Ри ошиблась. Знание — это не сила. Теперь ее разум разваливался на части, а цепь вокруг лодыжки только сильнее натягивалась.
— Посмотри вокруг, — сказала Жаклин. — Вот так могут пройти годы.
— Стены толстые, — сказала Мэри Лу. — Мы не слышим, когда они спускаются по лестнице. Мы не слышим, как они отпирают цепи по ту сторону двери, никаких передвижений, — она покачала головой. — Я не знаю. Я перестала пытаться понять это много лет назад. Много лет, — повторила она, быстро моргая.
Теперь Ри могла увидеть это. Сначала Мэри Лу казалась доброй, настолько нормальной, насколько это вообще возможно в данной ситуации. Но она тоже была потеряна. Сломана.
— Какая дверь? — спросила Ри.
Дверь означала побег, что бы девочки ни говорили. Они пробыли здесь слишком долго. Они сдались. В Ри было больше борьбы. Она вернется к тому прекрасному летнему дню. К тому идеальному поцелую. Все это станет лишь кошмаром.
Мэри Лу указала на стену, возле которой свернулась Патриция.
— Видишь, ту трещину в бетоне? Дверь открывается там.
Ри прищурилась, ее голова раскалывалась, а взгляд был рассеянным, но ей удалось разглядеть явную трещину.
— И вы не пытались напасть на них, когда они открывали дверь и заходили? — спросила Орион, и это прозвучало почти осуждающе, хотя она и не хотела этого. — Не пытались сопротивляться или что-то в этом роде?
Жаклин усмехнулась.
— Глупая маленькая девочка.
— В каждом углу комнаты установлены камеры, — объяснила Мэри Лу. — И микрофоны тоже. Дверь тяжелая. Они едва могут открыть ее сами. Они всегда хорошо вооружены. Они не обычные растлители малолетних. Они всегда подготовлены и организованы.
Она проследила за взглядом Мэри Лу, устремленным в потолок. В темных углах горели красные огоньки, и Ри разглядела очертания маленькой камеры.
— Сопротивление только усугубляет ситуацию, — взгляд Мэри Лу метнулся в сторону Жаклин.
Тогда еще Ри этого не понимала, но позже она узнает, что Жаклин часто сопротивлялась в самом начале, когда ее воля была еще сильна. В этом не было ничего удивительного, учитывая, какой дерзкой она была. Но когда Ри узнает, как ее наказывали, она поймет, почему такой человек, как Жаклин, перестала бороться.
Орион долго сидела молча. Она оглядела комнату и все поняла. Она подумала о романах Джона Сэнфорда и Патриции Корнуэлл, которые так любила ее мать, и о настоящих криминальных книгах, которые та поглощала, как свои сигареты «Pall Mall». В конце концов Ри стала читать те же самые книги, потому что ей нужен был побег от реальности, а у нее не было ни денег, ни ресурсов, чтобы выбрать себе другое чтиво. Она много читала о мужчинах, которые относились к другим людям как к предметам, а к их жизням, как к расходному материалу.
Она научилась любить эти книги, и сама не знала почему. Она знала, что странно интересоваться ужасными убийствами другого человека, но книги тем не менее ей нравились. И это единственное, что у нее было общего с матерью. Она пристрастилась читать о жизни, которая была намного хуже ее собственной. Никаких волшебных ковров, прекрасных принцев или мифических существ. Ей нравилось напоминание о том, что всегда может быть хуже. Это был извращенный способ не позволить своему жалкому существованию казаться таким уж плохим.
До сих пор. Теперь она жила по наихудшему сценарию. Теперь она стала жертвой тех трагических историй, которые поглощала и которыми была одержима. Она погрузилась прямо в одну из этих криминальных книг, потому что слишком долго целовалась с Мэддоксом, слишком долго мечтала, слишком поздно возвращалась домой. Все это было ее виной. Так она себе сказала.
