавали за круг сыра, а сотню человек - за коня…»

Своей невероятной жестокостью Монтехо превзошел остальных конкистадоров. Мне было бы неприятно рисовать подробности его внушающего ужас правления. В большей степени меня интересует вопрос, отчего этот образованный и галантный рыцарь свирепствовал в миролюбивых майяских городах как варвар, как массовый убийца, как палач, опустошая целые индейские области. Может быть, и в самом деле оттого, что, когда он после стольких лет приготовлений вступил наконец в «свою» часть Америки, ему так и не удалось найти золотые клады, которые, как он верил, должны были его здесь ожидать. А возможно, и оттого, что он, несмотря на невероятное упорство, не обрел даже славы, к которой стремился еще больше, чем к золоту, не сумел встать в один ряд с Кортесом и другими завоевателями Америки, вызывавшими в ту эпоху всеобщее восхищение. Однако во время кровавого похода Монтехо умирали не только майя, но и белые. И через несколько месяцев Монтехо осознал, что ему придется покинуть страну, где он пролил столько крови и совершил столько варварских преступлений, иначе индейцы заметят, что их палач остался почти один, без охраны. Он отдал приказ об отступлении и быстрым маршем двинулся к своей единственной базе - Саламанке-де-Шельха. Из нескольких десятков солдат, которых он здесь оставил, Монтехо застал в живых лишь двенадцать. А испанский гарнизон в Пполе майя перебили до последнего человека.

В конце концов Монтехо решил, по крайней мере на время, покинуть страну майя, которой он безуспешно пытался овладеть. В Саламанке-де-Шельха он оставил своего заместителя Давилу с несколькими десятками солдат, но вскоре тот покинул прежний лагерь и неподалеку от него основал новый испанский город, названный в честь Монтехо опять-таки Саламанкой (на этот раз Саламанкой-де-Шаманха). Монтехо сел на корабль и отправился на север, к острову Канкуэн, а потом вдоль северного Юкатана и Табаско в гавань Веракрус. Оттуда он добрался до Мехико, чтобы просить завоевателя ацтекской империи Кортеса о помощи, необходимой для победы над майя.

Наш «бичкрафт» летит тем же путем. Внизу мы опять видим невообразимо синее море, а затем длинную узкую песчаную полосу - волшебный остров Канкуэн. Но мы не приземлимся на нем, так как приземлиться здесь негде, хотя для меня этот затерянный в Карибском море остров мог бы представить интерес. (Дело в том, что в центре острова Холмс некогда нашел остатки маленькою майяского города.) Миновав Канкуэн, летим над Женскими островами. На северном побережье главного, вытянутого в длину известнякового острова я вижу почти мертвую гавань Долорес, когда-то известную стоянку карибских флибустьеров. У южного побережья замечаю прекрасно сохранившееся майяское здание с низким постаментом, которое - так же как тулумский дворец - высится на крутом утесе самой южной оконечности Женских островов. Я пытаюсь сфотографировать с самолета еще ряд явно уже хуже сохранившихся зданий, лежащих в нескольких сотнях метров от берега. Женские острова тоже были местом паломничества верующих майя. По многочисленным скульптурам богини Ишчель первые испанцы и дали острову его название, удержавшееся до наших дней.

Над высоким зданием на южной оконечности острова мы меняем направление полета. Теперь мы летим на северо-запад; наша ближайшая цель - крайняя оконечность Юкатана, мыс Каточе. А затем мы направляемся прямо в Мериду. Это еще один город, основанный Монтехо. Позднее он стал главным жизненным центром северного Юкатана.

Под крыльями «бичкрафта» вновь убегает плоская земля северной части полуострова, сизалевые плантации, ветряки (их здесь около 15 000), которые черпают воду из артезианских колодцев, время от времени появляется индейская деревенька, всякий раз с прекрасной церковкой в стиле барокко, и наконец под нами Мерида, родная пристань нашего «бичкрафта». А на аэродроме - привычное место для стоянки самолета…

Я был в Мериде уже четырежды. Но, кроме Юкатанского национального музея, университета и Национального археологического и исторического института, пока ничего не видел. Джон и Билл тоже. И мы договариваемся, что хотя бы под конец нашего совместного странствия как следует осмотрим главный город Юкатана. Тем более что Мерида, по сути дела, тоже майяский город. Не только потому, что в предместьях Мериды живет много майя, но прежде всего из-за ее прошлого. Ведь Франсиско де Монтехо, сын первого Франсиско, основал Мериду прямо на месте древнего майяского города Тихо.

Кстати, что стало с Монтехо после того, как он покинул страну майя? От Кортеса он никакой помощи для новой экспедиции не получил. Но зато ему даровали еще один высокий титул: он был назначен правителем Табаско, хотя ранее это звание уже было присвоено другому человеку. Итак, он отправился в Табаско и основал там еще одну, уже третью по счету, Саламанку - Саламанку-де-Шикаланко. А у берегов Лагуны-де-Терминос им была основана четвертая Саламанка - Саламанка Ицамканак. Позднее, однако, в Табаско вернулся первоначальный испанский правитель, сверг Монтехо и посадил его в тюрьму.

Выйдя из заключения, Монтехо вместе со своим сыном Франсиско де Монтехо-младшим попробовал снова завоевать хотя бы то, что на бумаге давно ему принадлежало, - страну майя. Во главе 500 вновь нанятых воинов он вступил с юга на территорию нынешнего штата Кампече и основал его современный главный город - пятую Саламанку (Саламанка-де-Кампече). А оттуда после более чем 10 лет проволочек наконец предпринял попытку захватить самое сердце майяской земли - северный Юкатан, область, где лежали развалины самых блестящих, но к тому времени уже покинутых жителями городов Чичен-Ицы, Ушмаля и Майяпана.