Ведь они служили там, куда все остальные американцы мечтали съездить на отдых. Здесь ярко светит солнце, у ног плещется полинезийское море, чудесные пляжи, красивые женщины, незабываемые гавайские вечера...

...7 декабря 1941 года. Воскресное утро. Адмирал Ямамото не мог выбрать для нападения более подходящего момента. Спали все – от простых матросов до командующего военно-морскими силами.

Высших военачальников на Гавайях к тому времени было двое. Военно-морскими силами Гавайев и всем американским флотом в Тихом океане командовал адмирал X. Киммел. Сухопутные силы американской армии на Гавайях подчинялись генералу Уолтеру Шорту. В тот день их ждал настоящий бой: партия в гольф! В прошлое воскресенье выиграл адмирал Киммел. Сегодня бой закончился трагически, особенно для тех, кем командовали эти люди, одержимые игрой в гольф.

Итак, 7 декабря 1941 года ни офицерам, ни рядовым солдатам, ни тем более экипажам кораблей, стоящих в водах Жемчужной бухты, в гольф сыграть не пришлось. Многие из тех, кто служил на Гавайях, в том числе местные жители, погибли. 7 декабря 1941 года над Жемчужной гаванью появились эскадрильи под командованием капитана Мицуо Фукиды. В первую ударную группу, стартовавшую в 6 часов 45 минут утра, входили два разведывательных самолета, сорок девять штурмовиков-бомбардировщиков, сорок штурмовиков-торпедоносцев, пятьдесят один бомбардировщик и сорок три истребителя, которым было дано задание прикрывать ударную группу.

Вторая «волна» поднялась с авианосцев минут через двадцать: восемьдесят бомбардировщиков, пятьдесят четыре штурмовика и тридцать шесть истребителей. Флот, прикрывали еще тридцать девять самолетов, оставшихся на палубе шести авианосцев армады Нагумо.

По плану Ямамото первый удар по американским кораблям должны были нанести торпедоносцы – ударить по целям, еще не закрытым дымом. Потом наступит очередь бомбардировщиков, а завершат дело истребители. Несмотря на то, что из-за ошибок в сигнализации не удалось осуществить нападение точно по плану, итоги его были настолько внушительными, что и Ямамото, и генерал Тодзио, и токийские «Черные драконы» остались вполне удовлетворены. Более того, американцы не оказали почти никакого сопротивления самолетам первой «волны», так что потери японцев были еще меньше, чем предполагалось.

План Ямамото преследовал четкую цель – уничтожить, потопить, вывести из строя линкоры и авианосцы: только они могли помешать японцам начать экспансию в Тихом океане и на побережье Юго-Восточной Азии. К счастью для американцев и всей зарождавшейся антифашистской коалиции, в тот момент все три тихоокеанских авианосца находились за пределами Пёрл-Харбора: «Лексингтон» с тремя эсминцами был на учении совсем в другой области гавайских вод; «Энтерпрайз» двигался от Пёрл-Харбора к отдаленному острову Уэйк; третий авианосец стоял на ремонте в Калифорнии. Не увидев 7 декабря 1941 года американских авианосцев в Пёрл-Харборе, японские летчики сосредоточили удар на линкорах, выстроившихся, словно на параде, вдоль берегов острова Форд. Остальные корабли японцы сначала вообще проигнорировали.

Первый удар торпедоносца пришелся по «Оклахоме». Из тысячи трехсот пятидесяти человек более четырехсот погибло в трюмах тонущего корабля. В «Западную Вирджинию» попали сразу две торпеды, и здесь уже в первую минуту погибло более ста моряков. «Калифорния» после взрыва торпеды, словно раненая утка, стала крениться на правый борт. В боевой корабль «Теннесси» попали две тысячекилограммовые бомбы, нанесшие ему тяжелейшие повреждения. Однако человеческих жертв на «Теннесси» было мало. По другую сторону острова Форд японцы бомбили сразу же вышедшую из строя «Юту», которую пилоты по ошибке приняли за один из авианосцев, то есть за свою главную цель. В сухом доке ударам фугасных бомб подверглось флагманское судно тихоокеанской флотилии США «Пенсильвания». Летчики пощадили вспомогательные суда, небольшие военные корабли и стоящий на якоре в Пёрл-Харборе плавучий госпиталь военно-морского флота.

Одновременно с Пёрл-Харбором удар был нанесен и по другим военным объектам на Оаху. Например, по аэродрому Уилер-Филд. Небезынтересно, что почти за четыре месяца до этого его командующий подал начальству донесение, в котором описывалось, как легко могут японцы при желании напасть на Гавайи и вывести из строя Пёрл-Харбор. Однако его рапорт, как и многие другие сигналы об опасности, был отправлен в сейф военно-морского министерства в Вашингтоне на вечное хранение.

Одновременно самолеты с изображением восходящего солнца на крыльях бомбили еще один, меньший по размеру аэродром острова Оаху. Но главный удар был нанесен по Пёрл-Харбору, базе американского Тихоокеанского флота. Был уничтожен линкор «Невада». Первая торпеда попала в него в тот момент, когда под звуки национального гимна, исполняемого корабельным оркестром, торжественно поднимали государственный флаг. Эта церемония происходила каждый день в восемь утра. Песня о звездно-полосатом флаге так и не прозвучала до конца. Один из валторнистов, служивший ранее в противовоздушной артиллерии, бросился к орудию и открыл по самолетам стрельбу. Это соло было единственной попыткой защитить «Неваду». От бомбежки в считанные минуты погибло несколько десятков моряков. Капитан каким-то чудом довел «Неваду» до берега мыса Ваипио, где оставшимся в живых удалось спастись с гибнущего линкора. Совсем плохи дела были на «Аризоне», той самой, на которую я ступил с палубы «Эдвенчера», чтобы обойти всю бухту – свидетельницу страшной гавайской трагедии.

На «Аризоне» вопреки всем инструкциям хранился резервный боезапас. Когда японские бомбы попали в этот склад, огромный корабль водоизмещением более тридцати тысяч тонн буквально взлетел на воздух. На «Аризоне» погибли тысяча сто человек – практически весь экипаж, включая его командира контр-адмирала Айзека Кидда.