Позже Ри придет к выводу — потому что у нее не было ничего, кроме времени на раздумья, — что это имеет смысл. Она была проклята от рождения генетикой и судьбой.
Некоторые люди были отправлены на землю, чтобы на них гадили. Божественная комедия для тех, кто дергает за ниточки. Ри была одной из таких людей. Возможно, она это заслужила. Возможно, в какой-то прошлой жизни она приговорила себя к этому. Может быть, ее родители носили ничтожество в своей ДНК, передавая его, как рак или психическое заболевание. Жизнь Дарби, полная разврата и отчаяния.
— У тебя есть какие-нибудь хорошие истории? — спросила Мэри Лу, словно почувствовав бурю, бушующую в голове Орион. — Мы исчерпали запас. По-моему, я рассказывала свои по меньшей мере три раза.
— И они захватывающие, позволь тебе сказать, — добавила Жаклин, усмехнувшись.
Ри перевела взгляд на Жаклин и нахмурила брови.
— Она всегда была такой? — спросила она, наклонившись к Мэри Лу и понизив голос.
Та пожала плечами.
— Ей стало хуже, но она никогда не была душой компании, — ее глаза потемнели. — И это неудивительно, люди могут быть довольно ужасными.
— А она? — Ри кивнула в сторону Патриции.
Губы Мэри Лу опустились, взгляд смягчился.
— Она плохо адаптировалась. Не многие смогли.
— Сколько их было? — спросила Ри. Ее желание узнать было вызвано ничем иным, как больной зависимостью. Ее унылой и ничтожной жизнью.
Мэри Лу опустила глаза. Морщины отчаяния прорезали ее лоб.
— Мы не должны говорить об этом, — сказала она, слегка покачав головой. Она заставила себя улыбнуться. — Как тебя зовут?
— Орион, — ответила Ри, хотя ее мысли были о девушках, которые были здесь до нее, и независимо от того, как долго они смогли продержаться. — Но все зовут меня Ри.
— Приятно познакомиться, Ри, — сказала Мэри Лу, протягивая миниатюрную руку.
Ри подвинулась ближе, избегая багрового пятна на полу, и осторожно пожала руку Мэри Лу, прежде чем снова положить ее на колени.
— Расскажи мне что-нибудь о себе, — попросила Мэри Лу. Она пыталась отвлечь ее. Ри это видела.
— Хочешь сказать, что теперь это моя жизнь? — спросила она, слова вырвались сами собой. Она не могла справиться с паникой и смятением, которые часто накатывали на нее волнами в течение большей части ее первого года в Клетке. — Я застряла здесь до того дня, когда они решат убить меня? Ты это хочешь сказать?
Мэри Лу положила руку ей на плечо, желая утешить. Другой рукой она обхватила щеку Ри, которая снова прикусила губу.
— Мы найдем выход, — тихо прошептала она. — Просто на это нужно время.
Глава 2
Было лето.
Еще один из тех влажных, жарких дней, когда взрослые сидят дома, а дети играют.
Солнце ярко светило с лазурно-голубого неба, дети бегали по своим дворам, крича от восторга, когда прохладная вода из разбрызгивателя или детского бассейна окатывала их разгоряченную кожу.
Отец семейства косил газон с пивом в руке.
На другой стороне улицы пожилая женщина ухаживала за своими гортензиями, широкополая шляпа защищала ее морщинистое лицо от прямых солнечных лучей.
Белки сновали по линиям электропередач.
Один дом, в отличие от остальных, имел пожелтевшую лужайку. Никаких цветов во дворе. Никаких детей. Краска на самом доме облупилась, а на подъездной дорожке стоял белый фургон «Юнкерс».
На входной двери большими буквами было написано: «Не беспокоить».
Мать, гуляющая с коляской, хмуро смотрела на дом, досадуя на мужа за то, что он не купил жилье по соседству с приличными людьми. Какой позор!
