Самый лучший пионер

В «отдельную» — потому что на вызванном мамой такси (машина марки «Газ» с шашечками) мы доехали до трехэтажного старинного кирпичного дома — даже не «сталинка», а гораздо более древний экземпляр — по пахнущей плесенью и котиками лестнице обшарпанного подъезда поднялись на второй этаж, и родительница открыла обитую потрескавшимся дермантином дверь, рядом с которой располагалось четыре электрических звонка. Коммуналка! И хорошо, что здесь — не два десятка «хозяев»! Вот мне задача-максимум: к Новому Году переехать в отдельное жилье.

Пол коридора застелен недавно крашенными досками, стены — покрыты синей масляной краской, создавая «казенное» ощущение. В конце коридора, сквозь приоткрытую, выкрашенную белым, дверь, немного видно кухню — там сейчас кто-то бренчит посудой. От развешанного на просушку постельного белья вкусно пахнет хозяйственным мылом, на двери ванной — потешная табличка с карапузом на горшке.

— Опять Надька на улице белье сушить не хочет! — Вздохнула мама и спросила меня: — Вспомнил?

«Вспомнил?» и «Помнишь?» вообще звучат постоянно, но, увы, ответ неизменен:

— Не помню.

— Ничего, вспомнишь! — Уже привычно утешила саму себя Наталья, мы миновали первую пару дверей, и она открыла незапертую с левой стороны: — Вот мы и дома!

От «дома» я ожидал худшего, но комната оказалась довольно просторной — «квадратов» пятнадцать, если на глазок, и содержала в себе «стенку» с посудой, красно-золотистой расцветки ковер на полу, обитый зеленой тканью диван и односпальную пружинную кровать, застеленную покрывалом с оленями. В проеме «стенки» — новенький телевизор. На подоконнике, рядом с горшком герани — радиоприемник. У кровати — прислоненная к стене сложенная ширма. Создавать личное пространство, так сказать. Помимо всего этого — два стола, на одном — швейная машинка, а второй, похоже, мой, потому что на нем учебники, тетрадки и прочая канцелярия. Еще есть два шкафа — один с одеждой, второй — с книгами, которыми частично «заражена» и «стенка». Словом — вполне уютно! Из окна виден двор — гуляют ребята, вон какой-то рыжий «солнышко» на турнике крутит. Они мне махали, кстати, когда я из такси выгружался — друзья, наверное.

— Ничего, вспомнишь, — Мягко напомнила залипшему в окно мне мама.

— А если и нет — познакомлюсь заново и буду дружить! — С улыбкой заверил я ее.

— Так и будет! — Кивнула она: — Но лучше все-таки вспомнить!

Глава 2

Следующую неделю обживал коммуналку и знакомился с жильцами — из интересных оказалась только та самая Надежда — симпатичная мамина ровесница, и, как оказалось, подруга. Работает медсестрой, поэтому график скользящий — это позволяет присматривать за мной в некоторые дни. Нет, по-прежнему ничего не помню — рассказали. Разведена, воспитывает трехлетнюю дочку Свету — потешная, пузыри носом умеет надувать. Из соплей, да. Помимо них в квартире проживают двое пенсионеров — муж-фронтовик Алексей Егорович и его жена — ветеран тыла Зинаида Матвеевна. Алексей Егорович тоже считает, что «при Сталине такой х*йни не было!». Третий жилец — бобыль-Федор, сорок лет, высок, статен, красив, модно-усат, передовик токарного дела и постоянный экспонат заводской доски почета. На Федора заглядываются все имеющие честь быть с ним знакомыми дамы, но большая часть даже не пытается — репутация «ходока» надежно к нему прилипла. Именно Федору мы обязаны идеально работающей сантехникой, проводкой и смазанными дверьми — мужик, даром что ходок, совсем не против помогать соседям улучшать быт. Судя по лицам мамы и Надежды, обе Федю знали несколько лучше, чем им бы того хотелось. Этого в отцы не берем, но маме не мешаем — для здоровья полезно же.

Вывод пока такой — никакой «блат» мне не светит, если не считать таковым телефонный номер корреспондента «Комсомолки» Семёна, который до сих пор лечится. Придется идти обычным путем — это когда начинаешь с классного руководителя. Кое-что отнести я ему уже могу — вон лежит целая исписанная тетрадка на девяносто шесть листов с аккуратно выведенным маминой рукой на обложке (еще доктора обратили внимание, что мой почерк полностью изменился, причем совсем не в лучшую сторону — а что поделать, если руками писать в той жизни мне почти не приходилось уже много лет?) названием «Миша Добрин и философский камень, роман-сказка, тетрадь первая». Читали всей коммуналкой — слегка адаптированный «Гарри Поттер» понравился всем, кроме Федора, который дома не ночевал, и маленькой Светы — она ничего не поняла, но «сказку» слушала прилежно. Но пока не понесу — ждем вторую тетрадку и моего выздоровления до уровня, когда я смогу пройти пару кварталов — там классрук и живет.

Вторая тетрадка активно мной заполняется прямо сейчас, в положении полулежа на диване — сидеть еще больно. В открытую форточку врывался веселый летний шум, принося с собой теплые запахи тополей и расположенного в доме напротив хлебозавода. Тело пыталось травить душу хандрой — сходи мол, пробздись — но я не поддавался. Друзья Сергея пару раз заходили, сочувствовали, пытались знакомиться заново, но пока коммуникация не наладилась — я в основном молчу и наблюдаю, пытаясь перенимать манеру поведения хроноаборигенов.

С едой, вопреки опасениям, никаких проблем не оказалось — дефицит пока не набрал обороты, и, как минимум в Москве, купить можно если не все что хочешь, то многое. Мама кормила меня котлетами, супами, картошкой, рыбой (в том числе — красной), яблоками, овощами, а однажды даже принесла гранат. Помимо этого, хватало и сладостей — в частности, мое возвращение домой отмечали покупным тортом. Обычные продукты, на мой взгляд, ничем не отличались от аналогов из моего времени, а вот сладости прямо хорошо зашли! Увы — во рту у Сережи обнаружилось целых три пломбы, несмотря на ранний возраст, поэтому придется держать себя в руках — не очень я верю в советскую стоматологию.

— Ну хоть любовь к конфетам ты не забыл! — Ласково потрепала меня мама по волосам, когда я жевал очередного «Мишку на Севере».

Вынырнув из воспоминаний, отложил служащий мне планшетом томик Ленина (седьмой из неполного собрания сочинений, нашедшегося у нас) и аккуратно поднялся. Столь же аккуратно направился к двери — проголодался, а мама вчера сварила просто замечательные щи, которые я сейчас и разогрею!

С кухни доносился мягкий гитарный перебор. Это кто у нас музыкант? Вариантов немного — сегодня вторник, и дома только пенсионеры да отсыпающаяся Надежда, чья дочь сейчас у бабушки — через два дома от нас живет, одинокая, поэтому понянчить внучку всегда рада. Увы, у нее тоже комната в коммуналке, так что переехать в более комфортные условия Надя не может.

Так и есть — за накрытым сильно покоцанной выцветшей клеенкой столом, на табуретке, сидел одетый в растянутые синие штаны и майку Алексей Егорович с инструментом в руках.

— Привет, Серёжка! — Сквозь дымящуюся во рту «Беломорину» поздоровался он со мной.

— Здравствуйте, деда Лёша! — Поздоровался я в ответ так, как научили: — А я и забыл, что вы играть умеете!

— Да ты вообще все забыл! — Хмыкнул он, прекратил музицировать и предложил: — Помочь тебе?

— Сидите, дед Лёш, я сам, — Успокоил я его и залез в общий холодильник — тарахтящее, даже сейчас древнее ублюдище. Холодит, впрочем, как надо, и, уверен, еще и меня переживет.

Вот она — наша желтенькая эмалированная кастрюля. А вот и миска — столь же желтая и эмалированная. Зачерпнув загустевшую массу, щедро наделил ею миску, которую поставил на конфорку новенькой газовой плиты — дом газифицировали совсем недавно, и плиту поставили тогда же. Чиркнув спичкой, повернул рукоятку, и под миской заплясало жизнерадостное синее пламя. В Советском Союзе даже газ смотрит в будущее с оптимизмом!

— Тяжко поди — каникулы, а ты дома сидишь! — Ритуально посочувствовал дед.

Отметив татуировку Сталина на усеянной седым волосом дедовской груди, аккуратно опустился напротив него с не менее ритуальным ответом:

— Да нормально, какие мои годы — набегаюсь еще.

— Знатно тебя приложило, конечно, — Перешел он к любимой в последнее время теме нашего двора: — Даже мамку — и то забыл.

— Стыдно перед ней, — Признался я.

— И правильно — нельзя чтобы человек мать забывал! — Веско заметил фронтовик: — Вот у нас однажды парнишку контузило…

Истории хватило ровно на выхлебать тарелку супа, закусывая его вкусным бородинским хлебом и сочной, сладкой луковицей. Порадовавшись за вернувшего память парнишку из военного рассказа, вымыл за собой посуду, протер стол и попросил:

— Дед Лёш, а вы меня на гитаре играть немножко не научите?

Нельзя же демонстрировать окружающим взятые из неоткуда навыки? Все придется легендировать — Сережка мальчик начитанный и умный, но мячик ему пинать нравилось больше, чем играть музыку или учить языки. В школе, с сентября, мне придется ходить на немецкий, а вот инглиш «постигать» придется в кружке ближайшего Дома Культуры. Английский у меня очень хороший, а вот немецкий — полный швах. А мне ведь переаттестацию в конце августа проходить — будут смотреть, что из школьной программы я забыл. Не отправят же меня обратно в начальную школу? Ерунда, проблема только с немецким и существует — все учебники, вместе с остальной инфой из прошлой жизни, моей новой абсолютной памяти доступны в любой момент. Позднесоветские, по большей части — в 90-х по ним детей еще вовсю учили, и я из их числа. Неужели не пойдут навстречу больному ребенку?

— Вооот, а я тебе еще когда предлагал? — Довольно протянул старик: — Девки музыкантов любят, Сережка!

— Вот и я так подумал, — Улыбнулся я.

— Научим! — Пообещал Алексей Егорович: — Прямо щас и начнем!

— А давайте у нас, — Предложил я.

Там можно сесть на диван, и будет почти не больно.

— А давай! — Согласился он.

Сменили место пребывания, и, до самого маминого возвращения, фронтовик «учил» меня играть на гитаре. Притворяюсь дубом, да — а что поделать?

— Ой, здравствуйте! — Поздоровалась с гостем немного раскрасневшаяся от жары, одетая в клетчатое бело-зеленое платье, мама.

— Здравствуй, Наташ! — Поздоровался он в ответ и с явным одобрением понаблюдал, как я принимаю у мамы полную всякого авоську — первое время она на такое ругалась, а теперь смирилась — и отношу ее на кухню. Вот такой я плохой человек — приручаю чужую мать, давя на жалость и образцово-сыновье поведение. Тем временем дед Леша продолжал:

— А твоего, вишь, на прекрасное потянуло — говорит «научи на гитаре играть, все девки во дворе мои будут»!

Ехидно покосился на меня — я хохотнул, и дед расстроился — не получилось школяра в краску вогнать.

— От скуки все, — Нашла причину мама.

— А хоть бы и так! — Не расстроился Алексей Егорович и указал на гитару: — А с ней и в гостях, и в окопе жить веселее!

— Лишь бы без окопов, — Поджала губки мама и попросила: — Ну покажи чему научился!

Я показал, нарочито-неуклюже наиграв выданную мне дедом Лёшей для освоения гамму.

— Ну молодееец! — Умиленно протянула мама: — Попьете с нами чаю, Алексей Егорович?

— Да не, к себе пойду — хоккей начинается! — Покачал головой дед, посмотрел на инструмент… — Дарю! — Принял он для себя решение: — Только чтобы каждый день учился, понял? — Строго нахмурил на меня седые брови.

— Спасибо, дед Лёш, как стоять перестанет — верну!

— Постараюсь дожить! — Хохотнул фронтовик: — Молодец! — Выдал он заключение о моих личностных качествах и ушел к себе.

Мама неодобрительно покачала на меня головой, зашла за ширму, переоделась в домашний выцветший халатик, вдела ноги в коричневые тапки, и мы отправились ужинать.

— Опять посуду помыл, — Укоризненно-одобрительно заметила родительница на кухне.

— Не тебе же оставлять — ты работаешь, а я дома сижу, — Привычно оправдался я.

— Совсем ты поменялся, Сережка, — Грустно вздохнула она, вынимая из авоськи кулёк с картошкой: — Раньше никакой помощи, поговорить только «да, нет и нормально», а тут… — Сгрузив овощи в раковину, развела она руками.

— Поправлюсь и буду помогать больше! — С улыбкой пообещал я ей.

— Ты уж лучше головой выздоравливай, а помочь я себе и сама могу! — Попросила мама и принялась чистить картошку: — С салом пожарю сейчас, а завтра у тебя и суп будет, и картошка, — Сформировала мне меню родительница: — А еще я там чай купила вкусный!

Сквозь нити авоськи была видна пачка чая с замечательным названием «чай#36».

— Как пишется? — Выкинув очистки в ведро, мама начала мыть картоху и ставить на плиту черную чугунную сковородку.

— Нормально, шесть страничек! — Отчитался о проделанной работе: — А потом вот деда Лёша от скуки спасал.

— Ты у него всему учись, — Наказала мама, для весомости покачав на меня вынутым из морозилки куском сала: — Он — настоящий, не как дядя Федя.

— Уже понял, — Улыбнулся я ей: — Обидел тебя наш сосед? Хочешь, отомстим?

— Какие там обиды, — Совершенно по-девичьи хихикнула мама: — Я от него ничего и не ждала. Федя хороший, просто таким как он — быть не нужно.

— Не стану, — Пообещал я, скрестив пальцы за спиной — на всякий случай!

— Обижается он на тебя, — Слила инсайд родительница.

— Это почему? Я же с ним как со всеми? — Удивился я.

— Потому и обижается — раньше-то хвостиком бегал: «дядь Федь то, дядь Федь это», а теперь только здравствуйте и до свидания, — Не без оттенка застарелой вины в глазах пояснила она.

Почему безотцовщина бегает за всеми, кто минимально похож на отца? Вопрос сугубо риторический.

— А вот представь, — Попытался я ее немножко утешить: — Был бы у меня отец — мне бы и перед ним было за потерянную память стыдно. Так что я даже рад!

Мама изобразила вымученную улыбку — не помогло, увы — и принялась кромсать картошку, складывая ее в шкворчащую салом сковороду.

Повисла неловкая тишина — за последние дни ее вообще было много. А что я могу? Здесь поможет только время.

— А почему я во взрослой больнице лежал? — Нашел я нестыковку в процессе перерождения.

— Это тот жирный постарался! — Неприязненно поморщилась родительница, помешала картоху, накрыла сковороду крышкой и уселась напротив, положив подбородок на ладони: — В Горисполкоме работает, людей не видит! Но хоть больница хорошая, — Грустно вздохнула.

— Надо было с него печатную машинку стребовать, — Запоздало пожалел я.

— У меня на книжке пятьсот рублей осталось… — Мягко начала мама.

— Нет уж, теперь — только с гонорара! — С улыбкой одернул я ее: — Сейчас подживут ребра, и начнем покорять писательский Олимп!

— Я ребятам во дворе рассказала, — Усмехнулась мама: — Готовься — завтра слушать придут.

— Это хорошо! — Одобрил я услуги фокус-группы.

— А то я-то тебя люблю! — Вытянув руку, она убрала с моей выцветшей, когда-то черной, футболки невидимую соринку: — И оценить как следует твое произведение не могу, как лицо заинтересованное!

— Это правильно, — Кивнул я: — Коллективный читатель всегда важнее индивидуального!

— Заговорил-то как! — Умилилась мама.

— Нас же партия учит, что общее превыше частного! — Продемонстрировал я азы идеологической подготовки.

— В телевизоре сказали? — Спросила мама.

— Нет, это я помню! — С улыбкой покачал я головой.

— Мать не помнит, а партию помнит, — Вздохнула она.

— Это потому что крепка советская власть! — Раздался из коридора сонный голос Надежды.

Одетая в такой же как у мамы полинявший халатик, растрепанная и зевающая, она появилась на кухне.

— Доброе утро! — Пожелали мы ей, несмотря на садящееся за крыши «хрущевок» солнце за окном.

Удивительно быстро адаптируюсь. Причина проста — не было шока! Не успел осознать смерть, не успел отрефлексировать перерождение — болячка отожрала все ресурсы организма — да даже ходить и думать одновременно трудно было! И потом — первое время я тупо спал. «Чик-чик», сказала реальность, переключившись на другое время и место. А я и не против — там я уже все понял и потерял интерес. А здесь, да еще с читами — хо-хо! Главное КГБ не злить, я же совсем не Джейсон Борн — расколят как нефиг делать и запрут в подвале. Нет, если Родине нужно, я согласен и на подвал, но лучше до этого не доводить. А еще — по совершенно непонятной причине страшно выходить на улицу. И печальное — когда нет ценных социальных связей, гораздо проще обрести новые.

— Сережка теперь еще и композитором стать решил! — Порадовала мама соседку новостью.

— Ни пуха! — Пожелала та, поставила чайник на плиту и отказалась от поспевшей картошечки.

Поужинав, я отвоевал право помыть посуду, и мы с мамой вернулись в комнату — ритуально смотреть программу «Время», которая появилась на свет только в нынешнем январе.

* * *

— Я и не знала, что ты такой талантливый! — С мечтательной дымкой в глазах сделала вывод аж шестнадцатилетняя Оля, обладательница длинных, собранных в «конский хвост» каштановых волос, голубых глаз, маленького, чуть курносого, носа и красиво очерченного ротика, положив подбородок на ладони опертых на голые коленки — на ней синий сарафан, из-под которого торчат предательски-белые лямки лифчика — рук.

— Сказка как сказка! — Ощутив ревность, фыркнул ее штатный бойфренд Артем — он такого же возраста, а еще — боксер пугающих для своего возраста габаритов, затянутых в клетчатую рубаху с коротким рукавом и синие шорты.

Буду стараться смотреть на Олю пореже.

— Я бы хотел в Московскую академию волшебства, — Вздохнул рыжий, засеянный веснушками по самое не могу, двенадцатилетний — почти ровесник — тощий Вовка.

Мама позвала тупо всех, кого нашла во дворе, и никто не отказался — а в СССР много интересного досуга? — этим объясняется столь разновозрастная компания.

Еще «сказку» слушал семилетний Славик — брат Артема, «мамка за*бала, присмотри да присмотри» — пояснил он после рукопожатия. Слева от него — девятилетняя Света, милейший светловолосый ребенок в бежевом платьице. За ними, на полу, независимо привалившись спиной к шкафу, тринадцатилетняя Таня, сейчас уперевшая лоб в колени, свесив длинные распущенные черные волосы. Чисто девочка-призрак из японских ужастиков, и белое летнее платье с подолом чуть ниже колена только усиливает впечатление. А вот бретелька сиреневого лифчика — наоборот, портит.