И все-таки я смог ступить на «Аризону» – часть ее уцелевшего корпуса стала основанием уникального бетонного памятника, – я имею в виду тот самый белый «мост» длиной шестьдесят метров. Я прочел здесь историю этого и других линкоров, посмотрел на фотографии, запечатлевшие гавайский апокалипсис, пробежал глазами списки тех, кто служил на «Аризоне» и задохнулся на глубине нескольких метров на дне бухты.

Стоя над морским кладбищем, я думал о том, кто виноват в их смерти: в гибели всего экипажа «Аризоны» – более тысячи человек, моряков «Невады», «Оклахомы» и других судов, безоружных жителей архипелага, многие из которых тоже стали жертвами вероломного нападения на Гавайи.

Сначала мне, как и всем приезжающим сюда, хотелось во всем винить японцев – к этому взывает и памятник. Но я вспоминаю Японию и японцев. Каждый раз, бывая там, не перестаю восхищаться добросовестностью, трудолюбием и гостеприимством жителей этой страны. Жаль, что именно японский народ был так безжалостно втянут в экспансионистскую авантюру такими безответственными военачальниками, как адмирал Ямамото, военный преступник Тодзио и подобные им милитаристы. Этому даже слишком дисциплинированному народу пришлось кровавой ценой расплачиваться за амбицию своих генералов и адмиралов.

Одно преступление порождает другое, и в конце кровавой огненной цепи, первым звеном которой стали прекрасные Гавайи и Пёрл-Харбор, за несколько мгновений превратившиеся из «последнего рая» в ад, полыхнуло поистине адское атомное пламя. Пеплом легли огромные японские города, от вспышки испарялись человеческие тела. От Гавайев до Хиросимы, от Хиросимы до Бикини горел Тихий океан. Вспыхнул этот огонь на Гавайях, в Пёрл-Харборе, по вине рвущихся к власти офицеров, для которых и не придумать лучшего названия, чем то, которое они дали себе сами, – «черные драконы». У драконов милитаризма ядовитое семя. И все-таки жаль, что впервые взошло оно на прекрасных Гавайях. И горел мир, и умирали люди на Гавайях и во всей Океании.

Нападение на Пёрл-Харбор 7 декабря 1941 года явилось одним из событий, определивших ход мировой истории. О нем написано много работ и исследований. Оценка этого события, сыгравшего важнейшую роль в истории, иногда бывает односторонней: японцы представляются восточными «злыми духами», а американцы – несчастными жертвами вероломной агрессии. Но империалистические, экспансионистские идеи вынашивали не только генерал Тодзио, адмирал Ямамото и банда «Черных драконов». Мечту о власти над миром, основанной на силе и превосходстве в оружии, лелеяли многие деятели во многих странах. В ту роковую для Гавайев минуту, в час «Черных драконов» к ней рвались те, кто стал убийцей тысячи ста ни в чем не повинных парней с «Аризоны», праху которых я приехал поклониться сюда, в Пёрл-Харбор, где стоит обнаженный белый скелет затонувшего судна.

ВОСХОЖДЕНИЕ НА «ГОРУ ЖЕРТВ»

Я направился на юг острова Оаху, чтобы поклониться праху погибших солдат. Оаху, как и все Гавайские острова, вулканического происхождения. Здесь есть несколько потухших вулканов. Самые знаменитые из них – «Алмазная голова» и Коко. Я решил подняться на первый вулкан и заглянуть в его огромный кратер, называемый полинезийцами Пуоваина, что значит «Гора жертв».

Я доехал на автобусе до центра острова – Папаколеи, а к кратеру поднялся пешком. Первым английским и американским колонистам «Гора жертв» напоминала перевернутый вверх дном бокал, поэтому они окрестили ее и до сих пор называют «Бокалом для пунша».

Каким только целям не служил этот широкий кратер мертвого вулкана за последние сто лет! Сначала, во времена гавайского королевства, здесь располагались артиллерийские позиции королевской армии. С этого места, возвышающегося над столицей государства Гонолулу, пушечные батареи должны были обеспечивать его безопасность. Позже, в начале нашего века, кратер «Горы жертв» стал крупным испытательным полигоном.

После нападения японцев на Гавайи и гибели на этом острове тысяч людей гавайский народ предложил американскому правительству похоронить здесь тех, кто так бессмысленно погиб в Пёрл-Харборе. Правительство приняло это предложение, и теперь в кратере на горе, которую задолго до этого местные полинезийцы, словно обладая даром провидения, назвали Пуоваина – «Гора жертв», находится самое крупное военное кладбище во всей Океании.

Прямо скажем, грустная это была прогулка. Куда ни глянь – кругом бесконечные ряды однообразных белых камней с именами погибших. На «Горе жертв» от людей, сражавшихся тогда на Гавайях, остались лишь имена. Иногда и того нет. Первым воином, останки которого были навечно захоронены на «Горе жертв», стал неизвестный солдат, погибший во время нападения на Пёрл-Харбор. С годами к нему присоединилось еще двадцать тысяч человек, павших в боях за Тихий океан.

Я несколько раз приходил на это кладбище, бродил среди бесчисленных рядов небольших каменных памятников. Последний раз я посетил его в День поминовения, когда по традиции на Пуоваину поднимаются гавайцы со всех концов архипелага и украшают могилы цветочными венками из орхидей. Я принес венок и возложил на могилу того, кого я знал: известного журналиста и писателя Эрни Пайла. В качестве военного корреспондента он принимал участие почти во всех боях в Океании и пал смертью храбрых.

В 1969 году гавайцы возвели на этом кладбище мемориал. В первую очередь внимание привлекает галерея – настенное изображение главной битвы в Океании, а также несколько церемониальных лестниц, по обе стороны которых высокие мраморные стены густо исписаны именами восемнадцати тысяч погибших и захороненных здесь воинов.

Самое замечательное и в то же время самое грустное зрелище на «Горе жертв» – это огромное число собирающихся здесь ветеранов войны. В так называемую «белую субботу», в тот момент, когда первый луч утреннего солнца достигает Пуоваины, на кладбище начинают богослужения священники всех религий, представленных на Гавайях. Это даже не богослужение, а воспевание жизни и мира, манифестация против войны. Люди отвергают смерть, напоминающую о себе именами тысяч и тысяч погибших. Правда, не все похороненные тут пали в честной борьбе, как бойцы Пёрл-Харбора. Здесь лежат и те, кто участвовал в войнах менее справедливых и даже агрессивных, например в войне во Вьетнаме. Однако в основном вечный покой в кратере гавайского вулкана обрели воины, нашедшие свою смерть во время бойни 7 декабря 1941 года, не имевшие возможности даже обороняться. Я не раз задавал экскурсоводам по Пёрл-Харбору вопрос:

– Неужели никто из этих воинов не оказал сопротивления?