Внутри дома было то, что и ожидалось увидеть, глядя на него снаружи. Грязь. Ничего, кроме грязи. Почти тоже самое, что и в реалити-шоу «Хранители»[5]. На полу валялись пивные банки и пустые контейнеры из-под еды, грязь и пыль покрывали все вокруг, и едкий запах тяжело висел в воздухе. Телевизор ревел перед диваном, на котором Вторая тварь — как называли его потерянные девушки — сидел с пивом в руке и ногами, закинутыми на захламленный грязный кофейный столик. Он выругался, глядя на экран, пока репортер обсуждал возвращение футбольной команды «Рэмс» в Лос-Анджелес.
Он схаркнул в банку из-под пива и швырнул ее на пол.
— Черт возьми, Кронке бы пулю в голову.
Он оглянулся на Первую тварь, чтобы проверить, слышал ли тот. Первый был покрыт пятнами пота, и тяжело, прерывисто дышал, когда потянулся за коробкой хлопьев в захламленном шкафу. По грязному кухонному столу перед ним пробежал таракан, и издав вопль, тот швырнул коробку через всю комнату.
Широко раскрыв глаза, он сделал глубокий вдох, прежде чем броситься ко Второй твари.
— Когда, черт возьми, ты будешь мыть посуду, ленивый кусок дерьма? Тут гребаные тараканы, — крикнул он, смахивая с кофейного столика его ноги. Они с глухим стуком упали на пол.
— Какого хрена, чувак? — тот застонал, поморщившись. — В чем твоя проблема?
Первый ткнул его в тощую грудь.
— Ты моя проблема, тупой сукин сын! — слюна вылетела из его рта, приземлившись среди пятен на грязную футболку другой Твари. — Это дом моей матери, и если она увидит, во что мы его превратили, то убьет меня. А если она меня убьет, я вернусь из гребаной могилы и спущу с тебя шкуру.
Второй хмуро посмотрел на него.
— Чувак, может, тебе следует время от времени выходить на гребаную прогулку? И тогда у тебя не будет сердечного приступа каждый раз, когда ты насыпаешь в миску хлопья, — сказал он, посмеиваясь. — И возьми себя в руки, бл*дь! От тебя воняет. Уже накатил виски? — усмехнулся он, качая головой.
Первый выглядел так, будто его голова вот-вот лопнет: глаза были широко раскрыты, зубы стиснуты, но он ничего не ответил. У него не было на это времени.
Вторая тварь продолжил свою маниакальную тираду, почти ничего не соображая от кокаина, который нюхал около десяти минут назад:
— Еще только десять часов утра, а ты, бл*дь, уже пьешь виски, как алкаш. Наверное, поэтому ты не можешь вспомнить, что твоя мамаша была здесь лишь два раза за последние пятнадцать лет, и совсем скоро станет проклятой слабоумной, — он усмехнулся, отворачиваясь от Второй твари. — Думаю, все будет в порядке.
Первый уставился на него, пот бисеринками выступил на лбу, вены на шее вздулись. Он быстро схватил своего хилого единомышленника за шею, рывком поднял с дивана, и, выхватив пистолет из кобуры на поясе, ткнул холодной сталью в висок.
Бравада Второго быстро иссякла, его лицо стало пепельным.
— Какого хрена…
Первый ударил его стволом по голове.
— Послушай меня, ты, метамфетаминовый кусок никчемного дерьма. Не смей произносить имя моей матери, слышишь?
— Я не называл ее имени, — заскулил тот, и снова наткнувшись на ствол, обхватил себя руками, всхлипывая.
— Убери этот дом, пока меня не будет, или твои мозги превратятся в еще одно гребаное пятно на стене. Если ты хочешь получить свою следующую зарплату, будешь делать так, как я скажу, понял?
Второй не колебался ни секунды, просто кивнул.
— Ладно-ладно, чувак. Остынь, черт возьми.
