Трактат о хорошей работе

Промежуточное место занимают публицистические произведения, и прежде всего очерки («Государь» Макиавелли), социально-техническая фантастика утопистов (Мор), исследования о житейской мудрости («Горгий» Платона). Промежуточное не с точки зрения преобладания у них праксеологических элементов над этическими и иными, а с точки зрения их приближения к собственно теоретическим произведениям. Преобладание теоретичности характерно лишь для этических трактатов («Утилитаризм» Дж. Ст. Милля). Некоторые из произведений, известных автору этих строк, содержат достаточно солидные дозы праксеологических исследований. К ним относится прежде всего «Никомахова этика» Аристотеля. Одна из основных мыслей этого произведения состоит в том, что в области целесообразности действий нельзя отождествлять оптимальную меру действия с максимальной его интенсивностью, необходимо отыскать эту оптимальную меру где-то между крайними случаями противоположных возможностей.

Для чего же мы углубляемся здесь в какой-то, может быть преждевременный, обзор возможных источников праксеологии? Ведь мы намеревались уяснить сначала задачи этой дисциплины. Главной задачей праксеологии является выработка наиболее общих норм максимальной целесообразности. Возникает вопрос: на чем же должны быть основаны эти нормы? Очевидно, главным образом на практическом опыте. Этот опыт обычно понимают либо как запас факторов исправного (или заведомо неправильного) действия, либо как совокупность готовых обобщений, касающихся секретов этой эффективности, а также причин ее отсутствия либо ее противоположности.

Однако знание практического опыта пригодится и для иной цели трактата о доброкачественном труде — для уяснения динамики прогресса (регресса), исследуемой как в историческом масштабе, так и в отдельных случаях (приобретение или утрата мастерства индивидов и коллективов). Речь здесь идет об определенной последовательности фаз и о факторах, которые обусловливают определенные изменения. Марксистская диалектика дает очерк именно такой программы исследований. В ней выделяются такие общие правила, как переход от «тезиса» через «антитезис» к «синтезису», возникновение новых форм путем накопления сначала только количественных изменений в предшествующей форме, а также постоянно повторяющийся переход более ранней системы в систему более позднюю через среднюю фазу, отнесение которой к той или иной системе в равной степени обосновано. Достижения диалектики необходимо сочетать с формами, в которых складывается динамика прогресса мастерства в действиях людей. При этом нельзя пренебрегать достижениями таких мыслителей, как Гегель, Спенсер, Лебон, Шпенглер, изучавших проблемы всеобщей эволюции, хотя бы при этом и пришлось больше отбросить, чем оставить. Речь идет не о мякине, а о зерне, не о сотнях тонн промытого песка, а о крупице чистого золота, оставшегося после промывки.

Следует, наконец, уделить должное внимание наиболее поучительным литературным источникам, полезным как для всех тех, кто стремится к извлечению и обоснованию общепрактических предостережений и рекомендаций, так и для тех, кто ставит своей целью познание динамики прогресса. По нашему мнению, эту литературу составляют прежде всего труды, раскрывающие историю развития того или иного мастерства, далее — дидактические компендиумы по различным видам искусства, и наконец современные работы по научной организации труда.

Весьма большую помощь праксеологии оказывает здесь история медицины, показывающая, например, как развиваются формы врачебного вмешательства: от лечебных (терапия) до предупредительных (профилактика). Подобную линию прогресса можно проследить в педагогике, в искусстве управления обществом и в других областях деятельности. История медицины полна сведений о блестящих результатах опытов, проведенных на замещающих материалах (животных, трупах, манекенах), о важности фиксации и включения в план работы целесообразных приемов, возникших случайно, о полезной замене активного вмешательства вмешательством минимальным (в виде прослеживания процессов авторегуляции в живом организме). Все это — видоизменения общего типа, важные для общетехнического прогресса, выходящие за пределы специфической врачебной деятельности.

И так бывает при внимательном изучении истории того или иного вида искусства или какого-либо пособия по той или иной отрасли. Сделанные в результате этого изучения праксеологические обобщения часто как бы переливаются через границы данного вида искусства, оказываясь правилами более широкой сферы применения. Множество таких поучений содержат руководства для тех, кто хочет усовершенствоваться, например в шахматной игре. Какие советы дает такое руководство шахматисту? В нем говорится, что победа нередко зависит от хода, которым атакуются одновременно две фигуры противника (старайся сделать два дела одним махом); что вместо объявления шаха достаточно такой угрозы, чтобы вынудить противника к полезному для нас ходу (т.е. намеченное действие иногда с успехом можно заменить менее дорогостоящей демонстрацией его возможности); что овладение данной позицией зависит от расположения и активности многих фигур — то же, что рекомендует древняя притча о старце, который на смертном ложе поучал сыновей, как они должны защищать себя от врага: «Вот прутик лозы. Как же легко его сломать! А вот связка прутьев — кто может сломать ее?..»

Чем больше мы вчитываемся в различные источники, тем более справедливыми нам кажутся следующие две мысли. Первая — это предположение, что человечество как совокупность субъектов действий, как многоголовый homo faber уже проделало все возможные наблюдения в области эффективности различных способов активного поведения и что для теоретика в настоящее время не остается уже ничего иного, как только разъяснять, перерабатывать, доводить до адекватности, систематизировать, уточнять в количественном отношении некоторые правила, имеющие общий характер. Вторая, постоянно сопутствующая первой, — это скорее проблема, приводящая нас в полное замешательство. Где причина того, что до сих пор не возникло особой исследовательской дисциплины, которая бы имела своей целью изучение возможностей достижения наиболее эффективной деятельности?

Не является ли своеобразным парадоксом, что homo faber не решился создать грамматику действия, хотя бы по примеру человека как существа говорящего. Ведь он создал — и притом во многих разновидностях — науку о формах речи.

Лишь в последнее время, чуть ли не во второй половине XX века начался рассвет чего-то похожего на общую праксеологию. Мы имеем в виду некоторые работы теоретиков рационализации труда. В них изобилуют весьма общие наблюдения, настолько общие, что мысль рационализатора-инженера неоднократно оказывалась тождественной методологической идее философа.

Ведь Тейлор, добиваясь расчленения составных задач данной сложной проблемы, только повторяет в применении к обработке, например металла, то, что рекомендовал Декарт в применении к спекулятивным идеям мыслителя. Ведь Файоль, излагая достоинства хорошего плана в категориях единства, последовательности, гибкости и точности, вступает в сферу наиболее общих рассуждений о методах всякого планового поведения, выходя далеко за пределы специальной области управления хозяйственным предприятием. Ведь Адамецкий, изучая принципы построения графиков, имеет дело с проблемой, важной для всякой совместной работы, даже для всякого комплекса одновременных процессов действий.

Это не специфическая проблема из сферы руководства фабрикой, учреждением или банком. Более того, в сочинениях по теории организации, теории научного руководства, теории рационализации труда нет недостатка в программных декларациях, свидетельствующих о развитии общей теории эффективного действия. Однако эти труды — еще не праксеология. Почему? Потому что общепрактические идеи встречаются там только спорадически, в виде частных замечаний. Основное здесь — забота о доходности промышленного предприятия. Необходимо сделать следующий шаг к выделению общей теории «хорошей работы» из других дисциплин.

В качестве последней из больших задач праксеологии (наряду с выработкой системы общетехнических рекомендаций и предостережений, исключая изучение динамики прогресса мастерства человека) мы рассматриваем аналитическое описание элементов действия, а также самых разнообразных его форм. Под элементами действия мы понимаем здесь действующие субъекты, материал, средства, методы, цели, продукты и т.д. Примерами разнообразных форм действия могут служить, скажем, разные виды кооперации: с одной стороны, эстафета, представляющая собой линейную последовательность поочередных действий различных бегунов, а с другой — коллективная деятельность оркестра. Упомянутая здесь задача имеет вспомогательный характер по отношению к обеим предыдущим, из которых вторая (изучение динамики прогресса) находит полное обоснование лишь в качестве подготовки к первой (выработке норм).

В некоторых трудах (насколько нам известно, весьма немногих) рассматривается множество форм действия с наиболее общей точки зрения. Это весьма интересные, но до сих пор мало используемые произведения. Упомянем, например, «Тектологию» Богданова, а также единственную в своем роде работу Петровича о структурах событий. В обоих произведениях, по всей вероятности нисколько не зависимых друг от друга, обнаруживается зависимость праксеологии от более общей дисциплины, которую мы позволяем себе упрощенно назвать теорией событий, зависимость, впрочем, явно следующая также из основных идей диалектики. Это вполне понятно, поскольку действия являются процессами, событиями. Следовательно, морфология и типология действий должны представлять собой детализацию морфологии и типологии процессов. А кинетические процессы, события — это те или иные изменения предметов, происходящие всегда под воздействием каких-то более сложных предметов, каких-то комплексов, куда мы включаем и субъектов действий. Таким образом, эту более общую по отношению к праксеологии исследовательскую дисциплину смело можно было бы назвать также теорией комплексов — иногда ее так и называют.

Здесь уместно сослаться на небольшой пример. Существуют различные комплексы, отличающиеся друг от друга, в частности разнообразием и сложностью зависимостей между их составными частями. Существуют слабо связанные конгломераты, естественные неорганические целостности вроде солнечной системы, кристаллы, организмы, механизмы, стада, рои, коллективы, учреждения. В высокоорганизованных комплексах выделяются руководящие элементы, например двигатель автомобиля, голова человека, распорядительный орган во взаимодействующем коллективе. Градация степени органичности — это нечто из сферы исследования теории комплексов. Далее мы констатируем, что устранение руководящего элемента влечет за собой больше отрицательных последствий для сложного объекта, чем устранение какого-либо другого его элемента, а это уже положение из теории событий. Неважно, какого названия придерживаться. Во всяком случае, различия из области теории комплексов (теории событий) лежат в основе различий из области типологии коллективных действий, где мы имеем формы почти чисто агрегатные (выемка грунта параллельно работающими землекопами) и формы весьма различной степени организованности (работа современной фабрики, взятая в сложном сплетении множества внутренних зависимостей). А в качестве зависимости от области общей теории комплексов и событий (может быть, это и будет наиболее подходящее для нее название?) они просвечивают из-за праксеологических норм, что ясно видно хотя бы на примере той части нормативной праксеологии, которую можно было бы назвать общей теорией негативной кооперации. Такая кооперация характеризуется несовпадением целей действующих субъектов. Негативную кооперацию можно наблюдать, когда одна из сторон стремится разрушить сложный объект, являющийся, собственно, не чем иным, как противодействующим субъектом, либо группой таких субъектов, либо инженерно-технической конструкцией, которую другая сторона использует в качестве орудия. В этом случае ясно, что целесообразность требует нанесения удара по руководящим элементам этих сложных объектов, поскольку от их разрушения — как учит теория комплексов и событий — в наибольшей мере зависит разрушение целого. Вот еще пример общего понятия из области теории комплексов и событий в сфере построения дедуктивных формализованных систем. Генрик Стонерт пишет в своем труде под названием «Определения в дедуктивных науках»: «Мы отдаем себе отчет в том, что трудно найти или создать объекты, обладающие двумя положительными качествами в их максимальной степени и выбранные в определенных отношениях. Эта же закономерность касается и символики, и здесь трудно совместить максимум точности с оптимумом наглядности. При этом большую степень какого-либо одного свойства приходится оплачивать меньшей степенью другого»[8].

Здесь нельзя не вспомнить о произведении, в котором нашла свое наиболее яркое выражение зависимость праксеологических проблем от проблем из области упомянутых еще более общих исследований, из области общей теории комплексов и событий. Мы имеем в виду опубликованную в 20-х годах в Киеве на украинском и немецком языках работу Слуцкого, трактующую понятие праксеологии. В этой же работе дается соотношение праксеологических понятий и понятий экономической науки (последние должны опираться на первые). Градация степеней общности и односторонней зависимости областей нашла здесь надлежащее выражение: наиболее общей является теория событий, среднее место занимает праксеология, а экономические исследования стоят в конце. Подобно этому и в трактате о хорошей работе неоднократно приходится формулировать тезисы, являющиеся обобщениями некоторых положений экономики, когда, например, речь идет об общих показателях производительности труда (измеряемой при этом отнюдь не обязательно в денежном выражении). С другой стороны, в таком трактате постоянно приходится ссылаться на зависимости из теории комплексов и событий. Эта теория не является частью праксеологии, но ее основы праксеолог зачастую должен разрабатывать сам для собственного употребления ввиду отсутствия готовой системы такой науки. Наконец, с нашей точки зрения, заслуживает внимания многолетняя исследовательская, литературная и педагогическая деятельность бельгийского ученого Жоржа Гостеле, который в ряде статей (в частности, в польских изданиях) проанализировал множество проблем из области своей специальности. Это сравнительная методология, прежде всего сравнительная методология паук и практического мастерства. Исследуя эти проблемы, Гостеле неоднократно затрагивает общепраксеологические вопросы, уточняя и систематизируя относящиеся к ним понятия.

Для иллюстрации приведем цитату, в которой дается определение понятию действия: «Действовать и притом действовать обдуманно — это значит изменять действительность более или менее сознательным образом; это значит стремиться к определенной цели в данных условиях при помощи соответствующих средств, с тем чтобы от существующих условий прийти к условиям, отвечающим поставленной цели; это значит включать в действительность факторы, в результате которых происходит переход от системы подлежащих определению начальных условий к системе определенных конечных условий. Действие, которое мы намерены осуществить, требует, следовательно, троякого определения: 1) определения цели, 2) определения условий, относящихся к действительности, 3) определения средств, приспособленных как к намеченной цели, так и к существующей действительности. Нет сознательного действия, которое не содержало бы стремления познать нечто действительное и найти средства. Цель, условия и средства — вот три элемента практической деятельности, как, впрочем, и научной деятельности»[9].

Праксеологом является, несомненно, и Джордж Мид, автор труда «Философия действия» («The Philosophy of the Act»), известного мне, к сожалению, только из критической статьи Грейс А. де Лагуны «Коммуникация, действие и объект в трактовке Мида» («Communication, the Act and the Object with Reference to Mead»), опубликованной в «The Journal of Philosophy» (1946, vol. 43, № 9). Уже после опубликования первого издания настоящей работы в наши руки попали следующие труды, имеющие в значительной мере праксеологический характер: коллективный труд Парсонса, Шилса, Толмена, Оллпорта, Клукхона, Меррея, Сирса, Шелдона и Стауфера «Относительно общей теории действия» («Toward General Theory of Action») и труд Жозефа Нюттена «Задача, успех и неуспех. Теория человеческого поведения» («Tâche, réussite et echec. Théorie de la conduite humaine»).

Мы рассмотрели возможность типологии форм действия как компонента описательно-аналитической части науки о хорошей работе, той части, в которой скорее рассматривается само понятие работы и разнообразие ее видов, чем дается разработка норм целесообразности, где не обосновываются ни рекомендации, ни предостережения. Сюда же мы отнесли анализ элементов действия.

Существуют такие понятия, как «виновник», «орудие», «продукт труда» и т.д. Необходимо проанализировать их смысл (или же смыслы), но нельзя этим ограничиться, нельзя удовлетвориться аналитическими определениями. Скорее следует устанавливать регулирующие определения; не только распознавать состав данных понятий интуитивно и в общем виде, но и вырабатывать более пригодные, соответственно модифицированные понятия.

Рассмотрим, например, понятие «продукт труда». Мы можем подразумевать под этим понятием самые различные вещи, такие, как, с одной стороны, физические тела (сооружение — продукт труда строительного коллектива), а с другой — какие-то движения, изменения, соотношения (ликвидация эпидемии — продукт труда коллектива врачей). Мы находимся здесь в сфере различных категорий, по видимости онтологических, а по существу семантических. В таком случае желательно ограничить применение понятия «продукт труда» явлениями второго рода, относя к первым — и притом только к ним — термин «изделие». Это лишь элементарный пример модификации.

Если же кто-нибудь захочет глубже вникнуть в тайны аналитической и вместе с тем конструктивной работы в области понятий общей теории эффективного действия, то лучше всего изучить понятие «виновник», пользуясь литературой но общим основам уголовного права. Дисгармонии общественной жизни обострили эту проблему. Чтобы правильно определить меру наказания в соответствии с данным законодательством, необходимо знать, кого следует признавать или не признавать виновником данного события, и часто оказывается, что это вовсе не так просто. Является ли виновником пожара тот, кто пренебрег осторожностью, или тот, кто умышленно не погасил огонь в самом начале пожара? И если кто-либо поставил фонарь как нужно и где следует, но потом этот фонарь случайно опрокинулся и вызвал пожар? Сложная проблема… Поэтому приходится прилагать много усилий, чтобы определить явные признаки виновности.

Из известных автору — к сожалению, изученных им лишь в небольшом количестве — правовых исследований этой и смежных проблем отличается общепраксеологическим подходом и трезвостью мировоззренческого фундамента понятийный анализ Иеремии Бентама. Точно так же многому можно научиться у экономистов в отношении проблемы анализа и конструкции общепраксеологических понятий, которыми они часто пользуются, сужая их обычно и в определении, и в действительном применении до границ своих хозяйственных интересов. Понятия продукции, сырья, фабриката и полуфабриката, заказа (как заявления о готовности приема) и предложения (как заявления о готовности поставки), производительности и экономичности — все это содержится в специальной экономической литературе, а также в словаре теоретиков рационализации труда, так как эти области столь тесно связаны между собой, что невозможно строго разграничить их.

Обратим внимание на различие шести первых и двух последних понятий. Первые шесть не содержат в себе никаких оценок, даже чисто технических, определенных с точки зрения целесообразности. К таковым относятся также упомянутые несколько выше понятия субъекта, виновника, материала, средства, цели, произведения, изделия. Напротив, производительность и экономичность — это уже известные категории праксеологических оценок, оценок с точки зрения эффективности действия. Очевидно, что в понятийно-конструктивной части трактата о хорошей работе должна также содержаться разработка совокупности понятий, необходимых для выражения различных праксеологических оценок. Экономичность и производительность отнюдь не исчерпывают этих оценок. Праксеолог, кроме того, интересуется точностью выполнения, правильностью применяемых способов и т.п.

Надеемся, что из всего вышеизложенного читатель сможет получить достаточное представление о целях праксеологии. Однако мы опасаемся, что, размышляя над ними, можно впасть в некоторое сомнение, которое и мы не раз испытывали. Не потому ли до сих пор не стремились создать эту дисциплину, что общая теория хорошей работы не содержит ничего, кроме общих понятий, что чем более общей является данная максима праксеологии, тем более банальную идею она содержит? Что же, может быть, это и так. Но разве нельзя сказать того же, например, об описательной грамматике? Она также объясняет связи, которые индивидуум, владеющий данным языком, воспринимает как трюизмы, данные интуитивно, грамматика охватывает языковые понятия, сопоставляет их, создает из них систему и этим косвенно содействует улучшению речи. Следовательно, аналогичное предположение в отношении области действий не будет обманчивым. Может быть, праксеология явится кодификатором трюизмов практичности, подобно тому как грамматика явилась фиксатором обычных и известных явлений в языке?

Нас бы это удовлетворило, и мы были бы довольны, если бы настоящий «Трактат о хорошей работе» в какой-то мере способствовал осуществлению хотя бы таких регистрационно-упорядочивающих задач праксеологии. Мы хотим поэтапно рассмотреть ее проблемы, кое-где наметить контуры принципиальных решений, и прежде всего в меру своих сил продвинуть дело разъяснения понятий. В настоящей работе будет превалировать проблематика последнего из выделенных разделов. Второе место с точки зрения достигнутых предварительных и схематических результатов займет первый раздел — нормативный. В заключение позволим себе остановиться на теме, названной нами динамикой прогресса.

Мы считаем, что главная цель «Трактата», пожалуй, пропагандистская. Мы стремимся к тому, чтобы читатель понял праксеологию как отдельную теоретическую дисциплину, пробудить интерес к ее проблемам, собрать вокруг них хотя бы горстку преданных работников. Некогда Микеланджело Буонаротти сказал: «Не пренебрегайте мелочами, поскольку от мелочей зависит совершенство, а совершенство — это не мелочь». Поэтому если даже исследования в области теории хорошей работы не дадут значительных результатов, ее задачи останутся достойными труда.

II. Элементарное действие, виновник, произвольный импульс

Всякий труд, всякая работа, всякая деятельность и всякое активное поведение вообще слагаются целиком и полностью из элементарных действий, которые мы не называем «делишками» только потому, что это слово может снизить их значение. Ведь отдельное элементарное действие, например нанесение физического удара, имеет нередко решающее значение для достижения данной цели. Тем более интересной задачей поэтому является рассмотрение понятия элементарного действия.

Начнем с примеров. Стрелочник перевел рычаг — рельсы передвинулись в сторону. Нажали электрическую кнопку — кран двинулся с места. Ударили по клавише рояля — кто-то услышал звук. Что же здесь общего и существенного? Прежде всего какой-то преднамеренный нажим на какую-то вещь: на рычаг, на кнопку, на клавишу. Затем следуют события — нечто происшедшее с какой-то вещью (так как и людей мы относим к разряду вещей): с рельсами, с краном, со слушателем. Налицо причинная связь: событие является следствием более раннего воздействия на вещь, воздействие же, как отсюда следует, является причиной события.

Выражаясь таким образом, мы полностью сознаем теоретические опасности оперирования терминами «следствие» и «причина». Спешим поэтому пояснить, какой смысл мы хотели бы вложить в них.

За исходную точку возьмем понятие естественной закономерности последовательности событий. Смерть наступает после рождения, и не просто позже, но в соответствии с каким-то естественным законом. Сначала в горах тают снега, а затем в долинах поднимаются воды в ручьях, что происходит также в силу некоторой естественной закономерности.

Всякая естественная закономерность последовательности событий связывает некоторую систему одновременных событий с некоторым событием, происшедшим позже. Эту систему более ранних событий мы будем называть достаточным основанием происшедшего позже события с точки зрения данной закономерности последовательности и имея в виду отрезок времени, в течение которого происходят события данной системы.

Вот блеснул на стене луч восходящего солнца; это явление — следствие. Произошло оно потому, что в определенных условиях примерно за восемь минут до этого от Солнца оторвался и направился к Земле пучок фотонов. Составные части солнечной системы были именно так размещены в пространстве, направления и скорости их движений были таковы, что для этого пучка фотонов путь к нашей стене оказался открытым. Отрыв пучка фотонов от Солнца, а также комплекс других обстоятельств составили именно эту систему более ранних событий, предшествовавших появлению солнечного света на стене.

Эта система является достаточным условием, если иметь в виду определенную естественную закономерность последовательности световых явлений и отрезок времени, заполненный явлением, которое мы довольно произвольно назвали отрывом пучка фотонов от Солнца. Сам же этот отрыв пучка фотонов мы смело назовем причиной появления солнечного света на стене, происшедшего спустя восемь минут. Отрезок времени, заполненный данным явлением, мы будем называть моментом этого явления. Стало быть, «момент» для нас — это вовсе не точка времени, не подлежащая измерению, но всегда некий отрезок времени, более или менее длительный, в зависимости от того, сколько времени продолжалось это явление: момент полета птицы над деревом продолжается долю секунды, момент обращения Земли вокруг Солнца длится целый год.

И еще одно обстоятельство имеет важное значение для принятой нами структуры понятий, а именно: отличие статических событий (состояний вещей) от кинетических событий (изменений). Тот факт, что в момент появления на стене солнечного света именно эта стена сохраняла перпендикулярное к нему положение, может служить примером состояния вещей, само же явление блеснувшего света будет хорошим примером изменения.

Автор был бы счастлив, если бы вышеприведенная подготовительная информация помогла понять последующую попытку общей характеристики причинной связи, понимаемой в том значении, с которым придется нам считаться при определении виновника данного события. Событие B является следствием предшествовавшего ему изменения A, заполняющего момент T, а изменение A — причиной события B, тогда (и только тогда), когда изменение A является существенным элементом достаточного условия события B в момент T и в соответствии с некоторой естественной закономерностью последовательности событий.

Выясним теперь, что мы понимаем под существенным элементом данного достаточного условия. Им является всякое такое составное явление данного условия, без которого система остальных составляющих его явлений не была бы достаточным условием. Например, для того чтобы загорелась электрическая лампочка, достаточным условием является известный комплекс обстоятельств, одновременных с поворотом выключателя, куда входит и поворот выключателя. Это — существенный элемент данной системы, но при неисправной проводке или нити внутри электрической лампочки лампа не зажглась бы. Могут быть и несущественные элементы достаточного условия. Если мы прибавим к совокупности его элементов, например в последнем примере, блестящую поверхность выключателя, то расширенная таким образом система событий тоже будет достаточным условием для того, чтобы лампочка загорелась. Однако блеск выключателя будет, конечно, несущественным элементом этого условия, так как лампочка зажглась бы, несомненно (при наличии всех остальных его элементов), даже в том случае, если бы выключатель был матовым и не блестел.

Такое понятие причины выражает, как мы надеемся, его обычное содержание. Пожалуй, именно в этом смысле говорят, что таяние снегов было причиной наводнения, что причиной дневного света является то, что Солнце освещает Землю, и т.п. Поэтому о причинности в понимаемом смысле можно сказать, что она действует в соответствии с общим мнением. Одно и то же явление, например нагревание данного физического тела, может в разных случаях иметь различные причины: трение, соприкосновение с телом, имеющим более высокую температуру, нагревание лучами и т.д.

При разных обстоятельствах одна и та же причина может иметь различные следствия: нагревание кусочка воска растапливает его, нагревание влажного комочка земли превращает его в пыль. Сколько бы раз определенная причина ни действовала в таких же существенных и в совершенно сходных условиях, столько раз она вызывала бы то же самое определенное следствие: из упавшего в землю ржаного зерна вырастает ржаной колос. Данное событие имеет много причин. Зерно проросло, «ибо» попало на урожайную землю, а также «потому» проросло, что пошел дождь, и «потому» еще, что птицы его не склевали. Слова, взятые в кавычки, вводят в первых двух случаях какую-то причину, в последнем же — какой-то существенный элемент достаточного условия, которое мы причиной уже не назовем и которое, впрочем, обыкновенное сознание «причиной» всерьез не признает, ибо это вовсе не является изменением. Если вместо этого сослаться на истребление зерноядной птицы ястребами, то этот факт согласно нашей концепции и в соответствии с обычным пониманием следовало бы отнести к причинам урожая в этом районе.

Рассмотрим вопрос о множественности причин детальнее. Для этого установим различие между причинами в системе элементов, действующих одновременно с данным достаточным условием данного следствия, и множеством причин данного следствия, относящихся к различным его достаточным условиям, каждое из которых относится к иному моменту. Вспомним пример с освещенной стеной. Одновременно с упомянутым отрывом от Солнца пучка фотонов происходили многочисленные изменения, составившие вместе с данным фактом и с другими состояниями вещей достаточное условие — для этого именно момента — появления солнечного света на стене. Из числа этих изменений назовем, например, вращение Земли вокруг своей оси, необходимое для того, чтобы стена заняла позицию напротив восходящего Солнца. Однако обратим, в свою очередь, внимание на какой-либо из промежуточных моментов между моментом излучения света и происшедшим через восемь минут освещением стены. Допустим, что в один из этих промежуточных моментов сдвинулась туча, заслонявшая до этого место восхода Солнца. Это движение тучи, которое открыло Солнце, также будет причиной освещения стены, причиной, которая принадлежит к достаточному условию этого промежуточного момента, но не принадлежит к достаточному условию для момента выбрасывания Солнцем фотонов. И так бывает всегда: в каждом из промежуточных моментов между моментом какой-либо отмеченной нами причины данного события и моментом этого события имеется какое-то свойственное этому промежуточному моменту достаточное условие: оно содержит изменения, которые являются причинами этого события, относящимися именно к этому промежуточному моменту.

Вот и все о множестве причин. Однако для наших целей является также важным рассмотрение известного их разнообразия с точки зрения способа воздействия причины на следствие. В одном случае поток воды, ударяя по колесу мельницы, вызывает движение жерновов. В другом случае, нечаянно залетевшая искра вызывает пожар. Бывает и так, что следствие не является результатом непосредственного взаимодействия каких-либо явлений, предметов. Это, например, тот случай, когда препятствие на пути полета «снаряда» к цели отодвигается, и в результате освещается некоторый объект. Либо, наоборот, такое препятствие может появиться на пути полета пучка фотонов. Частным проявлением такого изменения служит затмение. Необходимо, наконец, уметь различать, является ли причина изменением того объекта, с которым происходит следствие, или же изменением другого объекта. Рассмотренные до сих пор примеры относятся к последней категории. Когда же, например, удар некоей глыбы о препятствие деформирует ее, мы имеем тогда дело со случаем первого рода. Другой заурядный случай такого рода — это, например, смерть индивидуума, наступившая вследствие внутреннего кровоизлияния.

На этом мы заканчиваем разъяснения, касающиеся причинной связи, необходимые для понимания отношения деятельности или агента действия к результату. Сделаем еще лишь одно замечание о различии между причиной и следствием. Если причина всегда является каким-то изменением, следствие бывает либо изменением, либо состоянием вещи, либо продолжением данного отрезка времени в течение данного момента. Например, движения листьев, подставляющих свою поверхность солнцу, способствуют продолжению срока их инсоляции.

Переходим к рассмотрению отношения деятельности, или отношения агента действия, к результату. Это отношение образуется путем весьма простого сопоставления причины и следствия. Виновником данного события является тот, чей произвольный импульс явился причиной данного события. Нажатие кнопки, рычага, клавиши — вот примеры произвольных импульсов (произвольных нажимов). Мы предпочитаем все же слово «импульс», так как оно поможет нам охватить случаи таких элементарных действий, где поведение действующего субъекта основано главным образом не на движении мускулов (например, усилия, затраченные на то, чтобы вспомнить забытую фамилию, или напряжение мысли при решении в уме задач на сложение).

Но мускульные движения — не всегда нажим: иногда мы ослабляем или вовсе снимаем его. Выстрел из лука происходит в момент, когда мы выпускаем из пальцев натянутую тетиву. Снятию нажима должен был, разумеется, предшествовать нажим, однако выбрасывание стрелы произошло только в момент его снятия. Произвольная разрядка напряжения пальцев была произвольным импульсом, хотя она и не была произвольным нажимом. То же происходит в случаях, когда мы подавляем в себе порыв к выполнению какого-либо движения.

Вполне возможно, что во всех случаях, когда не производится явного нажима на что-либо, произвольный нажим тоже имеет место, но он некоторым образом укрыт во внутренних процессах организма. Более осторожно поступит, однако, тот, кто общее понятие виновности свяжет с более практичным в применении понятием произвольного импульса, хотя все же наиболее яркие примеры действия, а следовательно, и реализация отношения виновности, в подавляющем большинстве случаев будут иметь в качестве существенного элемента именно произвольный нажим.

Окончательно определив, таким образом, понятие импульса, мы еще не предупредили недоразумений, которые угрожают со стороны понятия произвольности. Поэтому спешим добавить, что произвольность понимается здесь как известная читателю из собственного опыта характеристика преднамеренных поступков, а не как какая-то индетерминистская свобода действий. Это лишь одно разъяснение. Необходимо, однако, добавить второе разъяснение, чтобы отклонить ошибочный вывод, будто бы можно быть виновником лишь того, что хотелось совершить в момент произвольного импульса, для чего этот импульс был на что-либо направлен. Каждый импульс является направленным, преднамеренным, устремленным к чему-то. Конечно, мы являемся виновниками не только того, к чему стремимся, но и очень часто — совсем наоборот. Стрелочник является виновником катастрофы даже в том случае, если он по ошибке перевел рычаг не так, как следовало. Выстрел в лесу зарядом дроби по птице имеет следствием не только смерть птицы, но, кроме того, еще множество следствий в виде поломок, пробоин или царапин стволов деревьев, веток и листьев теми дробинками, которые отклонились в сторону.

Каждое такое явление происходит в результате данного произвольного импульса и поэтому каждое из них — наше свершение. Данный произвольный импульс был причиной этого явления независимо от того, сознательно или несознательно оно было вызвано, и даже если в момент импульса ошибочно предполагалось, что это явление не произойдет либо даже не может произойти.

Против вышеизложенного понимания отношения виновности в спорах выдвигается иногда аргумент, что оно является слишком широким, так как требовало бы в отдельных случаях признать виновником данного события того, кто, несомненно, им не является. Например, поведение сапожника, который шил дратвой, можно было бы считать причиной того, что проходивший мимо человек остался целым и невредимым, тогда как сапожник мог бы поранить его своим инструментом. Таким образом, состояние данного человека с точки зрения целости и невредимости зависело от поведения сапожника в момент его произвольного импульса. Следовательно, этот его произвольный импульс (направленный на обувь) был существенным элементом достаточного основания того, что прохожий остался целым и невредимым.

Отвечая за вышеизложенный упрек, мы должны заявить, что вовсе не намерены для констатации факта виновности сравнивать поведение действующего в данный момент субъекта с каким-либо другим возможным его поведением в тот же момент. Чтобы определить виновность или невиновность в каждом отдельном случае, мы исходим из того, что условия нашей дефиниции причинной связи выполнены тогда (и только тогда), когда импульс либо непосредственно воздействует на объект, либо переносится на него (возможно с количественной или качественной модификацией), либо когда между импульсом и объектом устанавливается (устраняется) преграда.

В приведенном выше примере не выполнено ни одно из тех альтернативных условий. Только в случае так называемой борьбы индивидуума со своими побуждениями торможение одного из борющихся порывов повлекло бы виновность по отношению к подвергшемуся угрозе объекту. Так, разбойник из «Powrotu taty» был, по нашей концепции, виновником того, что купец остался жив.

Выдвигалось и другое сомнение в отношении нашего понимания виновности. Допустим, что произвольный импульс А при данных обстоятельствах не повлечет за собой данного события В согласно какому-нибудь закону постоянной последовательности событий. А если данный закон последовательности событий имеет характер многократности, статистический характер, охватывает естественную закономерность постоянства явления, определяя только степень обязательности данного события после данного импульса при именно таких обстоятельствах? Будет ли тогда свершитель импульса А также виновником события В? Признаемся, что нас это сомнение не беспокоит. Да, разумеется, и в этом случае также имеет место действенное вмешательство. Виновником выздоровления больного является врач, применивший лекарство, которое в данном случае оказалось действенным, хотя оно и не имеет характера надежного средства, а помогает только в некоторых случаях. В подобных случаях уменьшается только вероятность предвидения результата действия. Справедливо, пожалуй, в таком случае говорить о каком-то уменьшении степени преднамеренности действия и в зависимости от этого — об уменьшении степени ответственности за совершенное действие либо даже за попытку к его совершению. Однако проблему измерения ответственности за совершенное в данном разделе мы не рассматриваем. Только в сфере коллективного действия, да и то не во всех его проявлениях, она косвенно становится интересной для тех, кто стремится к усовершенствованиям, так как различные способы определения степени ответственности различным способом формулируют мотивировку актов в таких коллективных действиях.

Рассмотрим, наконец, сложную проблему отношения деяния. Можно ли воздействовать на прошлое? Можно ли быть виновником чего-либо более раннего, чем импульс? Такие вопросы здравый рассудок пытается сразу отклонить как не заслуживающие внимания. Нельзя, разумеется, изменить прошлое, ибо причинность вообще не действует вспять. Прошлое является раз и навсегда свершившимся: что произошло, того не отбросишь независимо от того, что будет позже. И все же какой-либо упрямец мог бы преподнести нам следующее. Допустим, что в один прекрасный день Ян установил рекорд, метнув копье на n метров. В свое время был установлен рекорд в метании копья на m метров Петром (ныне уже нездравствующим). Упрямый оппонент утверждает, что бросок Петра перестал быть рекордным, Ян своим рекордным броском превратил Петра из рекордсмена в нерекордсмена. В более общей форме, добившись того, что возник объект S , больший с данной точки зрения, чем объект А, наш действующий субъект оказался виновником уменьшения этого существовавшего до его импульса объекта А по сравнению с объектом В, возникшим позже его импульса. А теперь кратко: если ты сделал так, что последующее В больше предшествовавшего А, и тем самым ты сделал это прошедшее А меньшим, чем В, ты влияешь на прошедшее, и всегда так действует тот, кто бьет рекорды.

Что же ответить на это? Можно было бы сказать, что в подобных случаях объект А, хотя и относится уже к прошлому, все-таки становится меньше объекта В, но лишь позже, с момента возникновения известного следствия импульса, именно в момент, свойственный объекту В. Многие достойные люди становятся знаменитыми только после смерти, поэтому можно привести примеры, когда с неким объектом происходит что-то после окончания его существования; поэтому действие может относиться к иному моменту, чем его материал. Но мы отклоняем такие эффектные парадоксы, продукты словесной спекуляции. По нашему мнению, отнюдь нельзя считать кого-либо виновником всех фактов, которые можно вывести путем сравнения либо только мысленного сопоставления. Можно быть виновником только того, что произошло после нашего произвольного импульса в силу какой-нибудь закономерной последовательности событий. Поэтому невозможно воздействовать на прошлое. Рекордсмен добился того, что копье упало на расстоянии n метров от исходного рубежа. Однако он не был виновником того, что n больше m. Он не был виновником этого, хотя при сравнении двух результатов можно увидеть между ними разницу.

Без каких-либо разъяснений мы до сих пор говорили о произвольном импульсе кого-то, чей произвольный импульс стал причиной данного события. Мы считаем, что читатель не чувствует потребности в разъяснениях, которые бы касались понятия «кого-то», понятия действующего субъекта. Ограничимся в связи с этим указанием на то, что в нашем толковании понятие действующего субъекта совпадает с тем, как его понимают в повседневной жизни. Действующий субъект — это живой индивидуум из плоти и крови, желающий того либо другого и двигающийся так либо иначе или прилагающий мысленные усилия для достижения того, чего он желает.

После такого рассмотрения понятий уже можно лаконично ответить на вопрос, чем характеризуется элементарное действие. Под элементарным действием мы понимаем одноимпульсное действие. Все действия, упомянутые в данном разрезе, были примерами именно таких действий.

III. Продукт труда, изделие, материал

При выполнении любой работы всегда налицо какой-то виновник (агент действия), какой-то произвольный импульс, какой-то материал, какое-то изделие, какой-то инструмент или орудие, какой-то способ действия, какая-то цель, какой-то продукт труда. Смысл этих понятий мы и постараемся раскрыть на примерах элементарных действий. Некоторые из них уже рассматривались при объяснении понятий деятельности (виновности) и элементарного действия, об остальных же речь пойдет ниже.

Возникает вопрос: только ли человек может быть виновником (агентом действия)? По нашему мнению, нет. Например, шимпанзе, пытающийся достать палкой банан; собака, хватающая зубами одежду непрошенного гостя; птица, вкладывающая птенцам корм в открытый клюв, — все они выполняют определенные элементарные действия. Нередко с искусством животных трудно сравниться: примером могут служить гидростроительство бобров, умение птиц вить гнезда. Но предметом наших исследований является деятельность людей, сфера разнообразных действий человека. Ибо только человек может устанавливать связь с помощью языка — этого незаменимого информатора и незаменимого организатора наиболее развитых форм рационализированной деятельности.

Понятие произвольного импульса уже занимало наше внимание. К этому добавим, что произвольный импульс может быть актом большего или меньшего усилия и что утомление в результате большого напряжения, ощущение силы тяжести или сопротивления не существенно для определения понятия произвольного импульса. Это понятие характеризует как подъем тяжестей, так и человеческую речь.

Род, размеры, ценность продукта труда ни по каким постоянно действующим законам не зависят ни от объективной, ни от субъективной интенсивности импульса. Но это не исключает некоторую взаимосвязь подобного рода в отдельных системах и ситуациях: например, при метании копья зависимость достигнутой дистанции от силы броска. В этой связи необходимо подробнее рассмотреть общее понятие продукта труда. Продукт труда — это всякое следствие причины, являющейся произвольным импульсом. А ведь следствие — в сущности всегда какое-то событие. Так, например, звон колокола — это продукт труда звонаря, который произвольно дернул веревку колокола; сгорание горючей субстанции есть продукт труда индивида, который произвольным движением приблизил к ней огонь (даже если он не отдавал себе в этом отчета), продуктом нашего труда является радость или отчаяние ближнего, которому мы произвольным движением нашего языка сообщили определенную весть. Правда, говорится, например, что памятник Копернику в Варшаве — это дело рук Торварльдсена, хотя монумент сам по себе и не является событием. Так говорят, и мы отнюдь не собираемся призывать кого-либо менять подобную манеру речи в повседневной жизни. Но, пытаясь создать теорию эффективной деятельности и уточняя с этой целью пространные обиходные понятия, мы намерены в этом отношении ограничить крайнюю расплывчатость термина «продукт труда» и никогда не называть продуктами труда физические тела, именуя их изделиями, произведениями, фабрикатами и т.д.

Всякий продукт труда является каким-то событием, следовательно, деление событий на изменения и состояния вещей переносится также и на продукты труда. Поэтому продукты труда бывают кинетические, т.е. изменения вещей, и статические, т.е. состояния вещей (события, заключающиеся в том, что в данном отношении что-то находится в течение всего определенного времени без изменения). Вышеприведенные примеры продуктов труда относились к первой категории. Нетрудно привести примеры продуктов труда и второго рода. Натурщик, позирующий художнику, старается сохранить на какое-то время одну и ту же позу, именно это пребывание в неизменном положении является продуктом его труда. Определенное положение крана газовой колонки позволяет поддерживать постоянную температуру воды. И здесь одним из продуктов труда является сохранение на какое-то время температуры в определенных границах. Чтобы не нарушить тишину, мы закрываем дверь комнаты, где кто-то отдыхает. Если такая мера в данных обстоятельствах достаточна, поддерживание тишины — продукт труда того, кто закрыл дверь. Впрочем, это можно считать его свершением также и в том случае, если он закрыл дверь по иному поводу, поскольку, как мы уже сказали, событие является продуктом труда данного виновника независимо от того, стремился ли он к его осуществлению и преследовал ли эту цель. Эта оговорка относится ко всем событиям — как кинетическим, так и статическим.

Упомянутое деление событий, а следовательно, и продуктов труда не совпадает с делением их на те события и продукты труда, которые мы хотели бы назвать пермутационными[10], и те события и продукты труда, для которых мы предлагаем наименование персеверационных[11]. К первым относятся объекты, у которых в данном отношении начальная стадия отлична от конечной. Изменения такого рода наблюдаются, когда к данному объекту что-то добавляется (отнимается) или же когда объект в целом видоизменяется (все эти возможности могут действовать одновременно). Вторые — события, при которых состояние объекта в данном отношении на конечной стадии тождественно его состоянию на начальной стадии. Я поворачиваю ключ, и благодаря этому ранее незапертая дверь оказывается запертой — это пример элементарного действия, где следствие является пермутационным продуктом труда. А вот для противопоставления типичные персеверационные продукты труда: биллиардный шар, получив толчок, трогается со своего места, несколько раз ударяется о борта стола и останавливается на том же месте, откуда начал свое движение. В данном случае персеверационным продуктом труда является путь этого шара. Или: кто-то поставил на библиотечную полку книгу, и она стоит там в течение какого-то последующего времени. В этом случае персеверационным продуктом труда будет постоянное нахождение этой книги на данном месте в данное время. Мы привели два примера с целью обратить внимание читателя на то, что встречаются две разновидности персеверационных продуктов труда: это или статические события, или же кинетические события. Эти события сходны между собой тем, что их состояние в своей конечной стадии является повторением начальной стадии. В статических событиях начальные стадии длятся все время и поэтому в конце все обстоит так же, как и в начале, а в событиях кинетических изменяющаяся вещь возвращается к исходной фазе.

Теперь мы вправе подойти к рассмотрению вопроса о многообразии продуктов труда, имея в виду позитивный или негативный характер конечной стадии события в сопоставлении с его начальной стадией. Продукты труда бывают конструктивными или деструктивными, консервационными (охранительными) или профилактическими (предупредительными). Первая из этих категорий относится к сфере пермутационных продуктов труда, вторая — к сфере персеверационных продуктов труда.

Продукт труда данного момента является конструктивным тогда (и только тогда), когда он состоит в наделении определенного объекта признаком, которым этот объект в начале данного момента не обладал. Деструктивным — если он состоит в лишении данного объекта такого признака, которым он в начале момента действия обладал. Когда мы действуем так, что объект в конце данного периода времени имеет тот же признак, которым он обладал в начале этого периода, результат свершения, приходящийся на этот период времени, является консервационным продуктом труда. Наконец, всякий раз, когда вследствие нашего произвольного импульса тот или иной объект в конце означенного отрезка времени не имеет того признака, которого не было и в начале этого отрезка времени, наш продукт труда, моментом которого является именно этот отрезок времени, носит предупредительный характер, т.е. профилактический.

Совершенно очевидно, что все последние четыре различия относительны, что они всегда относятся к данному, а не к иному признаку. Данная вещь, конструктивно измененная относительно определенного признака (например, доведенная до данной температуры) может быть изменена деструктивно, имея в виду иной признак (например, из живой стать мертвой). Здесь уместно рассмотреть понятие ремонта, исправления. О ремонте говорится тогда (и только тогда), когда конструктивное свершение в момент времени t₂ – t₃ является частью консервационного события времени t₁ – t₃ (где t₂ — момент импульса) и когда в момент времени t₃ объект действия имеет благодаря этому действию признак, ценный для действующего, который он имел в момент t₁ (перед импульсом), но которого уже не имел в момент t₂ (момент импульса). Например: в момент t₁ пружина часов была целой, в момент t₂ — сломана, в момент t₃ — снова целая.

Рассмотрим несколько примеров конструктивных продуктов труда. Вот после поворота переключателя зажглась электрическая лампочка (конструктивность с учетом свечения). После укола появилась боль (конструктивность с учетом испытания боли). В вышеизложенном понимании конструктивность данного продукта труда относительно определенного признака основывается исключительно на том, что этот определенный признак принадлежит данному объекту в конечной фазе и не принадлежит ему в начальной фазе. При этом конструктивность не зависит ни от положительного или отрицательного характера признака (в смысле его позитивности или негативности, а также в смысле желательности принятия или отказа), ни от того, что являлось целью действующего индивида. Например, если оконное стекло разбито камнем, то независимо от того, было ли оно разбито преднамеренно или нечаянно, продукт труда, выразившийся в образовании отверстия в окне, является конструктивным с точки зрения, если можно так сказать, «дырявости», хотя и деструктивным с точки зрения признака «целости» (оконное стекло было целым, а теперь — нет).

Если продукт труда относительно данного признака является конструктивным, мы назовем конструктивным относительно этого признака также само поведение агента действия (виновника) и, следовательно, будем говорить о конструктивном действии, имея в виду данный признак. Таким образом, мы обобщаем смысл соответствующего термина в обычном понимании, поскольку говоря о конструктивных действиях мы обычно имеем в виду их отнесение исключительно к тому признаку, который нужен субъекту действия. К этому следует добавить, что в разговорной речи усматривается отпечаток конструктивности в действии только тогда, когда оно основано на определенном синтезе, на определенном соединении ранее рассеянных составных частей в совокупность сложного предмета. Например, встряхивание ветки яблони с целью сбора яблок в этом более узком смысле не было бы конструктивным действием, зато складывание цветов в букет имело бы характер конструкции.

Аналогичные объяснения и оговорки важны и в отношении концепции деструктивного продукта труда и действия. Но в этом случае существенным является отношение между конечной и начальной фазами продукта труда. Если объект обладал данным качеством, а потом лишился его и если это изменение явилось следствием нашего свершения, то продукт труда и действие (если принять во внимание это качество) было деструктивными, каково бы ни было это качество (позитивное или негативное). Кто-то взмахом руки прогнал муху со лба, т.е. заставил ее сменить состояние, и с этой точки зрения произвел конструктивное действие. Но в то же время он избавился от зуда на лбу и с этой точки зрения произвел в отношении самого себя действие деструктивное в общетехническом смысле этого слова. В обычном понимании назвать его действия деструкцией вряд ли можно. Ибо обычная речь связывает с понятием деструкции какой-то элемент раздробления сложной вещи, причем раздробления, носящего разрушительный характер. Разборка аппарата на части с целью его ремонта в обычном понимании не будет деструкцией, но рубка шкафа на дрова — типичная деструкция. По сравнению с обычным понятием конструкции обычное понятие деструкции представляется в некотором отношении более широким, ибо кажется менее связанным с намерениями действующих субъектов. Если о конструктивном действии обычно говорят, имея в виду лишь изменение данного материала с целью придания ему определенных свойств, то деструкция нередко имеет в виду также и непреднамеренное разрушение какой-то структуры, например разрушение хрупкого предмета, который нечаянно уронили.

Как следует из приведенных разграничений, охранительные (консервационные) продукты труда, а применительно к ним и консервационные действия, бывают двух родов. Ведь консервационные события охватывают, с одной стороны, совокупность статических событий, а с другой — некоторые кинетические события (с одной стороны, все случаи состояния продуктов труда без изменений в данном отношении, с другой — некоторые случаи изменений). Известны различные аппараты автоматического регулирования, например печи, поддерживающие температуру в течение всего определенного отрезка времени приблизительно на одном уровне. Таким образом, подобные действия являются консервационными действиями первого рода. Запомним, однако, что статичность события вовсе не тождественна пребыванию какого-то предмета в неподвижном состоянии. Пребывание в неподвижности — это только частный случай пребывания без изменения в данном отношении. Если струна вибрирует равномерно в течение какого-то времени, постоянно издавая тон одной и той же высоты, то это звучание также является статическим событием, хотя и состоит в постоянном поддержании определенного движения. Поэтому поддержание уже раздавшегося сигнального звука или сохранение направления и скорости движения мчащегося автомобиля при помощи руля могут быть хорошими примерами консервационного продукта труда первого рода.

Второй род консервационных действий и продуктов труда составляют кинетические персеверационные действия и продукты труда. Это такие действия и продукты труда, которые направлены в данном отношении на восстановление в конечной стадии status quo ante (существующего положения вещей) начальной фазы, того status quo ante, которое не сохранялось в промежутке между этими фазами.

Для более наглядной демонстрации различий между событиями первого рода и теми, о которых идет речь, рассмотрим пример с часами. Незаведенные часы на башне постоянно показывают одно и то же время, например шесть часов. Возьмем условно период времени от шести часов утра до шести часов вечера. Этот период является моментом статического события — стрелки часов находятся в одной и той же позиции от шести утра до шести вечера (событие, которое, в свою очередь, является фрагментом более длительного статического события той же характеристики). А как ведут себя в течение того же самого двенадцатичасового отрезка времени нормально идущие часы? Стрелки таких часов в начале принятого периода времени покажут на циферблате шесть часов, потом положение их будет многократно изменяться, и, наконец, они займут исходную позицию: покажут шесть часов. То, что первые из этих часов были неисправны или незаведены, а вторые неутомимо выполняли роль информаторов, в нашем сопоставлении значения не имеет. Нас интересует структура противопоставленных событий, и надеемся, что теперь как сходство статических и кинетических персеверационных событий, так и различие между ними более или менее оттенены.

Для полной уверенности приведем еще ряд примеров. Сколько раз в результате нажима педали приводное колесо машины (например, швейной) делает полный оборот, возвращаясь к исходной позиции, столько же раз, имея в виду положение этого колеса, происходит кинетическое персеверационное событие, и столько же раз мы имеем дело с консервационным продуктом труда и консервационным действием второго рода. Аналогично, сколько раз, нажимая на клавишу пишущей машинки, мы заставляем соответствующий рычаг ударять о ленту и возвращаться в исходное положение, столько же раз, с одной стороны, осуществляется определенный конструктивный продукт труда (в виде оттиска литеры на бумаге), а с другой — определенный консервационный продукт труда второго рода (исходное и конечное положение рычага).

Наконец, рассмотрим категорию предупредительных, или, иначе говоря, профилактических, продуктов труда. И в этом случае имеются два рода продуктов труда: кинетические и статические. Если на начальной и конечной фазах у данного объекта отсутствовал данный признак, а между этими фазами (хотя бы в течение некоторого времени) он фигурировал, то это событие является кинетическим профилактическим продуктом труда. Если же данное следствие данного произвольного импульса является событием, имеющим характер постоянного отсутствия данного признака данного объекта, продукт труда является профилактическим и одновременно статическим. Продукты труда первого рода — те (и только те) события, при которых восстанавливается негативное состояние вещи. Например, мы занимали определенное положение относительно стены, и поэтому определенный участок ее не был освещен, но потом на некоторое время мы изменили свое положение, и на данный участок стены упали солнечные лучи; через некоторое время мы заняли первоначальное положение, и на наш участок снова упала тень. Примеры продуктов труда второго рода это те (и только те) события, при которых первоначальное негативное состояние вещи поддерживается постоянно: например, если запирается тюремная камера, и заключенный лишен возможности выйти из нее.

Когда говорят о консервационных или о профилактических действиях, обычно имеют в виду только те действия, которые предпринимались с определенной целью (чтобы сохранить желательное для кого-то состояние вещи или же чтобы не допустить изменения к худшему существующего, желательного для кого-то состояния вещи). Так, например, в области медицины гигиенические процедуры служат укреплению организма, профилактические меры применяются для того, чтобы не допустить заболевания организма. Мы же, вводя предлагаемую классификацию продуктов труда, расширили сферу применения терминов «консервационный продукт труда» и «профилактический продукт труда», охватывая этими терминами также и те продукты труда, которые не были нами задуманы. Подобным образом обстояло у нас дело с терминами «конструктивный продукт труда» и «деструктивный продукт труда». Обычно, говоря о действиях охранительных, предупредительных, конструктивных, деструктивных или иных, подразумевают, что, осуществляя данный произвольный импульс, предполагаются последствия охранительного, предупредительного, конструктивного, деструктивного характера и т.д. Мы же считаем относительным понятие той или иной деятельности, так как данный произвольный импульс представляет собой определенное действие в зависимости от того, какой из возникших благодаря этому действию продуктов труда мы будем иметь в виду. Например, выстрелив в ястреба, который преследовал голубя, стрелок произвел деструктивное действие, имея в виду то, что ястреб был убит, и действие конструктивное с той точки зрения, что кто-то услышал выстрел. Кроме того, стрелок произвел действие консервационное, принимая во внимание, что благодаря выстрелу голубь по-прежнему не находился в когтях ястреба, и, наконец, действие профилактическое, так как ястреб, хотя и в мертвом состоянии, остался именно там (а он, несомненно, улетел бы куда-нибудь, если бы не было выстрела). И все это независимо от намерений стрелка. Предпринятое нами расширение сферы и релятивизации понятий необходимы потому, что нас интересуют самые различные последствия произвольного импульса, а не только заранее задуманные результаты. Конечно, задуманные результаты имеют право на то, чтобы праксеолог специально заинтересовался ими, и уже хотя бы поэтому следует рассмотреть их особенности детальнее.

Данное событие было целью виновника данного произвольного импульса в том (и только в том) случае, если он сделал усилие для того, чтобы наступило именно это событие. Например, человек нажал кнопку звонка для того, чтобы ему открыли дверь. Таким образом, термин «цель» мы толкуем дефинитивно путем союзного выражения «для того чтобы».

Все, что явилось целью виновника данного произвольного импульса, было им задумано. Но виновник обдумал каждое событие, которое, как он полагал, должно было произойти как одно из последствий его импульса, пусть даже импульс был произведен с иной целью. Например, раздавшийся звук при выстреле был предусмотрен, хотя охотник и не ставил такую цель, когда он стрелял. Более того, это могло даже противоречить его желанию! Разумеется, данный произвольный импульс можно также характеризовать как именно такое, а не иное действие, принимая во внимание продукт труда, который был его целью, или имея в виду какие-то из задуманных продуктов труда, даже если цель не была достигнута, даже если этот задуманный продукт труда не получился. В таком случае мы скажем, что данное действие было только осмысленным конструктивным действием, если задуманный продукт труда имел конструктивный характер.

О понятии продукта труда и его разновидностях было достаточно сказано. В свою очередь, некоторого внимания требует понятие «изделие». Как же охарактеризовать это весьма широкое понятие? Будем основываться на понятии продукта труда. Продукт труда всегда есть событие, а событие всегда есть или изменение какой-то вещи, или состояние какой-то вещи. Таким образом, под изделием мы понимаем всякий предмет, состояние или изменение которого было обусловлено действием данного виновника с учетом его произвольного импульса. Вместо выражения «состояние или изменение которого» следовало бы сказать «событие которого», и если мы избегаем такого выражения, то исключительно в силу языковых привычек, с которыми нельзя не считаться. Нет особой нужды разъяснять, что наше определение понятия изделия охватывает как преднамеренные, так непреднамеренные изделия. Мечислав Валлис предлагает называть задуманные изделия «творениями», а незадуманные изделия, возникающие побочно в связи с задуманными, — «следами».

Для обозначения изделия в обычной речи применяются различные термины в зависимости от материала, от обрабатываемого объекта, от способа деятельности; мы говорим о продуктах переработки, изделиях, произведениях, искусственных изделиях и т.д. Несколько позже мы попытаемся дифференцировать смысловую роль этих названий, а одно из них — «изделие» — мы выбрали как термин, охватывающий все другие названия, термин настолько общий, насколько этого требует приведенное несколько выше определение. Изделием дровосека можно считать две лучины, т.е. сложный объект, возникший как следствие расщепления полена ударом топора (при подборе примеров мы стараемся придерживаться сферы простых действий). Изделием пишущего может быть поставленная точка (или сделанная нечаянно клякса), так как она есть не что иное, как порция чернил, которая в форме кружочка на бумаге явилась продуктом труда пишущего. Но в этом нашем весьма общем смысле изделием можно считать также и индивида, которого караульный задержал словом «стой!». Здесь индивид есть изделие караульного, имея в виду произвольный импульс, благодаря которому прозвучала команда задержаться и благодаря которому в дальнейшем ходе событий произошло определенное изменение — индивид остановился, предметом же этого изменения был сам задержанный индивид. Ясно, что объект, являющийся изделием данного виновника, принимая во внимание данный его произвольный импульс, может быть также его изделием, имея в виду иной его произвольный импульс (если, например, караульный не только задержал словом прохожего, но и ударил его). Этот же объект может быть изделием данного индивида с учетом комплекса его произвольных импульсов (об этом пойдет речь ниже), хотя и в этих случаях не всегда в обиходе употребляется выражение «нечто является чьим-то изделием». Более того, этот «кто-то», чьим изделием является данное «нечто», может быть не индивидом, а действующим коллективом. Но не будем забегать вперед. В настоящий момент нас интересуют элементарные, одноимпульсные действия. Мы отдаем себе отчет в том, что, распространяя понятие изделия на объекты продуктов труда таких действий, мы довольно далеко отходим от смысловых ограничений этого термина в его обычном применении. Но нам насущно необходим термин весьма общий, и лучшего мы пока не находим.

От понятия изделия анализ проводит нас прямо к понятию материала, или того, из чего было выработано изделие. И вот у нас уже готово определение понятия материала, поданное в сжатой форме. Выражая это понятие более точно, скажем так: принимая во внимание данный произвольный импульс данного индивида и имея в виду данный продукт его труда, материал есть определенный объект от момента начала импульса до окончания свершения, когда из объекта возникла вещь, иначе говоря, это объект, переработанный в данное изделие. Изделие начинает существовать, когда творение завершено, например закончится процесс расщепления топором полена на две лучины. Именно это мы и имели в виду, употребляя в определении изделия форму прошедшего времени. Полено становится материалом для дровосека тогда, когда у него возникает произвольный импульс (упрощаем ситуацию, трактуя акт раскалывания полена как одноимпульсное действие). Оно перестает быть материалом, когда рассматриваемый продукт труда дровосека — процесс распада этого полена на две лучины — приходит к концу. То, что возникло из полена, уже является для дровосека не материалом, а изделием. Но, с другой стороны, до начала импульса дровосека полено само по себе не было материалом. Это было только вещество для материала. Вещество для материала мы можем назвать потенциальным материалом. При этом мы охватываем названием вещества для материала (потенциального материала), например, весь кусок ткани, часть которого была использована для пошива пальто. Речь идет о том, из чего действующий субъект мог выбрать какую-либо часть, чтобы переработать ее в задуманное изделие. Справедливо также сказать, что всякое изделие является продуктом переработки материала, продуктом переработки того, из чего изделие возникло, что было фазой, непосредственно предшествовавшей изменению вещи (а этой фазой был потенциальный материал).

Вот другой пример. Кто-то дернул за веревку, колокол зазвонил. В период времени от какого-либо начального момента до момента дергания веревки этот колокол был веществом для материала (имеется в виду звучание). В период от начала дергания веревки до окончания звона колокол был материалом, принимая во внимание этот импульс и этот продукт труда. В этот же момент в том же отношении он стал изделием, объектом, который получил первый признак, он стал колоколом, который был звучавшим (как в данном случае пригодился бы древнегреческий perfektum!).

Ясно, что учитывая тот же произвольный импульс звонаря, но имея в виду иной продукт его труда, фазы колокола распределятся иначе: на фазу вещества для материала, фазу материала и фазу изделия. Например, относительно продукта труда, представляющего собой процесс удара языка колокола о его чашу, первая фаза остается без изменения, вторая заканчивается в момент удара, и тогда же начинается третья фаза, когда колокол, зазвучавший от удара, а затем затихающий и, наконец, умолкший, является изделием. И здесь снова следует отметить, что наше понимание изделия явно шире общепринятого. В обиходном понятии употребление этого термина не только ограничивается результатами многоимпульсных действий, но, кроме того, под изделиями подразумеваются только вещи, рассматриваемые с учетом задуманных продуктов труда, если в результате свершения данный объект получил задуманный признак. Пока объект обладает этим признаком, он считается изделием. Например, ящик является изделием тарной фабрики, но перестает им быть, как только он распадается на части.

Правда, иногда говорят и о неудачных изделиях, это, например, часы, показывающие неправильное время. Но все же данный объект называют изделием, имея, очевидно, в виду наличие в нем задуманных признаков, а неудачным оно называется потому, что попытка придать ему еще и другие задуманные признаки была безуспешной. Так, например, эти часы называются изделием не потому, что они плохо ходят, а потому, что все-таки являются часами (часовщик хотел сделать именно часы, а не что-либо другое). То, что в обиходе называют изделием, будет изделием и для нас, но изделием специальным, изделием с точки зрения осуществленного задуманного продукта труда и обладающего в результате свершения задуманным свойством (признаком).

Для выяснения некоторых обстоятельств по вопросу материала нам пришлось еще раз обратиться к изделию. Теперь мы снова вернемся к понятию материала. Мы уже провели грань между материалом и веществом для материала. Чтобы проследить это различие, возьмем пример из области портновского ремесла. Назовем материалом то, из чего при переработке получается пальто, а кусок ткани, из которого выкроены отдельные его детали, моток ниток, частично истраченных на швы, и т.п. — все это назовем веществом для материала на пальто. Но можно ли отнести к какому-либо из этих понятий обрезки ткани, оставшиеся после кройки деталей, которые стали материалом? Или обрывки ниток, выброшенные в корзинку после того, как они выполнили роль наметки? Ведь и то и другое сыграло какую-то определенную роль в изготовлении пальто, хотя и не вошло в состав материала пальто. Это так называемые отходы. Итак, мы произвели общую дифференциацию: вещество для материала, материал, отходы. И все же в этом перечислении чего-то еще не хватает. К чему, например, отнести нитки, которыми хирург зашивает рану, с тем чтобы удалить их после заживления? Ведь это и не материал, из которого возникает шрам, и не часть вещества для материала. Это материал более раннего изделия, из части которого возникло изделие, являющееся шрамом: в данном случае этим более ранним изделием является заживающая рана вместе со швом. Но об этом пойдет речь при рассмотрении элементов сложного действия.

Все упомянутые виды предметов (вещества и материалы) — это, несомненно, вещи. Поэтому мы решительно отмежуемся от понимания вещества или же материала в абстрактном смысле. Ибо нередко под материалом данного изделия понимается вещество (вещь) без учета его формы. Так понимаемый материал (обычно называемый в таком случае материей в метафизическом смысле) определенно не является каким-либо предметом, вещью, физическим объектом, телом. Что касается нас, мы не чувствуем необходимости введения подобного понятия в теорию действия, хотя восхищены изобретательностью и проницательностью Аристотеля, который, выделив во всяком созидательном процессе материю, форму, действующий фактор и цель, стал инициатором анализа действительности в общепраксеологических терминах. Гален добавил к этим четырем понятиям понятие орудия, или, скорое, средства.

Дискуссии на тему, затронутую в этом разделе, привели специалистов к общему взгляду: термин «продукт труда» в приписанной ему здесь смысловой роли можно не без основания попытаться заменить каким-либо другим термином: «следствие», «итог», «результат». Это позволило бы сохранить термин «продукт труда» в его повседневной роли, когда зачастую продуктами труда называются также определенные изделия, например изваяния, портреты и т.д. И все же в обыденной речи выражение «следствие данного агента действия» не звучит, можно говорить лишь о последствиях чьей-то деятельности, тогда как при употреблении выражения «продукт труда данного агента действия», подобный языковый диссонанс не возникает. Подобные угрызения совести (хотя не без определенных оговорок) доставляют также термины «итог» и «результат». Поэтому мы не отказываемся и в дальнейшем оперировать в настоящем трактате термином «продукт труда» в установленном выше смысле, но охотно признаем, что во многих случаях было бы также уместным употребление одного из трех рассмотренных конкурирующих терминов. Ведь событие всегда является чьим-то продуктом труда и вместе с тем следствием (подследствием), итогом, результатом его деятельности (осуществления, усиления, ослабления или прекращения произвольного импульса).

IV. Орудия и помещения. Средства и способы

Рассмотрев понятия изделия и материала, остановимся теперь на понятии орудия. Под орудиями мы понимаем предметы (объекты), которые либо сами являются источником силы и при нашем посредстве оказывают прямое или косвенное давление на данную вещь, либо служат для переноса такого давления или нашего собственного произвольного импульса с одного объекта на другой (в обоих случаях это предметы, созданные для этой цели из внешнего материала). Такие переносы бывают трех родов: эквивалентный перенос, перенос в сочетании с усилением давления и перенос в сочетании с его ослаблением. Примером орудия эквивалентного переноса давления является блок, благодаря которому натяжение веревки переносится на поднимаемую тяжесть с сохранением той же силы импульса (в физике pt, где р — сила, t — время ее действия). Примером орудия, переносящего нажим с усилением, может служить рычаг: импульс (в физическом смысле) переносится с длинного плеча на короткое с усилением, зависящим от соотношения длин первого и второго плеча. Частным случаем переноса импульса с усилением является высвобождение энергии (сочетающееся обычно с ее трансформацией), когда, например, бросая горящую спичку в ворох соломы, мы вызываем пожар, нажимая электрическую кнопку, включаем ток и т.п. Пример орудия, переносящего импульс с ослаблением, мы видим в струне с сурдиной, применяемой в этих целях при игре на скрипке.

Обратим внимание на то, что бывают действия, когда импульс переносится только на заслон (который устанавливается, удерживается, устраняется или не допускается) или же на преграду на пути движения такого заслона. Хотя это звучит парадоксально, но бывают действия, при которых между действующим субъектом и материалом нет ни прямого, ни косвенного контакта (виновник не оказывает давления ни на материал, ни на какой-либо предмет, который бы, в свою очередь, оказывал давление на первый предмет и т.д.). Это полностью совпадает с тем, что мы говорили о бесконтактных формах отношения причины к следствию. Например, мы раздвинули оконную занавеску перед восходом солнца; когда взошло солнце, лучи попали на противоположную стену. Мы оказали давление только на занавеску или на шнур, который перенес давление на занавеску, и не нажимали прямо или косвенно ни на стену, ни на солнечные лучи, падающие на данную стену. В этом случае мы раздвинули занавеску, в иных случаях бесконтактной связи между виновником и материалом заслон (преграда) может быть установлен виновником между материалом его действия и объектом, движущимся в направлении материала, который в то время мы бесконтактно охраняем. Если это учесть, то часто встречающееся определение момента осуществления действия как момента, в котором импульс был передан материалу, перестает быть достаточным. Оно хорошо в таких случаях, как выбрасывание снаряда, ударяющего через какое-то время в цель, но подводит, когда на пути снаряда помещается заслон. По нашему мнению, о свершении действия можно говорить в двух значениях. В первом значении свершение действия наступает в момент импульса. В другом значении — в момент образования изделия, точнее во втором значении, действие над данным материалом в данном отношении в данный момент было совершено благодаря данному импульсу, т.е. этот материал в данном отношении в данный момент стал изделием благодаря данному импульсу (происходит это тогда, когда в отнесении к этому материалу благодаря этому импульсу возникает продукт труда).

Для иллюстрации установки заслонов могут быть приведены примеры консервационных или профилактических действий, а для иллюстрации снятия заслонов — примеры конструктивных или деструктивных действий. Однако здесь нет такой непременной связи, так как при заслонении бывают случаи конструкции или деструкции. Например, при заслонении источника света, ослепляющего зрителя, видимость улучшается; путем установления преграды на пути притока воздуха, воды или продовольствия живое существо можно лишить жизни. Бывают также случаи сохранения чего-то или недопущения к чему-то как раз путем устранения преграды. Например, можно не допустить высыхание пруда, открыв шлюз, или поддерживать надлежащую температуру в помещении, открывая форточку.

Нет никакого сомнения в том, что бывают действия, когда между виновником и материалом нет динамического контакта, и что бывают также действия, приводящие к определенному результату при помощи орудий, переносящих импульс. Однако, хотя в подобных случаях орудие, перенимая и перенося импульс виновника (эквивалентно или с усилением), не переносит импульс на сам материал данного действия ни прямо, ни косвенно, все же оно переносит этот импульс на заслон или на преграду перед заслоном и т.д.

Будем отличать констатацию, что данный предмет в данном случае выполняет роль определенного орудия, от констатации, что данный предмет вообще является определенным орудием. Их необходимо различать, так как они не равнозначны. Бывает так, что нечто было использовано как орудие в данном действии, хотя нельзя сказать, что оно вообще является орудием, бывает и так, что нечто вообще является определенным орудием, но в данном случае было употреблено как совсем иное орудие. Например, для раскалывания ореха кто-то мог воспользоваться подвернувшимся под руку камнем, хотя этот камень вообще не является орудием. Кто-то мог использовать тяжелый ключ, чтобы прижать лист бумаги, хотя вообще-то ключ является орудием для открывания или закрывания замка. Когда называем данный предмет орудием вообще (безотносительно к выполненной им в данном случае функции), мы подразумеваем, что это есть вещь, созданная из внешнего материала для того, чтобы служить в случае необходимости определенной цели, например ключ является в этом смысле орудием для открывания или закрывания замка.

Орудия, понимаемые как предназначенные для выполнения специальных задач изделия (являющиеся, следовательно, искусственными предметами, а не естественными объектами), называются инструментами, приспособлениями, аппаратами, машинами, приборами, устройствами, оборудованием и т.п. Орудия носят различные названия в зависимости от характера выполняемых функций, от размеров, степени сложности орудия, но без отчетливой связи этих различных терминов с определенными типами орудий или определенными их размерами. Дело лишь в привычке, в силу которой мы называем прибор для фотографирования фотоаппаратом, а не фотографическим инструментом; фортепьяно — именно музыкальным инструментом, а не аппаратом или машиной; а известный небольшой инструмент — орудие машинистки — именно пишущей машинкой, а не чем иным. Дифференцирование перечисленных названий орудий по смыслу явилось бы прогрессом праксеологической номенклатуры. Но до сих пор, насколько нам известно, проект такого дифференцирования не разработан.

Обратим внимание на орудия с точки зрения физического или психического характера цели, которой они служат, т.е. имея в виду характер создаваемого с их помощью продукта труда. Продукт труда, задуманный как цель, есть психическое событие, если он является чьим-то ощущением (например, кто-то видит, слышит, радуется, сердится). Продукт труда можно назвать физическим событием, если он является изменением или состоянием вещи с точки зрения движения или его энергетического эквивалента (например, полет снаряда, поддержание постоянной температуры, рост растения, процесс окисления). Если же продукт труда является сложным комплексом физического и психического события, назовем его психофизическим событием. Произвольный импульс в форме произвольного движения и всякое действие, в состав которого входит произвольное движение, представляют собой удачные примеры психофизических событий.

Одни орудия служат для физических целей и при их функционировании с момента нажима на них играют роль только не психологические законы последовательности событий. Другие орудия служат психическим или психофизическим целям, а при их действии с момента оказания на них нажима играют роль некоторые психологические законы последовательности событий (например, законы, связывающие раздражения определенных органов именно с таким, а не иным родом ощущений). Эти орудия имеют задачу раздражать органы восприятия и вызывать таким способом соответствующее ощущение или действие (розга) ; раздражать органы восприятия путем лучеиспускания (семафор); переносить непосредственно или косвенно, просто или с модификацией толчки (стимулы) на органы восприятия (микроскоп) и т.п. Из числа таких орудий выделим группу, предназначенную для возбуждения органов чувств (музыкальные инструменты и оптические), и группу, предназначенную для побуждения к действию (будильник).

В заключение вопроса о разнообразии орудий вспомним об органах живых существ или псевдоорудиях, являющихся частями тела виновника (субъекта действия), таких, как глаз, ухо, рука, крыло, челюсти и т.п. Первые два из перечисленных органов служат для приема стимулов, остальные — для производства импульсов. Органами наделены все живые создания, и мы называем органы не орудиями, а псевдоорудиями.

Человек же создал подлинные орудия, орудия внешние. Примечательно, что первобытные и элементарные орудия представляют собой как бы копирование и вместе с тем своего рода удлинение и увеличение органов живых существ: дубина — копия руки, вооруженной кулаком, нож — острого клыка, грабли — руки с растопыренными пальцами, щипцы — челюстей и т.п. Человек смог создать орудия, т.е. внешние изделия, по образцу и подобию собственных органов или органов, подмеченных им у животных. Ни одно другое живое существо подняться до этого не смогло. И это тем более удивительно, что многие животные — искусные строители. Но мы, пожалуй, все же не ошибемся, если будем утверждать, что животные, хотя и могут использовать тот или иной предмет в качестве орудия (например, разветвление ветки для удерживания раскалываемого ореха), однако сами изготавливают не орудия, а только вспомогательные предметы из категории помещений. К этой категории аппаратуры элементарного действия мы и перейдем.

К аппаратуре, или совокупности изделий, используемых при обработке материала (называемых еще иначе оборудованием), относятся не только всякого рода орудия, но и такие предметы, как, например, дома, ящики, сосуды и т.п. Это разнообразные помещения. Все они служат для ограничения свободы движения других определенных предметов, называемых часто содержимым помещений. Обыкновенный горшок не препятствует выходу своего содержимого вверх, но преграждает выход вниз и в стороны. Закрытый ящик преграждает выход во всех направлениях. Крытый навес преграждает выход только сверху и снизу и т.д. Уяснив это, отметим вместе с тем функциональное сходство стола, пола, эстрады, с одной стороны, и вышеупомянутых видов помещений — с другой. Ведь стол и пол тоже являются известными приспособлениями, служащими для ограничения свободы движения предметов, их отличие от вышеупомянутых устройств состоит в том, что они ограничивают свободу движений лишь в одном направлении — именно вниз. Такие вспомогательные устройства называются основаниями. В свою очередь, бросается в глаза функциональное родство оснований с такими устройствами, как заборы, плотины и вообще всякого рода запруды и заграждения. Различие между заграждениями и основаниями сводится к тому, что основания ограничивают движение вниз, а заграждения — движение в боковом направлении. А чем же являются шоссе, беговые дорожки, эстакады? Это, естественно, тоже основания, отличающиеся от ранее упомянутых тем, что по ним тела могут двигаться только в определенном направлении. А различные средства передвижения и экипажи? Это тоже основания или помещения, сами по себе или составляющие совокупность с двигателями и служащие для поддержания чего-то при намеренном перемещении этого чего-то. Вот что говорит по этому поводу Карл Маркс в I томе «Капитала». «В числе самих средств труда механические средства труда, совокупность которых можно назвать костной и мускульной системой производства, составляют характерные отличительные признаки определенной эпохи общественного производства гораздо больше, чем такие средства труда, которые служат только для хранения предметов труда и совокупность которых в общем можно назвать сосудистой системой производства, как, например, трубы, бочки, корзины, сосуды и т.д. Лишь в химическом производстве они играют важную роль». И далее: «…к средствам процесса труда относятся все материальные условия… Примером этого же рода средств труда, но уже предварительно подвергшихся процессу труда, могут служить рабочие здания, каналы, дороги и т.д.»[12].

И вот странный факт. Птичьи гнезда, гнезда насекомых (пчелиные соты, муравейники), лисьи норы, убежище ручейника — это тоже помещения, а не орудия. Но относится ли к ним паучья сеть? Рыбак тоже изготовляет сети, т.е. определенные помещения. Ведь обвязывание относится к упаковке и нередко заменяет упаковку. Сетка выполняет роль помещения для переноса продуктов. Между обвязыванием шнуром и оплетением проволокой различие только в степени жесткости материала; а разница между сетью из проволоки и оконной решеткой лишь в солидности заграждения. Итак, в нашем вышеизложенном значении сеть рыбака — это определенное помещение, хотя она в то же время является орудием захвата, орудием, которым рыбак оперирует как хватательным инструментом. Паук не хватает муху сетью, он только подкарауливает и хватает муху, уже попавшую в сеть. Следовательно, паучья сеть выполняет скорее роль не орудия, а лишь заграждения, она не орудие, а только помещение.

Попытаемся теперь установить взаимоотношение понятий «орудие», «средство» и «способ». Вот несколько примеров средства в том смысле, какое мы хотели бы увязать именно с этим словом: открывание окна — средство избавления от духоты, промывка раны — средство защиты организма от инфекции, асфальтирование дороги — средство ее выравнивания и приспособления для удобной езды. Во всех этих и подобных примерах, указывая средство, мы упоминаем орудие или иную составную часть аппаратуры, а также указываем на какое-то достигнутое в них изменение, влекущее за собой, позволяющее или облегчающее достижение цели. Но изменение аппаратуры не является обязательным во всех случаях. Нередко достаточно сохранения аппаратуры в определенном состоянии. Например, мы говорим, что поддержание покоя будет для больного лучшим лечебным средством. Обобщенно можно сказать: средство данной цели — это событие, являющееся чьим-то продуктом труда в форме изменения или поддержания данного состояния вещи, вызванное для достижения этой цели. Средство может применяться для достижения заранее известных результатов; средство может быть неиспользованным, несмотря на такую попытку, или, наконец, применение средства может остаться в области чистых намерений. В последних двух примерах средства по сути дела нет, есть только намерение применения средства, или, говоря шире, — задуманное средство.

Внимательное рассмотрение сущности средства открывает нам перспективу сущности способа. Чтобы объяснить кому-то, каким способом делается что-то, достаточно ответить на вопрос: как это делается? На такие вопросы мы отвечаем следующим образом. Называем, например, род движения, являющегося нашим произвольным импульсом (толкание, дергание, закручивание и т.п.); называем орган, который функционировал во время деятельности (ибо мы приводим в движение колесо швейной машины одним способом рукой, и другим способом, если делаем это с помощью ноги) ; далее указываем применяющиеся средства (так как убеждение отличается от приказа, способ лечения фурункулеза путем вскрытия нарыва отличается от терапевтического способа — инъекцией соответствующей вакцины). А эти различные способы являются также разными методами, ибо метод — это не что иное, как всего лишь осознанный и систематизированный способ. Но о методе мы будем говорить лишь после рассмотрения сложного действия.