В самом деле, в борьбу вступали единицы, проявляя подчас подлинное мужество. Так, первый японский самолет-штурмовик сбил над аэродромом в «Уилер-Филде», подвергшимся бомбардировке, прапорщик Грин, который затем извлек из разбитой американской машины пулемет и обстрелял истребитель «Зероуз».

Половину всех японских самолетов уничтожили два пилота – Джордж Уэлч и Джон Тайбер, служившие на расположенном в стороне от мест бомбардировок аэродроме «Халеива». Во время нападения японцев их командир охотился на оленей, а все подразделение безмятежно отсыпалось. Лишь летчики Уэлч и Тайбер, которые, так же как и все остальные, не знали, что случилось в Пёрл-Харборе, и не получали никакого приказа, по собственной инициативе подняли в воздух свои машины и в течение пяти минут сбили сразу несколько истребителей. Точно так же на кораблях в Пёрл-Харборе, по которым пришелся основной удар, дали отпор агрессорам лишь одиночки. На «Неваде» – валторнист, музыкант корабельного оркестра. На «Новом Орлеане», принявшем на себя первый удар, в бой вступил капеллан Хауэл Форджи, который в этот момент служил утренний молебен. Швырнув в сторону дарохранительницу, капеллан бросился к зенитному орудию. Снаряды подавал корабельный врач. Все остальные разбежались. Так на защиту «Нового Орлеана» стали... священник и врач. Капеллану даже удалось сбить один из торпедоносцев.

Однако мужество и даже героизм отдельных защитников не повлияли на трагический ход событий. Американские военно-морские силы, последнее препятствие на пути «Черных драконов» к овладению Тихим океаном, были уничтожены. Нападение на Гавайи стало первым шагом японских империалистов к захвату огромных тихоокеанских просторов, к подчинению многих островов Океании. Однако оно имело и положительные (странно, что приходится употреблять это слово) результаты: Ф. Д. Рузвельт смог подавить реакционную оппозицию в своей стране, и сразу вслед за нападением на Гавайи США присоединились к антифашистской коалиции.

День 7 декабря 1941 года превратил европейский конфликт во всемирный. США вступили в него бесславно. Японцы застали большую часть размещенных на Гавайях войск, весь американский флот и военно-воздушные силы врасплох. Последние оказались совершенно беспомощными. Для американцев 7 декабря 1941 года стало «днем позора». До сих пор его именно так и называют.

Вопрос, кто и в какой степени виновен в этой трагической неподготовленности страны к войне, неоднократно обсуждался и обсуждается в США поныне. Были даже учреждены официальные комиссии для установления истины. Первую такую комиссию образовали сразу после нападения на Гавайи, вторая работала с 1945 по 1960 год – целых шестнадцать лет! По-видимому, бюрократия живуча всюду, даже в армии. Разумеется, непосредственными виновниками гавайской трагедии нельзя считать американских солдат и их беспечных командиров. Виноваты те, кто послал к архипелагу самолеты и флот, призванные убивать, – японские генералы, и в первую очередь тот, кто задумал план нападения на Гавайи и разработал его до мельчайших подробностей, – адмирал Ямамото. После войны тяжесть вины каждого из высших японских военачальников устанавливалась официально. Многие из них как бесспорные военные преступники были судимы Международным трибуналом. Некоторых казнили, в том числе и лидера «Черных драконов» генерала Хидэки Тодзио.

Однако участники трагедии в Пёрл-Харборе сами свели счеты с ее зачинщиками еще во время войны. Главная роль в этом принадлежала все тем же гениальным – не побоюсь употребить это слово – дешифровальщикам японских кодов. Тогда, за несколько часов до нападения на Пёрл-Харбор, им удалось понять из японских инструкций, какая опасность угрожает Гавайям. 7 декабря 1941 года, когда их предупреждения так жестоко подтвердились, эти люди приобрели огромный авторитет. Они стали работать непосредственно в ставке вооруженных сил на Гавайях. Им было отведено особое помещение, куда имели доступ только они, – так называемая «черная комната».

Так как люди из «черной комнаты» в совершенстве овладели кодом японского военно-морского флота, то вскоре, расшифровывая инструкции японского адмиралтейства и личные приказы Ямамото, им удалось установить, что эта «тихоокеанская лиса» готовит против американцев новый «Пёрл-Харбор» в Океании. Хотя ни в одной из японских шифровок ни разу не указывалось название цели операции, дешифровальщики смогли понять, что «Пёрл-Харбор номер два» японцы намерены устроить в другой части Океании – на микронезийском острове Мидуэй, лежащем, как подсказывает его название, на полпути между двумя берегами Тихого океана.

Японцы планировали не только напасть на Мидуэй, но и захватить его. Главной целью новой операции Ямамото были три американских авианосца, стоявшие у берегов Мидуэя, те самые, которые, к великому сожалению адмирала, незадолго до нападения на Пёрл-Харбор покинули гавайские воды. К тому времени американцы не имели в своем распоряжении ни одного боеспособного линкора, японский же тихоокеанский флот насчитывал их более десятка.

Ямамото считал, что «Пёрл-Харбор номер два» должен целиком повторить «Пёрл-Харбор номер один». Даже командующие были те же: во главе военно-морского флота стоял вице-адмирал Нагумо, во главе военно-воздушных сил – капитан Мицуо Фукида. Все разыгрывалось по тому же оказавшемуся удачным сценарию. Японские авианосцы незамеченными приблизились к берегам Мидуэя. Вскоре самолеты обрушились на остров и военные объекты. Японцы даже не подозревали, что на этот раз за их продвижением велось тщательное наблюдение. Когда часть японских самолетов поднялась в воздух и взяла курс на Мидуэй, с американских авианосцев, находившихся поблизости, поднялись американские машины и совершенно неожиданно атаковали врага.

И на этот раз исход был трагическим, но роли поменялись: большие потери понесли силы Ямамото. Япония лишилась у берегов Мидуэя четырех авианосцев, более двухсот пятидесяти самолетов и нескольких тысяч моряков и летчиков. Вот так неприметные люди из «черной комнаты» на Гавайях свели счеты с агрессорами. Но им хотелось по заслугам воздать и тому, кто нес непосредственную, ответственность за нападение на Гавайи, – адмиралу Ямамото. Месяц за месяцем они внимательно следили за японскими шифровками, пока в один прекрасный день (через полгода после Пёрл-Харбора) не «извлекли» из них информацию: в апреле 1943 года Ямамото собирается проинспектировать Соломоновы острова. В шифрованном сообщении по минутам указывались пункты его следования.

Люди из «черной комнаты» передали точное «расписание» движения Ямамото верховному главнокомандованию, и воздушные соединения, находящиеся в Меланезии, получили соответствующие приказы. «Р-38», знаменитые самолеты, которые летчики по праву называли «молниями», были заправлены дополнительным топливом. В день, указанный японцами в шифровке, шестнадцать пилотов вылетели с Гуадалканала навстречу Ямамото.

Автор «гавайского варианта» летел в большом бомбардировщике в сопровождении шести истребителей «Зероуз». Для шестнадцати самолетов «Р-38» задание оказалось несложным. Через несколько минут возле одного из островов Океании рухнул в волны океана самолет, на борту которого находился самый агрессивный из всех, кто руководил нападением на Гавайи, – «черный дракон» адмирал Ямамото. После этого гавайцы в какой-то степени почувствовали себя отомщенными.

Я перебирал в памяти эти истории (интересные, хотя и не всегда объективно отражающие действительность), проходя между бесконечными рядами могил на «Горе жертв». Герои отомщены, но разве убийство – это лучший способ постоять за правое дело, оплатив несправедливую гибель одного человека смертью другого? Разве эта земля, прекрасные Гавайи, не исповедует свое алоха не только ради дружбы и терпимости, но и во имя мира, тоже входящего в понятие алоха?

Я всегда был и буду противником войны, я – за жизнь, за прекрасный мир. Если бы я захотел перефразировать слова своего земляка, которого считаю одним из умнейших и гуманнейших представителей своей нации, Йозефа Швейка, я призывал бы, не щадя сил:

– Не стреляйте, ведь те, в кого вы целитесь, тоже люди! Не стреляйте, ведь это люди!

Я призывал бы ценить жизнь каждого человека на «земле людей». На земном шаре мало таких мест, как Пёрл-Харбор – свидетель того, к чему приводит пренебрежение к человеку. То же щемящее чувство испытал я и в других местах Океании – на Гуадалканале в Меланезии, на атоллах Бикини и Эниветок в Микронезии.

ЧУДО-ПЛЯЖ

За гигантской ширмой из великолепных отелей, выстроившихся вдоль южной стороны улицы короля Калакауа, протянулся золотистый пляж. Он-то и есть главная достопримечательность этого удивительного – сумасшедшего и прекрасного – уголка мира. Правда, теперь пляж уже не такой золотистый, каким был когда-то, но, если верить рекламе, это красивейший пляж на земле. В таких случаях трудно с чем-либо сравнивать и тем более выносить столь категорический приговор. Однако нужно отдать должное: после того как пляж пустеет и мусорщики выносят отсюда тонны бумажных стаканчиков, бутылок из-под пива, консервных банок, вайкикский песок предстает во всей своей дивной, первозданной красе. Очаровательной игрушкой кажется небольшой, омываемый волнами прибоя коралловый риф, расположенный в километре от берега. Море здесь часто похоже на ласкового, мурлыкающего котенка. Правда, иногда высокие волны набрасываются, на берег Вайкики, тогда наступает время серфинга, катания на волнах, распространенного здесь больше, чем где-либо в другом месте Гавайев.

Есть и на Вайкики места, которые не только волнуют мое сердце, но и интересуют меня как специалиста. Например, знаменитые вайкикские «магические камни». По преданию, в этих огромных кубах заключена целебная сила, вложенная в них четырьмя таитянскими жрецами – Капаэмау, Кахалоа, Капини и Кинохи. Они посетили Оаху во времена правления вождя Какуива и, отдав свою магическую целебную силу этим камням, вернулись на родину.

Этот отрезок побережья долгое время принадлежал полинезийским правителям. Подчинив себе Оаху, король Камеамеа I приказал выстроить на острове небольшой дворец из дерева и камня. Во времена гавайских королей здесь была возведена первая на архипелаге гостиница. До сих пор она называется «Гавайский королевский отель». Это претенциозное строение розового цвета, о котором иногда говорят, что такое может привидеться только во сне. По крайней мере оно отличается от нынешних модернистских суперотелей.

Отсюда, из этих гигантских зданий, устремляются на пляж туристы. Среди них преобладают безобидные, готовые вкусить все радости жизни американские прабабушки. Рядом с ними, собравшись в группы, греются на солнышке туристы из Японии и западноевропейских стран. Тут же устраиваются и те, кто не имеет отношения к туристскому кочевому народу, – многочисленные хиппи и особая категория «пляжных» бездельников, которые прямо тут и живут. Их называют «бичи», от английского бич – «пляж».

На пляже много девушек в бикини. Своими мини-трусиками и мини-лифчиками они намекают мужчинам, как и на что можно легко истратить деньги. Из Калифорний и других американских штатов в поисках приключений приезжают сюда молоденькие девчонки. Они едут сюда так, как их сверстницы из Европы, например, на Ривьеру. На пляже довольно большое число детей. Среди них встречаются, красивые лица, особенно из местных. Одни играют на песке, другие пытаются играть в жизнь. Рядом со мной лежала девчушка лет десяти, не больше, в белой майке с красной надписью Virginity is curable («Девственность излечима»).

Кто знает, может, кто-нибудь ее уже «излечил». Во всяком случае, надпись недвусмысленная, и ее трудно не заметить. Откровенно говоря, этот чертенок и более зрелые пляжные красотки меня мало интересовали. Мое внимание было приковано к ребятам полинезийского происхождения, съехавшимся со всего Оаху, чтобы «оседлать»; волны Вайкики, ибо одно из главных достоинств лучшего пляжа в мире – то, что это самое удобное место для серфинга. Здешний прибой как бы создан для занятий этим видом спорта. Вот и собираются сюда со всех концов острова видавшие виды покорители волн. Некоторые из них водружают доски на плечи. Их часто можно увидеть на улице Калакауа – загорелые, просоленные, словно ланаийские китобои, пробираются они сквозь толпу на пляж.

У самого берега они садятся на доски и гребут в открытое море. Отплыв как можно дальше, они вдруг прыгают на приглянувшуюся им волну и несутся на ее белоснежном гребне, словно в седле благородного жеребца, балансируя при этом на огромной волне, – зрелище, прямо скажем, захватывающее. Любители серфинга достигают в Вайкики и некоторых других местах Оаху скорости семьдесят километров в час! Такие ridable surf, волны, пригодные для серфинга, высотой до десяти метров, встречаются ив некоторых других уголках мира, например, в Южно-Африканской Республике. Но только здесь, на Гавайях, у них особая форма, определенная скорость и высота, зависящие от подводных коралловых рифов. Именно поэтому гавайский серфинг – занятие далеко не безопасное. Однажды я сам стал свидетелем того, как участник соревнования заплатил за свою лихость собственной жизнью. Огромная волна, на которой он хотел прокатиться, увлекла его в пучины океана, так и не выбросив тело несчастного на берег.

Мне кажется, в серфинге, которым смуглые юноши и мужчины увлекаются, словно вином и любовью, есть что-то от древних Гавайев – увлекательный риск, страстная мечта взлететь, не замечая и презирая опасность.

СРЕДИ ПОКОРИТЕЛЕЙ ВОЛН

Как известно, серфинг был и остается любимым видом спорта гавайцев. Это спорт гавайских королей и король гавайского спорта. Действительно, ни одна из спортивных дисциплин не получила здесь такого распространения, как серфинг.

Коренные гавайцы пользовались для катания на волнах двумя видами серф-бода, специальных досок, называемых по-гавайски папа хее налу. На досках алаиа катался простой народ. Они были довольно короткими (до трех метров в длину) и весили не более десяти килограммов. Их вырезали из куска хлебного дерева или из прочной древесины коа. Знатные гавайцы катались на других досках, поистине королевских – до шести метров в длину и ста килограммов веса. Их называли оло. Я видел несколько сохранившихся оло, сделанных из дерева виливили. Одну из них я с трудом оторвал от земли. Однако алии носились на них по гребням пенящихся волн со скоростью семьдесят километров в час!

Гавайцы берегли свои оло. Иногда их на долгое время погружали в грязь, красили соком коры дерева кукуй, но чаще всего оло и алаиа покрывали защитной черной краской, полученной из корней растения ти. Как правило, после катания оло и алаиа тщательно высушивались, и затем их, словно младенцев, заворачивали в гавайскую материю. Как и многое другое, процесс создания папа хее налу сопровождался целым рядом религиозных обрядов. Сначала выбиралось подходящее дерево. В жертву дереву, из которого намеревались сделать папа хее налу, торжественно приносились красные рыбы куму. Когда наконец оло или алаиа были готовы, следовал обряд освящения. Только после этого гаваец относил папа хее налу на берег моря, чтобы кататься на волнах.

Гавайцы хорошо изучили скорость, высоту волн, ритм прибоя прибрежных вод океана. Не каждая волна и не каждый прибой годятся для серфинга. Прибой, наиболее благоприятный для катания, получал, как и человек, свое собственное «имя». Здесь, на Вайкики, самым любимым был прибой по имени Келахуавеа. Любители серфинга на Вайкики назвали мне шесть разных «имен» различных типов волн!

Испокон веков гавайцы устраивали соревнования в этом виде спорта. Правила были предельно просты: недалеко от берега закреплялся буй, и по знаку судьи двое соревнующихся бросались на волну, чтобы на ее гребне как можно быстрее достичь финиша. Если оба приходили к ней одновременно или обоих волна сбрасывала, то победителя не объявляли.

Успех спортсменов зависел не только от его владения папа хее налу, но и от характера волн. Когда море «ленилось» и волны были низкими и медленными, гавайцы вызывали их из глубин океана традиционным кличем. Если море слушалось и посылало высокие волны, счастливые гавайцы катались на них целыми днями, а те, кто владел искусством езды на белой пене океана лучше всех, пользовались особой любовью и уважением полинезийцев. До сих пор живы на Гавайях воспоминания о здешнем вожде Паки, который сто пятьдесят лет назад «укрощал» волны как никто другой. Кстати, я видел в музее Бишоп две его папа хее налу, где их бережно хранят.

У искусного покорителя волн Паки есть последователи. С одним из них, лучшим из лучших, я познакомился лично. Впервые приехав на остров Оаху, я увидел на пляже в Вайкики человека, который выделялся среди тысяч отдыхающих. Это был рослый, крепкий старик лет семидесяти пяти с белыми, словно посеребренными волосами. С первого взгляда можно было угадать в нем чистокровного гавайца. Мои гавайские друзья познакомили меня с ним, и вскоре я понял, что этот чудесный пляж принадлежит не толпам туристов, нежащихся на солнце, а ему, Дюку Паоа Каананоку, человеку из легенды, в которой в отличие от других преданий нет никакого вымысла. Это он вместе со своими друзьями в начале века возродил почти забытое искусство езды на волнах, которое, как и другие гавайские обычаи, отвергли миссионеры.

Дюк Паоа Каананоку родился в семье вождей острова Оаху. Будучи мальчишкой, он разыскал старые полинезийские папа хее налу и вместе со своими друзьями как бы заново открыл этот замечательный вид спорта. Ему должны быть благодарны страстные любители серфинга во всем мире».

Как и все гавайцы, Дюк Паоа Каананоку увлекался также и другими видами водного спорта. Он был замечательным гребцом и отличным пловцом. В 1911 году чемпионат Соединенных Штатов Америки по плаванию впервые проходил на Гавайях. К участию в соревнованиях был допущен один местный спортсмен с необычными для американцев внешностью и именем.

Ко всеобщему удивлению, первый заплыв – на двести метров – двадцатилетний гаваец выиграл с большим преимуществом! Через несколько минут начался второй заплыв – на сто метров. Несмотря да то что Дюк только что участвовал в предыдущем состязании, он не только победил и на этот раз, но и улучшил американский рекорд на целых четыре с половиной секунды!

Результаты, показанные на чемпионате США по плаванию никому не известным гавайцем, были настолько невероятными, что специалисты, не поверив секундомерам, просто отказались их признать.

Полинезийского юношу пригласили в США, где он должен был продемонстрировать свое мастерство. Там Дюк Паоа Каананоку повторил свои фантастические результаты, и его включили в состав национальной сборной США, которая в следующем году приняла участие в Олимпийских играх в Стокгольме. Так гавайский юноша попал в Европу. И снова победил Дюк Паоа Каананоку. В двадцать один год он получил из рук шведского короля золотую медаль чемпиона Олимпийских игр и стал первым полинезийцем, первым жителем Океании, который добился столь высоких спортивных результатов. Стиль, созданный Дюком Паоа Каананоку, благодаря которому он встал на высшую ступень олимпийского пьедестала, получил название «американского кроля».

В течение шестнадцати лет он, участник четырех Олимпийских игр, ставший живой легендой, не переставал удивлять спортивный мир своими всесторонними талантами. Завоевав очередную медаль в соревнованиях по плаванию, Дюк Паоа Каананоку решил попытать счастья в легкой атлетике и был включен в число участников эстафеты на восемьсот метров на Олимпийских играх в Антверпене. Американская команда не только завоевала золотые олимпийские медали, но и установила новый олимпийский рекорд.

Олимпийские победы принесли Дюку Паоа Каананоку всемирную славу. Простым полинезийским парнем заинтересовался даже Голливуд. С его участием было снято несколько фильмов. Но «фабрике иллюзий» не удалось удержать Каананоку, ставшего кинозвездой первой величины. Он вернулся на Гавайи, в любимый Вайкики, откуда начался его спортивный путь, где он когда-то возродил гавайский серфинг. Именно здесь, в Вайкики, я познакомился с ним незадолго до его смерти.

Представляясь мне, он четко полностью произнес свое имя – Дюк Паоа Каананоку. Однако все называли его просто Дюк. Я спросил, почему. Ведь Дюк отнюдь не гавайское имя, по-английски это слово значит «герцог». Каананоку объяснил мне: когда много лет назад Гавайские острова посетил герцог Эдинбургский, сын королевы Виктории, дедушке Каананоку довелось познакомиться с ним. По гавайскому обычаю, дед назвал сына, отца Каананоку, именем своего высокородного друга и гостя. В 1890 году у Дюка Каананоку-отца от брака с Паакони Лонокаикини родился сын, унаследовавший, кроме родового имени, еще и это – Дюк, то есть «герцог».

Я бы назвал Дюка Паоа Каананоку не герцогом, а королем. Королем многих видов спорта. Королем Вайкики, знаменитого пляжа, среди легенд которого выделяется сказание о блестящем полинезийском спортсмене, покорителе волн Дюке Паоа Каананоку.

ЧЕРНАЯ КАРТИНА ИЗ «АЛА МОАНЫ»

Прежде чем продолжить свой путь по Вайкики в поисках многочисленных легенд и преданий, я зашел туда, куда обычно почти не заглядываю и о чем никогда не пишу, – в огромный местный торговый центр, носящий благозвучное гавайское название «Ала Моана» («Морской путь»).

Гавайская «Ала Моана» во многом отличается от торговых центров крупных городов; это скорее парк, украшенный многочисленными скульптурами, сочетающими в себе элементы традиционного и современного искусства, фонтанами и разноцветными бассейнами с золотистыми китайскими карпами. На многочисленных скамейках сидят люди, многие приходят сюда просто отдохнуть. Магазины, рестораны и культурные заведения, ради которых создан центр, скромно отступают на второй план. Я очень не люблю ходить по магазинам, но сюда заглядывал с удовольствием, может быть, из-за особой атмосферы, царящей в «Ала Моане». Здесь мне даже удалось записать одну интересную историю. Трудно сказать, добрая она или злая, «белая или черная».

Пожалуй, стоит начать с «черного цвета». Знаменитый художник, о котором пойдет речь, писал свои картины всегда только на темном фоне – на черном бархате. Прежде чем познакомиться с этими черными картинами, рассказывающими о жизни полинезийцев, в «Ала Моане», я встречался с ними на Таити. Тогда отметил про себя необычность двух пейзажей, которые видел в одном доме. Хозяин этих картин, по-видимому, не слишком высоко ценил их. Там я впервые услышал имя этого художника – Эдгара Литега – второго вайкикского человека-легенды.

Я мог бы рассказать об этом художнике, верном полинезийским мотивам, в книге «Последний рай», где шла речь о Таити. Однако, мне кажется, о нем следует говорить именно в связи с «Ала Моаной», где я обнаружил настоящий храм, целиком посвященный творчеству Литега.

В «Ала Моане» можно купить все, но меня привлекла единственная надпись над одним из магазинов: «Блэк Вэлветс» – «Черный бархат». Строчкой ниже стояла фамилия художника: Литег из Таити. Здесь были выставлены для осмотра и на продажу богатым покупателям картины этого художника. Насколько же прочно вошел он в жизнь Полинезии, если к его имени, как правило, прибавляют название полинезийского острова, словно речь идет вовсе не об американском самоучке, случайно заброшенном на острова Южных морей!

Я зашел в магазин и сразу почувствовал себя как дома. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что именно такие картины на полинезийские сюжеты, написанные на черном бархате, я уже видел у моего таитянского друга. Когда-то они были куплены хозяином дома за несколько долларов – у бедного, как церковная мышь, начинающего художника, и он хранил их, свернув трубочкой. Сегодня такой «сверток», проданный когда-то Литегом так дешево, стоит в тысячи раз дороже. Цена их продолжает расти, чему немало способствует легенда вокруг имени их создателя.

В отличие от Дюка Каананоку, с которым мне довелось познакомиться лично, ко времени моего первого приезда на Гавайи Литега, «человека-легенды номер два», уже не было в живых. Но в храме, где царил культ Литега, я подружился с Барни Дейвисом, создателем и владельцем этой галереи, «верховным жрецом» поклонников покойного художника. Его судьба созвучна прошлому и настоящему неповторимого Вайкики.

Барни Дейвиса в детстве звали Бранислаусом. Он родился в Литве, но страшная нищета первых десятилетий нашего века вынудила семью литовского крестьянина покинуть родину и отправиться за, океан, в Америку. Не знаю, как сложилась судьба родителей Бранислауса в Новом Свете, но сын их, носивший теперь имя Барни, быстро приспособился к американскому образу жизни и воспринял все американское – и хорошее и плохое. На теле появилась татуировка. На жизнь зарабатывал игрой на гармошке, пока в конце концов не попал в руки вербовщиков и не оказался на службе в военно-морском подводном флоте США. Так американский литовец Барни Дейвис попал на Гавайи, в Пёрл-Харбор, и, демобилизовавшись через много лет, навсегда остался на прекрасных островах.

Мастер на все руки, моряк с подводной лодки нанялся подсобным рабочим в гонолулский театр.

В этом же театре художником по декорациям работал потомок немецких иммигрантов Эдгар Литег. Он был продолжателем семейной традиции Люттагов (так звучала эта фамилия по-немецки): его дед делал прекрасные надгробные памятники, прадед был архитектором. Молодой Литег, единственный сын своих родителей, начинал в Америке «с нуля» – работал подручным у мясника, рабочим на сталелитейном заводе в Иллинойсе, был ковбоем в Техасе. В Калифорнии он рисовал рекламы. Скопив немного денег, молодой Литег предпринял «королевское» путешествие на Таити. Как и многие другие, он был сразу очарован «последним раем». Затем судьба забросила его на Гавайи, где он познакомился с Дейвисом. Когда Литег вернулся на Таити, он обосновался на красивейшем острове Южных морей – Муреа. Здесь он построил сначала маленький, а позднее и большой дом и каждый вторник на лодке «Митиаро» отправлялся на весь день в столицу Таити Папеэте. Об этих «вторниках» в Папеэте рассказывают до сих пор. Худой, низкорослый (всего полтора метра), невзрачный Эдгар был пьяницей и забиякой. В порту он дрался с кем угодно и по любому поводу, волочился за портовыми девчонками, а к вечеру, обессиленный от драк и любви, возвращался в свой «рай» на острове Муреа, в свой дом на берегу «прекраснейшей в мире бухты» Пао-Пао. Там он усердно, до изнеможения работал в течение шести дней, создавая одно полотно за другим.

Сначала Литег рисовал на обычном холсте. Но однажды в магазине Папеэте кончились белые холсты и все, что могло их заменить. Продавщица-китаянка предложила ему черный бархат, который в тропиках никто не покупал. Литег скупил весь бархат. Очень скоро он понял, что краски на таком «холсте» по-особому светятся, а черный фон придает картинам необычное настроение. Литег принялся за работу с еще большим энтузиазмом. За шесть дней одиночества он писал столько картин, что, похоже, создавал их одним взмахом кисти. На седьмой день, во вторник, он, как обычно, продавал свой товар в Папеэте по пять – десять долларов за штуку, выменивал на еду, выпивку, а чаще всего на любовь.

Однажды в Гонолулу приехал миссионер-мормон с Таити, рассказавший Дейвису, чем промышляет его приятель на Таити и какой разгульный образ жизни он ведет. Барни Дейвис решил, что он должен что-нибудь сделать для заблудшего друга, и предложил тому попробовать продавать его картины на Гавайях по более высокой цене, с тем, чтобы прибыль делить пополам. Дейвис обладал тонким художественным вкусом и чутьем. Он стал хорошим советчиком своему другу, жившему на другом конце Полинезии. К тому же Дейвис оказался непревзойденным «рекламным агентом» и писал о Литеге статьи. Он подарил мне написанную им самим, прекрасно изданную в Японии книгу о Литеге. Распознав в своем друге большой талант, он причислил его к крупнейшим мастерам изобразительного искусства. Один мой гонолулский знакомый вспоминал, как Барни Дейвис много раз приглашал его посетить выставку картин Литега. Так, в 1950 году он сообщил, что «открыл художника рембрандтовского масштаба», в 1951 году утверждал, что «Литег волнует больше, чем Гоген», добавляя: «Это новый Рубенс». В 1952 году Дейвис сравнивал Литега с «великим Гойей». Но приглашенный не появился и на этот раз. В 1953 году Дейвис коротко и с грустью сообщал своему другу: «Литега больше нет. Ты слишком долго собирался. Теперь он уже среди бессмертных».

Вряд ли можно отнести картины Литега к бессмертным творениям. Более чем смело было бы сравнивать его с Гойей или Рубенсом. Но факт остается фактом: полинезийские картины Литега волновали зрителей и до сих пор возбуждают большой интерес. Каждое его полотно стоит несколько тысяч долларов. Творчество художника воспето крупным гавайским поэтом Блэндингом. Тот оценивал Литега более трезво, чем татуированный моряк, американский гармонист литовского происхождения Барни Дейвис. Однако, по мнению поэта, Литег достоин сравнения с Гогеном.

Слава Литега подогревалась легендами о его бесконечных любовных похождениях. Были у него подружки и на Гавайях, но его постоянным окружением стали вахине с островов Таити и Муреа. Литег похож на Гогена тем, что еще при жизни стал человеком-легендой Южных морей. Так же как и Гоген, он в конце концов заразился от одной подружки дурной болезнью. Художник трагически погиб в 1953 году: возвращаясь с очередной пьянки, он на мотоцикле врезался в бетонную стену и разбился.

Барни Дейвис навсегда остался в Вайкики. Каждый раз, приезжая сюда, я заставал его в полном здравии и довольстве. Даже в своем преклонном возрасте он продолжает оставаться большим оригиналом. Барни по-прежнему верен памяти друга. Он тщательно отбирает картины и письма, которые тот писал ему с Таити, для экспозиции в своем магазине-галерее, где можно увидеть также таитянские фотографии художника. Как и прежде, пишет о нем статьи и репортажи и искренне верит в его исключительный талант. По-доброму он относится ко всем, кто, подобно ему и Литегу, по достоинству оценил и полюбил полинезийцев. Он подарил мне свою книгу о Литеге с надписью: «Я дарю эту книгу именно тебе, Мило, одному из нас, истинных друзей Полинезии. С алоха твой друг Барни». Передавая мне книгу, он не преминул еще раз заметить:

– И помни, Мило, Литег действительно был новым Гогеном!

Я мог лишь поблагодарить его за подарок, за честь осмотреть музей и картины Литега, но судить о них я не вправе. Оценку художнику, его искусству, его жизненности, как и всему в нашем мире, может дать только время, только мудрая и бескомпромиссная история.

РАЙСКИЕ ЖЕНЩИНЫ

Традиционную полинезийскую хулу можно увидеть в основном в исполнении женщин. Я часто слышал здесь выражение хула-гёрл – типичную комбинацию гавайского и английского слов, каких немало встречается в разговорной речи жителей архипелага. Причем чаще всего этим словом называют не танцовщицу, а гавайскую девушку вообще. Гавайские девушки, может быть, самое замечательное, что есть на островах. В скольких песнях, картинах и книгах они воспеты! Сколько гостей острова пользовалось их даром любви и преданностью, погружаясь в мир эротической фантазии!

Первым белым человеком, ступившим на Гавайские острова, был трезвый, не склонный к преувеличениям Джеймс Кук. Он писал в своем дневнике такие слова: «Нигде в мире я не встречал менее сдержанных и более доступных женщин...» Дж. Кук сообщал, что гавайки приходили на его корабли и «у них была только одна цель – вступить в любовную связь с моряками». Матросов Дж. Кука и тех, кто приезжал после них, потрясало еще одно: за свою любовь и преданность эти женщины не требовали никакого вознаграждения. Гавайцы просто не знали основного принципа «цивилизованного общества», к которому принадлежали все эти англичане, французы и другие колонизаторы, принципа «ты – мне, я – тебе». В то время как матросы занимались любовью с гавайскими женщинами, более образованные, тонко чувствующие белые пришельцы островов восхищались лучшими чертами национального полинезийского характера. Так, один американский морской офицер написал о гавайцах: «Я думаю, что под солнцем нет народа более честного, дружелюбного и красивого».

В пятнадцать лет я довольно свободно читал по-французски и с огромным удовольствием познакомился в оригинале со знаменитой книгой Жан-Жака Руссо «Благородный дикарь». Именно такими, как описал их Руссо, представлялись гавайцы первым европейцам, побывавшим ла островах, и местные женщины сыграли в этом не последнюю роль. Сдержанный, скупой на эпитеты первооткрыватель архипелага капитан Кук также писал, что «этот народ достиг высшей ступени чувственности. Такого не знал ни один другой народ, нравы которого описаны с начала истории до наших дней. Чувственности, какую даже трудно себе представить».

Постепенно красивые, любвеобильные гавайки превратились в главную приманку островов. Как пчелы на мед, «слетались» на архипелаг моряки со всех уголков земли. Из-за гавайских женщин китобои грабили Лахаину, а матросы с американских военных кораблей всеми правдами и неправдами добирались до Гонолулу. Лишенные каких бы то ни было моральных принципов, они с лихвой платили местным вахине за их нежную любовь сифилисом и другими дарами своей «цивилизации».

Больше всего и простым матросам, и офицерам нравилось то, что в отличие от их чопорных, воспитанных в ханжеском духе жен, гавайки словно вообще не знали стыда. Все, что доставляло радость и удовольствие мужчинам, они считали естественным и нравственным. Миссионеры-пуритане приходили в ужас от групповых браков, хотя это не совсем точный термин. Их возмущало, что несколько братьев жили вместе с несколькими женами или, наоборот, несколько сестер имели общих мужей. В гавайском языке родственники называются иначе, чем у нас. Например, слово кане могло означать и мужа, и его брата – шурина. Явление пуналуа подробно исследовали К. Маркс и Ф. Энгельс.

Известно, что во время праздника Макаики гавайцы часто по вечерам играли в игру, которая обычно начиналась пением и плясками. Женщины садились в ряд, мужчины устраивались напротив. Между двумя рядами прохаживался ведущий. Длинной палочкой он указывал на какого-нибудь мужчину и какую-нибудь женщину. Составленные таким образом случайные пары покидали общество, чтобы провести вместе ночь.

Вожди в народных играх участия не принимали, но и они время от времени развлекались подобным образом. Благородного происхождения мужчины и женщины садились на циновки в ряд друг против друга и старались своеобразной «шайбой» из скорлупы кокоса попасть в нечто вроде деревянной кегли, стоявшей перед каждым из участников игры. Тот, чья кегля попадала под удар, должен был «расплачиваться» танцем. Тот же, в чью мишень попадали десять раз подряд, должен был платить любовью.

Свободная любовь (но таковой она казалась только на первый взгляд) до глубины души, возмущала уже самых первых самозваных «носителей цивилизации», обращавших жителей Гавайских островов в христианскую веру.

Разумеется, христианскую любовь к ближнему миссионеры представляли себе совсем иначе, чем гостеприимные гавайки, «не ведавшие, что такое стыд». Миссионеры старались как можно быстрее познакомить их с тем, что это такое, и с прочими добродетелями цивилизованного мира.

Некоторые истории о том, как гавайцев и гаваек обучали нравственности, кажутся мне презабавными. Так, одна из них повествует о том, как один миссионер выгнал из своего дома супружескую чету полинезийцев, нанесших ему визит дружбы: молодые люди явились совершенно голыми. Холодный прием не смутил супругов. Стараясь угодить миссионеру, они через несколько минут вернулись одетыми так, как, по их мнению, требовали христианские нравы: на ногах у них были носки и туфли, а на голове – соломенные шляпы, остальные детали одежды... они сочли просто необязательными.

За гавайских женщин взялись также и жены миссионеров. Они стали облачать гаваек в длинные, с головы до пят, бесформенные мешки, закрывающие даже прекрасные лица местных женщин. Но гавайцы обладают особым даром органичного восприятия нового: даже отвратительные мууму (так здесь называют эти балахоны) они переделали по-своему и до сих пор носят в качестве нового национального костюма.

Так было во всем. После первой «ударной волны» фанатичных нравоучений, после Бингхема и ему подобных, во второй половине XIX века гавайцы пробудились к жизни, обретя прежнюю непосредственность и определенное свободомыслие в делах любви. У истоков возрождения лучших полинезийских традиций, включая хулу и гавайскую музыку, стоял король Калакауа. Как много рассказывают о нем гавайцы! Особенно во время Недели алоха, прямо здесь, на улице, носящей его имя. О «веселом короле» и его временах писали газеты, не говоря уже о том, что многие гавайцы сами изображали на своем празднике Калакауа.»

РАЗГОВОР С ЛЕИЛАНИ