Первый чуть сильнее прижал пистолет к покрытой шрамами щеке Второго, тот издал еще один жалобный всхлип. Он вернул пистолет в кобуру и холодно посмотрел на Тварь. Его широкие плечи вздымались и опускались с каждым тяжелым вздохом, а затем он повернулся и направился к двери.
На мгновение он оглянулся, держа руку на дверной ручке, и рявкнул:
— И держись подальше от девчонок, ублюдок! Я не шучу. Боссы хотят, чтобы новая девушка была чистой для членов клуба.
— А как насчет остальных? — спросил Второй, высоко подняв брови и с надеждой в голосе.
Первый прищурился, глядя на тощего метамфитоминщика, сидевшего на диване.
— Не смей их трогать, Терри. Уберись в доме.
Второй поднял руки в знак капитуляции.
— Ладно-ладно, я понял.
Первая тварь долго и пристально смотрел на мужчину, потом вышел наружу, захлопнув за собой скрипучую дверь. Он хмуро посмотрел на какую-то суку в костюме для йоги, выгуливающую свою собаку, и достал из кармана ключи. Она поспешила подальше, и он остановился, наклонил голову и посмотрел вслед ее упругой заднице. Затем прикусил нижнюю губу, покачал головой и продолжил путь к потрепанному фургону.
Вторая тварь следил за его отъездом сквозь щели в рваных жалюзях, и как только фургон выехал с подъездной дорожки и уехал, он заорал:
— Пошел на хрен!
Он лукаво улыбнулся, в его глазах потемнело, когда он повернулся обратно в гостиную, взглянув на дверь, которая вела в подвал… к удовлетворению… к контролю.
Он знал, что у него есть несколько часов, чтобы поиграть. У Первой твари были дела с боссами, и они никогда не решались быстро. Поэтому у него было достаточно времени, чтобы решить несколько своих забот.
В Клетке все затаили дыхание. Тишина была резкой. Орион слышала, как ее собственный пульс стучит в ушах, когда она смотрела на Жаклин, стоящую на спине Шелби и прижимающую ладонь к потолку. Шелби, как новый обитатель Клетки, все еще сохраняла невинность в глазах. Она была молодой. И, конечно, боялась. Но она была выше, чем Патриция, и намного сильнее, чем Эллисон, поэтому смогла стать отличной опорой. И не важно, что Орион в значительной степени угрожала насилием, если та не станет помогать.
Жаклин наморщила лоб, сосредоточившись на звуках и тишине. Ждала сигнала. Звукопоглощающие панели и бетон сдерживали их крики, но они все же пропускали некоторые звуки: тяжелые шаги, закрывающиеся двери… Однажды они даже услышали грохот.
Кулаки Орион были сжаты по бокам, ее голова раскалывалась от страха. Но здесь не было места для страха. Только план. План был ее путеводителем, и, живи она или умри, она доведет его до конца. Она больше ни секунды не проведет в этом аду. Она не могла позволить страху встать на пути.
Жаклин перевела взгляд с потолка на Орион и кивнула.
Стук в висках прекратился, на Орион снизошло спокойствие, странное и неестественное. Она забыла, что для человека возможно спокойствие. Или, по крайней мере, для такой, как она.
С другой стороны, она больше не считала себя человеком. Она уже давно ощутила, что душа покинула ее тело, исчезая вместе с любыми эмоциями, кроме гнева. Она больше не плакала, уже много лет. Чувства были для глупцов.
Она потянулась, чтобы руками прикрыть камеру в углу потолка, мигающий красный свет дразнил Орион в течение последних десяти лет.
Жаклин слезла со спины Шелби, и тяжело вздохнула, когда цепь на ее лодыжке звякнула.
— У кого-нибудь еще вот-вот случится сердечный приступ? — спросила она, слабо улыбнувшись.
За долгие годы Орион привыкла к этому ужасному звуку — металлическому звону цепи, падающей на пол. Иногда это было все, на чем она могла сосредоточиться, и это вскипало в ней гневом. Это напоминало ей, что они в плену. Это была единственная константа.
Поделиться книгой: