Помоги проекту - поделись книгой:
«Военные приключения»® является зарегистрированным товарным знаком, владельцем которого выступает ООО «Издательский дом „Вече“.
Согласно действующему законодательству без согласования с издательством использование данного товарного знака третьими лицами категорически запрещается.
© Поволяев В.Д., 2022
© ООО „Издательство „Вече“, 2022
История, происшедшая с героем этого повествования, в прошлом — военным моряком, а в последующие годы капитаном дальнего плавания Геннадием Москалевым, удивительная, о ней много лет ходили легенды, заставляющие дальневосточников целыми городами, такими как Владивосток и Находка, задуматься о смысле жизни, о том, какое место занимаем в обществе мы, простые люди, что означает наше присутствие в нынешнем предательски меняющемся мире…
Много лет назад, в самый расцвет ельцинской поры, на Дальнем Востоке, под патронажем приморского губернатора была создана совместная российско-чилийская компания по добыче так называемых морисков — омаров, лангустов, гребешков, океанских раков и прочих деликатесов, до которых очень охочи богатые люди, которых немало появилось ныне в России…
Деньги у богачей имелись, — карманы лопались от купюр, а вот деликатесов не было. Деликатесы следовало добыть, морисков этих у берегов Южной Америки, в частности у морской кромки Чили, горного государства, узкой лентой растянувшегося вдоль длинного океанского берега, было необычайно много.
Ну все равно, что в России картошки… Море есть море.
К берегам Чили была отправлена экспедиция в составе пяти промысловых судов. По контракту ее возглавил Геннадий Москалев, хорошо знавший водные просторы планеты и вообще немало похлебавший в своей жизни соленой воды.
В Чили отбывали в радужном состоянии — наконец-то появится работа, которой не было ни во Владивостоке, ни в Находке, а с нею должны были появиться и деньги, о которых здесь уже стали забывать, — Дальний Восток сидел на голодном пайке, недоедали даже детишки…
Но надеждам не дано было сбыться — появление новой флотилии в Чили было встречено враждебно, Россию там дружественной страной не считали (скорее противником), суда блокировали у берегов, а экипажи посадили на голодный крючок. В общем, здесь было еще хуже, чем во Владивостоке.
Очень скоро Москалев пришел к выводу, что народ, приплывший с ним, надо просто-напросто выручать, выдергивать из беды, он продал два небольших спасательных плота, каждый на шесть мест, на вырученные деньги купил авиабилеты и отправил людей домой, в Россию.
Сам остался в Чили. Один. Без денег, без продуктов, без связей, — остался, поскольку был ответственным за имущество, доверенное его экспедиции и доставленное им к здешним берегам. Чилийцы же, в свою очередь, довольно быстро определились с этим имуществом, стали считать русские промысловые суда собственностью своей, чилийской — вроде бы на них свалилось несколько мешков манной каши, безвозмездно, без всякой оплаты, и это устраивало их очень, скоро они упекли оставшегося в единственном числе капитана дальнего плавания в тюрьму: так было проще завладеть чужим добром… Ведь за судами уже не будет присмотра, а это — то самое, что надо.
Но законы в Чили все-таки работали, в том числе и международные, и местный суд, повинуясь этим законам, провел свое заседание и выпустил русского моряка на свободу. В результате человек, имевший славную биографию, геройское прошлое, прошедший военную школу, одолевший науку оставаться в живых и умевший это делать на практике, начал в поисках работы слоняться по чилийским портам. Подрабатывал там, где только мог.
В одном месте ему, например, заказывали починку ланчи — деревянного рыболовецкого судна и обещали хорошо заплатить, на деле же показали жирную фигу, и он ничего не смог с этим поделать, в другом попросили перебрать судовой двигатель, в третьем — починить паруса на краболове, в четвертом — вообще войти в состав рыболовецкой бригады и отправиться на работу в капризный океан… Платили жалкие гроши либо вообще ничего не платили, — он считался человеком бесправным.
Океан здешний был очень капризным, мог взбелениться в любую минуту и на ровном месте родить волны высотой с девятиэтажный дом. Бороться с такими волнами деревянные рыболовецкие ланчи были бессильны, они вообще оказывались беспомощными, словно бумажные кораблики, волны сминали их, растаскивали по доскам, дробили, опускали на далекое океанское дно.
Москалев опрометчиво вышел на ланче добывать альбакору — дорогую и очень вкусную рыбу. В нашей литературе альбакора более известна, как рыба-меч, любой выход в океан за мечами бывает известен американским рестораторам и заранее оплачен. Вот только ловить альбакору очень непросто, с этим промыслом вообще связаны многие несчастья…
Команде ланчи не повезло, океан взбесился совершенно внезапно, прямо во время лова, действовал в режиме землетрясения или взрыва, ланча была разбита и держалась на плаву лишь потому, что была сколочена из дерева. Трюм у нее был пустой, — судно болталось в океане, как щепка; перетрусивший капитан, не предпринявший совершенно ничего, чтобы спасти ланчу, стал слать в эфир один за другим сигналы SOS.
Москалев, за которым было закреплено машинное отделение (в этом плавании он был механиком), в одиночку пытался спасти машину и откачать воду из судна, но был покалечен и, чтобы спастись, привязал себя к мачте… Провел в таком положении, страдая от боли, голода и жажды, более суток.
…Военные спасатели с трудом нашли гибнущую ланчу в океане, сняли с нее рыбаков, в том числе и Москалева, и взяли курс в порт Вальпараисо, там покалеченного русского моряка предстояло положить в госпиталь.
Оставшуюся без экипажа ланчу бросили в океане, взять ее на буксир не было возможности; вместе с ланчей была брошена и километровая сеть, набитая рыбой… Эта добыча теперь принадлежала океану.
Так распорядилась рыбацкая судьба, иного не было дано. Что станется с ним, Геннадий Москалев не знал, он был чужим в этой стране, лиха хватил уже под самую завязку и мечтал лишь об одном — вернуться в Россию.
Но пока он плыл на военном корабле-спасателе, под чилийским флагом, в Вальпараисо…[1]
Путь в порт Вальпараисо проходил в красном тумане, иногда Геннадий отключался, нырял в какое-то глубокое подземелье, наполненное тем же студенисто трясущимся красным туманом, плотным, — все звуки в нем делались глухими, далекими, но не пропадали.
Раз звуки не пропадали — значит, он не был в полной отключке; когда человек отключается, то он уже ничего не слышит, — может быть, только какие-нибудь райские шорохи и птичьи трели, да и то не всегда.
Но потом звуки приближались, наезжали на него, словно некий таинственный поезд, грохотавший за поворотом, а затем вышедший на открытое пространство, на прямую линию, и Геннадий открывал глаза.
За иллюминатором спасателя вздымались литые железные валы, в стекла летели охапки желтой пены, муть с мусором, хотя мусора не должно быть в океане, раздавался вязкий, почти орудийный грохот.
Он думал, что кто-нибудь из чилийцев, товарищей по несчастью, подойдет к нему, спросит, не нужно ли воды, либо просто предложит сигарету, — ведь половина их без умения Геннадия выживать в океане точно оказалась бы в воде, но этого не произошло: чилийское землячество жило своей жизнью, Москалев — своей…
В Вальпараисо спасатели вызвали в порт "скорую помощь", прикатила она быстро, словно бы специально дежурила за воротами, Геннадия немедленно опрокинули на носилки и сунули в пахнущее лекарствами нутро машины. Капитан ланчи Пабло дернулся было, чтобы подойти к Москалеву, сказать ему что-то, но врач повысил голос, протестующе тряхнул аккуратной напомаженной головой, и Пабло отлетел в сторону, будто сучок, сорвавшийся с дерева.
В больнице Геннадия осматривали сразу два врача, старый и молодой. Видно было: старый натаскивает молодого, учит профессиональному уму-разуму, — он кропотал, как тетерев, голос у него был ровный, усыпляющий, а молодой в ответ кудахтал по-куриному удивленно, иногда даже подпрыгивал, стремился что-нибудь сделать, но старый позволял ему лишь малое: вскрывать коробочки с лекарствами, да мазать зеленкой прыщи у пациентов. В последнем молодой преуспевал: половина больницы ходила в зеленых пятнах.
— У вас перекошены плечи, — заявил Геннадию старик, — одно плечо выше, другое ниже. Как это произошло?
Геннадий, тщательно подбирая слова, — тщательно вызубренный испанский язык начал куда-то исчезать, проваливаться, словно бы он и не владел им, — рассказал, старик удрученно покачал головой и несколько раз произнес одно и то же слово: "Рентген!"
Результат рентгеновской съемки оказался неутешительным, это хорошо было видно на пленке: левое плечо у Москалева оказалось на два сантиметра ниже правого, — так его изуродовала в океане кувалда, поднятая железной волной с пола машинного отделения; в плече были порваны связки.
— Надо делать операцию, — сказал старый врач.
Операцию делать надо, это любому попутаю, сидящему в кустах за больничными окнами, видно, но где взять на нее деньги?
Старый врач крякнул в кулак — он все понял, но помочь пациенту ничем не мог, посмотрел Геннадию в глаза, словно бы проверял его на правдивость, и махнул рукой:
— Все, парень… Иди куда хочешь.
Молодой помощник перестал кудахтать, выпрямился с надменным видом: он находился на другой социальной ступени, в верхнем слое общества, а усталый, небритый мужик в неопрятной одежде, сказавший, что он — русский, — внизу… И не просто внизу, а на самом дне — дальше уже некуда…
На этом визит Москалева в больницу закончился, с увечьями и бедой надо было бороться самому, в одиночку, без лекарств и всякой медицинской помощи. Он не мог ни спать, ни ходить толком, ни сидеть даже — обязательно доставала боль. Повязка, которую ему наложил на грудь старый эскулап, скоро съехала вниз, едва ли не на живот, боли от этого усилились.
Иногда Геннадий по часу сидел где-нибудь в кустах, либо на старой пустой скамейке, раскачивался из стороны в сторону, стараясь утихомирить, уговорить боль, сжимал зубы. Были случаи, когда боль подчинялась ему, но чаще, много чаще, не слушалась. Совсем не слушалась.
Ох, как хотелось ему домой, в Россию, там ведь и стены, и земля родная, и воздух помогли бы ему подняться на ноги, выздороветь, а тут… Тут ничего этого не было. Только боль, да жгучая, способная заглушить все на свете, в том числе и приступы боли, тоска…
Есть люди, которые не могут терпеть боли, от простого нытья где-нибудь под мышкой или в животе раскисают, как дети, готовы хныкать, а то и вообще реветь в три ручья, чуть ли не в обморок хлопаются, но Москалев не относился к этой категории служивого народа. Относился к другой…
Служба в армии (точнее, на флоте, родном Тихоокеанском) научила его терпеть боль. Носить погоны — это не баловство и не обязанность по чьей-то частной воле, это в первую очередь веление собственной души, земли отчей, отклик на зов предков, отца с матерью, воспитавших будущего воина, ратника и уж потом, во вторую очередь, — личная подчиненность строкам Конституции, обязывающим каждого гражданина защищать свое Отечество.
Если бы Геннадия спросили на высоком суде, чему его научила служба флотская, он бы ответил совершенно искренне, хотя и казенно, словами лектора из политотдела, привыкшего ездить по кораблям и выступать перед моряками:
— Преодолению себя и своих слабостей.
Если бы этого не было, вряд ли бы он сумел пробыть в Чили даже две недели — не получилось бы. Он сошел бы с ума или наложил на себя руки, другого пути у человека, оказавшегося тут изгоем, нет.
Изгой — это самое худое, униженное, ниже дна состояние, в котором может находиться человек, — где-нибудь на уровне скотного двора или загона, где перед забоем откармливают поросят… Но свиньям хоть еду дают, не заставляют голодать.
Чтобы хотя б немного забыться, не видеть того, что он видел, что бросалось в глаза, Москалев вспоминал свое прошлое, Находку, Владивосток, плавания по тамошним морям, прогулки по берегу, вообще по дальневосточной земле, и у него обязательно стихала боль, делалось легче, на лице появлялась обрадованная улыбка, и ничто не могло стереть ее, даже если на подавленную боль накладывалась боль новая, сильная, способная остановить сердце… Москалев все равно улыбался.
Однажды он здесь, в Чили, на замусоренной набережной, услышал историю, которую хорошо знал, хотя это и было давно, как немного знал и участников ее — моряков, унесенных на барже в открытый океан. Они вместе служили на Шикотане. Унесенные ребята без еды, без воды, без горючего, лишенные тепла, целых две недели болтались среди волн и уплыли едва ли не на другой край земли… Хорошо, что на одном из океанских перекрестков их случайно повстречал американский военный корабль и снял с железной ржавой коробки, именуемой самоходной баржей.
Если бы этого не произошло, то старший на барже по фамилии Зиганшин вместе со своей командой попал бы под трибунал. А так сработал закон политического чудачества или, говоря иначе, соперничества, и сюжет стал развиваться в благоприятную для зиганшинцев сторону.
В результате власти наши наградили мокропутных солдатиков — они действительно были мокропутными бойцами, солдатами, а не моряками, и носили обычную пехотную форму, только на погонах у них по трафарету были выведены маслом две большие буквы ТФ, что означало "Тихоокеанский флот".
Плавали пехотинцы на самоходной десантной барже (сокращенно СДБ), которую военный люд называл танковозом, и команда Зиганшина действительно перебрасывала танки по курильским островам, поскольку обстановка на пограничной земле Курил была такая, что у солдат на ногах дымились голенища сапог.
В тот штормовой день команда танковоза отдыхала — море было серым, неприветливым, по небу ползли грязные, по самую пробку наполненные холодной моросью облака, такая погода ничего хорошего не предвещала, и мокропутные пехотинцы решили отдохнуть: сварили картошечки, открыли пару банок говяжьей тушенки, разделали три селедки собственного соления, нажарили большую сковороду здешней камбалы-палтусовки, тающей во рту, — вкусная была рыба, особенно, когда свежей попадала на сковороду, и ловить ее было легко, клевала она на все, даже на пуговицы от штанов… Главное, чтобы к леске был привязан острый крючок.
Из местной лавчонки принесли мягкого, белого, как сметана, так называемого формового хлеба и сели за стол. Пара чекушек, которая была у них припасена к обеду, растаяла так быстро, что они не заметили этого, у служивых — ни в одном глазу, даже намека на это не было, — поэтому самого молодого из команды отрядили в магазин.
В суете той, что сложилась как праздничная, Зиганшин прозевал штормовое предупреждение, переданное по радио, и шквал, налетевший на старенький причал, где стоял танковоз, оказался неожиданным.
Примитивная тумба, на которую была накинута петля причального каната, — уже дряхлая, ржавая, в дырках, неожиданно рассыпалась, не выдержав налета, и самоходку поволокло в открытое море.
Команда зиганшинцев не сразу засекла беду — лакомилась палтусовкой, вкусно чмокала губами и ни о чем плохом не думала. Подумаешь, шторм! Мало ли штормов они пережили здесь, на Курилах, — не сосчитать! А когда все-таки почуяли неладное, очухались и выскочили из кубрика — даже земли не увидели, так далеко их унесло. Всего за несколько минут. Только волны, волны, волны…
Надо возвращаться. Тем более что четвертый член команды, ушедший в магазин, уже, наверное, на берегу топчется, ладонь ко лбу прикладывает в выжидательном жесте: не понимаю, дескать, шутки, которую учудили вы, ребята — взяли и провалились куда-то вместе с танковозом. Не-ет, такие шутки непонятны, совсем непонятны.
Зиганшин сунулся к двигателю, чтобы запустить его, а в баках вместо горючего — воздух, нет горючего, кататься только на собственных коленках можно. Либо на своей заднице, предварительно обернув ее чем-нибудь резиновым, чтобы пятая точка не промокла.
Впоследствии газеты писали, что на барже, мол, даже кулька запыленных, твердых, как окаменевшие старые каблуки, сухарей не нашлось, не то чтобы нормальной еды, но это, мягко говоря, не соответствовало истине. Продуктовые заначки у запасливого Зиганшина имелись, были на всякий случай размещены в потайных углах — ведь мало ли что здесь, под боком у империалистической Японии может случиться?
Поэтому запасы свои Зиганшин распределил примерно на три дня, а дальше… дальше их найдут, возьмут на буксир и доставят на остров, полный нежных девичьих голосов… Этого, к сожалению, не произошло: слишком лютым, затяжным оказался шторм, очень скоро мокропутные мореходы оказались в открытом океане.
Волны в океане — что высотные дома в Москве — грузные, огромные, днище у баржи могут проломить с легкостью необыкновенной, будто у намокшего бумажного кораблика, и тогда тяжелый танковоз вместе с людьми уйдет на очень приличную глубину, где этот плавучий островок не найдут никогда. И глубоко, и такой аппаратуры поиска нет.
Конструкция у барж, на которых перевозили танки, была, как у плашкоутов — широкое плоское дно, двойное, без киля, обеспечивающее в море роскошную болтанку, так что все, что ребята съели во время своего невольного плавания (если еда все-таки находилась), желудок вытряхнул обратно… Волны вышибали непереваренную пищу буквально с кровью, выворачивая нутро наизнанку почти целиком.
Москалев служил тогда рядом с Зиганшиным, был командиром отряда и занимался тем же делом, что и команда Зиганшина, но в такие передряги не попадал, да и вел себя по-другому.
Под началом у него была не одна баржа, а целый отряд, начальство в отряде бывало чаще, чем у Зиганшина, и самоходки у Геннадия были помощнее, чем у соседей, — на каждой стояло по два трехсотсильных двигателя, и за запасом горючего в топливных баках Москалев следил очень тщательно. Чтобы остаться без солярки, ни капли чтоб — такого не бывало никогда. И продовольствия у него было побольше, чем у кого бы то ни было, — ребята в отряде подобрались хозяйственные, всё несли, как говорят в таких случаях, в дом, приумножали то, что имелось, ничего не разбазаривали.
Единственное, что куры не несли им по утрам яйца, чтобы для чистоты голоса выпивать по паре штук перед завтраком. А жаль — очень неплохая штука для здоровья.
Молодым тогда был Москалев, подвижным, оборотистым, сегодня он завидовал самому себе той поры. Но что ушло, то ушло.
Здесь, в Чили, он часто вспоминал Амур, Зею, командира своего тогдашнего, капитан-лейтенанта Студеникина, жену Капитолину, которая никак не могла понять мужа и противилась его службе на флоте, считала, что было бы лучше, если б он работал прорабом на стройке или мастером на заводе автокранов — существовал такой заводик в городе Свободном, очень неплохой был, да непутевая горбачевская перестройка отправила его в никуда. Нет сейчас этого славного завода.
По островам зейским, по земляным лепешкам, украшавшим реку, по берегам высоким он развозил кунги — крытые брезентом автомобили, напичканные аппаратурой, предназначенные для наблюдения за противником… Чтобы события, происшедшие на Да-манском, печально известном дальневосточном острове, где погибли наши пограничники, не повторились… И они, надо отдать должное нашей армии, флоту, пограничникам, больше не повторились.
Москалев попытался уже здесь, в Чили, вспомнить, как же переводится на русский лад, либо расшифровывается слово "кунг", но так и не вспомнил. Может, "контрольная установка по наблюдению за границей"? Годится, нет? Или расшифровывается как-то еще?
Нет, он так и не вспомнил. Но словечко "кунг", очень похожее на заморское, почти китайское, в голове сидело прочно…
Что же касается Зиганшина и его ребят, то команде повезло очень. Команда под суд не попала, обрела газетную славу, и не только ее, ордена Красной Звезды получила, вот так — знай, в общем, наших! Для истории военно-морской песню о себе оставила — в духе рок-эн-ролла:
Особенно популярна была эта песня среди самого безалаберного, самого веселого народа — студентов. Правда, эти веселые люди не задумывались о том, что такое голод, не знали они о голоде почти ничего, как не знали и о войне, о том, что пришлось пережить русским людям, поскольку большая часть студентов родилась в то время, когда пламя фронтовое уже не полоскалось на нашей земле, не сжигало ее.
Позднее Москалев часто встречал одного парня из команды Зиганшина, фамилия его была, кажется, Федотов; парень учился в техникуме, ходил в роскошной куртке из хорошо выделанного хрома, к которой был привинчен орден Красной Звезды, зиганшинец не пожалел дорогую куртку, проткнул её шилом, сделал дырку для награды.
Выпивал он крепко, как помнил Москалев, потом, после техникума, парень этот куда-то исчез — наверное, уехал по распределению работать в каком-нибудь сибирском городке и растворился в нем. Обычная история.
Но все равно эпопею сержанта Зиганшина люди помнили долго, нет-нет, а в разговорах тема эта возникала вновь и вновь, — особенно в Приморье, в среде военных моряков (гражданские моряки, надо отдать должное, говорили тоже), люди гордились ребятами, тем, что те получили боевые ордена.
Хотя чего гордиться-то? Просто мужикам повезло, очень повезло, а вот повезет ли их коллеге Москалеву, томящемуся в чужой стране, кто знает? Кто ответит на этот вопрос?
Шло время. Боль потихоньку начала отпускать — что-то в его организме заживало, — само по себе заживало, без лекарств, криво, косо, как-то еще, красная пелена перестала появляться перед глазами, уже можно было потихоньку работать, держать в руках гаечный ключ и пассатижи.
Он не пропал, — охочему до работы, рукастому человеку всегда найдется дело, Геннадий отремонтировал ланчу Луису — вальяжному, рано поседевшему чилийцу, под жгучими лучами здешнего солнца седина его не то, чтобы выгорала, а превращалась в солому — яркую желтую солому, и Луис походил на европейца, какого-нибудь скандинава или вепса.
Лицо его всегда украшала добродушная улыбка, он, наверное, даже спал с улыбкой, и по нужде ходил с широкой, от уха до уха улыбкой, словно бы заранее поздравлял себя с тем, что успешно опорожнился.
Пока шел ремонт ланчи, Москалев на ней и жил. Капитанскую каюту он обшил деревом — тонкими, пахнущими смолой рейками, запах от них стоял какой-то северный, российский, рождающий тепло в груди, — ну будто бы он находился дома, у себя в Приморье, где много хвойных лесов.
Когда ланча была отремонтирована и наступила пора съезжать с нее, перемещаться на другую шхуну, он застрял на Луисовой "Ритте" — решил дня три-четыре отдохнуть, помассировать себе плечо, поразминать немного левую руку. Все-таки она действовала не так четко и покорно, как рука правая. Скорее всего, сросшиеся связки огрубели, ткань одеревенела.
Хорошо, что он задержался на ланче Луиса, это спасло судно.
Через две ночи на третью с океана пришел коварный тягун. "Ритта" была привязана к огромному сухогрузу, — таким небольшим судам, как шестнадцатиметровая ланча, места у причальных тумб почти нет, они привязываются к крупным судам, — и где-то часа в три ночи под днищем "Ритты" начало раздаваться глухое шуршание, словно бы шхуна дном своим терлась о песок или гальку.
Но проснулся Москалев не от этого звука, а от острого ощущения тревоги, чего-то очень болезненного. На такие ощущения он всегда обращал внимание, особенно в море — считал, что на ровном месте они не возникают.
Он поспешно сбросил с себя плед, выглянул из каюты. Ночь была светлая, совсем неюжная — слишком много звезд, висели они низко, до некоторых, казалось, можно было дотянуться рукой. Но это было обманчивое ощущение — до звезд так далеко, что жизни не хватит, чтобы достать их.
Он вгляделся в светлую темноту эту и неожиданно обнаружил, что порт вместе с причалами и пакгаузами отъехал в сторону. Чертовщина какая-то! Это было необычно. В следующую минуту он понял: в бухту пришел тягун.
На побережье Чили не было, кажется, человека, который бы не боялся тягуна или по меньшей мере не слышал о нем. Колдовская напасть эта могла у кого угодно вызвать страх. Что такое тягун? Это коварное блуждающее течение, которое внезапно, совершенно незримо и почти неслышимо заползает из морского пространства в обжитые гавани и бухты, здесь, как спрут, замыкает в мертвый обжим какую-нибудь симпатичную плавающую коробку (возможно, заранее присмотренную) и уволакивает её в открытый океан. На расправу. Либо наоборот — выбрасывает на берег. Если у коробки нет хорошего двигателя, способного сопротивляться тягуну, судьба судна предрешена — ничто его не сможет спасти.
Москалев кинулся вниз, в моторный отсек, и запустил двигатель, машина словно бы тоже чего-то ощущала, предчувствовала, завелась быстро, в полторы секунды. Ножом пересек веревку, связывавшую ланчу с сухогрузом и тут же дал машине нагрузку. Засек, как совсем рядом, невысоко над головой проплывает кубинский флаг, жесткой простынью свесившийся с кормы огромного судна.
Кубинцы тоже проснулись, — встревоженно бегали по палубе и пытались запустить главный двигатель своей громадины, работающая машина была для них сейчас единственным спасением, ничего другого не было, все другое — бесполезно: слишком сильно берег тянул к себе судно.
Геннадий перегнал ланчу на внутренний рейд, зашел под прикрытие волнолома — неряшливо встающей из воды каменной гряды, которую портовым властям не мешало бы привести в порядок, срезать с нее лишние напластования, чтобы уродство не бросалось в глаза, — и бросил якорь. Огляделся.
Собственно, ничего особо разглядеть было нельзя, все пропадало в светлой мути, да еще стало больше грохота, — можно было оглохнуть: это бились друг о друга коробки судов, которые тягун пытался выволочь на берег либо разбить о камни.
Поделиться книгой: