Помоги проекту - поделись книгой:
Деревьев на причалах Сан-Антонио вроде бы не было — не положено, хотя за строениями густо кустилась разная зелень, в том числе виднелись и макушки деревьев, но птичий грай был сильным, — надо было открывать рот, чтобы, как при артиллерийской стрельбе, не лопнули барабанные перепонки… Хотя самих птиц не было видно — прятались под навесами пакгаузов и иных складских помещений, под крышами контор, ллойдовских лавок, сторожек, возведенных разными компаниями типа "Юниверсал фишинг" и компашками поменьше, где в одном скворечнике размером меньше нужника могло размещаться около десятка "вывесок", в трубах и расщелинах, — птичьи голоса звучали на каждом метре пространства. Понятно было, что здесь располагалось царство пароходов и певчих южных птиц…
Первым делом военные полезли в вахтенный журнал: кто едет на корабле и что собой представляет, не является ли личным врагом господина Пиночета; параллельно они сгребли в кучу судовые бумаги: где были, как плыли, в каких местах останавливались, сколько раз выходили в эфир и так далее — военным было интересно буквально все.
Руководил ими чернявый горбоносый абрек с огненными, как у голубя, глазами и синими погончиками, расположенными поперек плеча.
Капитан рефрижератора, невозмутимо попыхивая трубкой, разместился в углу рубки, у самого входа, на гостевой табуретке.
Вдруг огненноглазый предводитель военных, сидевший в противоположном углу рубки, на почтительном расстоянии от капитана, словно бы боялся заразиться от него коммунистическими идеями, настороженно вскинул голову и принюхался к пространству.
Вид у него сделался таким, будто его призвали охранять Пиночета, а он опоздал на службу — проспал, либо просидел в туалете, освобождаясь от поноса. Голова его совершила плавный разворот, носом своим он, как циркулем, прочертил дугу по воздуху, потом дуга была проложена в обратном направлении: абрек чего-то почувствовал…
Капитан, привычно распространяя вкусный табачный аромат, продолжал невозмутимо попыхивать трубкой, словно бы все происходившее в рубке его никак не касалось.
Военный предводитель еще раз прошелся циркулем по пространству рубки, поджал губы, будто строгая классная наставница, — он и впрямь стал походить на классную руководительницу из плохого фильма и, неожиданно дернувшись, словно пружина, сброшенная с предохранителя, подскочил к капитану. Вгляделся в его невозмутимые глаза и внезапно щелкнул себя пальцем по кадыку.
Капитан, в глазах которого мелькнуло презрительное выражение, приподнял и опустил одну бровь, — его всегда удивляли непьющие воротнички, пусть и в военной форме, — потом согласно наклонил голову.
— Ай-ай-ай! — пронзительно заверещал предводитель военных, будто на причинное место ему наступил бегемот, замотал головой и выдал целую очередь собранных в одну неразрывную цепь английских слов, из которых понятно было только одно: "Нельзя!"
Самозабвенно затянувшись трубкой, капитан выпустил очередной клуб дыма, погрузился в него с головой, будто колдун в бессмертной сказке Александра Сергеевича Пушкина, и сделался невидимым.
Предводитель-абрек тоже сделался невидимым, начал судорожно загребать руками воздух, словно выплывал с глубины на поверхность, очистился от дыма, как от мыльной пены, и вновь выдал на-гора длинную веревку склеившихся друг с другом английских слов.
Знатоки английского языка, имевшиеся на рефрижераторе, разобрали только одно выражение, которое военный предводитель словно бы специально очистил от шелухи — "Денежное наказание". Капитан также отодвинул от себя в сторону дым, будто пласт душистой ваты, приподнял правую бровь и согласно наклонил голову… Денежное наказание — так денежное наказание. Можно даже рыбой отдать или какими-нибудь железками, которые у него в трюме также найдутся… А вообще-то ему было все равно, будет наказание или не будет.
Зато как лихо он пришвартовался к берегу! Это же песня, баллада, гимн! Порт Сан-Антонио запомнит эту швартовку надолго, дамы даже через год будут аплодировать капитану в своих постелях.
А горбоносый все не мог успокоиться, с английского перешел на испанский, выплевывал из себя слова, будто подсолнуховый мусор, вскидывал над собой руки и тряс лохматой черной головой… Потом, когда выдохся, передвинул тяжелую черную кобуру с пистолетом, которая болталась у него едва ли не между ног, на задницу, а на место кобуры поместил полевую сумку.
Достал большую тетрадь, скрепленную двумя медными скобами. Это была тетрадь штрафных квитанций. Абрек уселся за штурманский стол, стоявший в глубине рубки, и нарисовал в тетради устрашающее число 16 000.
Шестнадцать тысяч долларов капитану предстояло заплатить за швартовку в пьяном виде, чтобы в будущем было неповадно…
Капитан привычно окутался дымом, исчез в нем, как в окопе, затем открыл дверь окопа и по коридору двинулся в каюту, где стоял сейф с деньгами. Через полминуты вернулся (дым как прилип к капитану, так и не мог отлипнуть от него, было в этом что-то таинственное, колдовское, может быть, даже неведомое, еще не изученное наукой), из кудрявых струящихся хвостов высунулась рука с зажатыми в ней деньгами.
— Считайте, — произнес из кокона по-английски глухой голос, — тут шестнадцать тысяч долларов.
Чернявый абрек вылупил на дымный кокон свои угольные глаза, — такого он еще не видел.
И Москалев, который был свидетелем этой сцены, тоже никогда такого не видел.
Сразу после того, как капитан рефрижератора уплатил штраф, автоматчики освободили трап, и команде, а также пассажирам, каковым считался и Геннадий, позволили сойти на берег.
Встреча была теплая — и цветы на ней были, и зажигательные испанские речи, и объятия, и слезы восторга, и шампанское. Откуда-то, словно из-под земли, возникли черноволосые зеленоглазые девушки (у всех до единой были роскошные зеленые глаза, блестящие и очень яркие), на подносах они вынесли розовое чилийское шампанское в высоких фужерах, щебетали громко, красотой своих голосов соревнуясь с ангельскими голосами птиц. На причале появилось довольно много важных господ с лоснящимися, тщательно уложенными прическами, и что интересно — ни одного военного. Хотя на берегу, как определил Геннадий, когда находился еще на борту рефрижератора, их было напихано во все причальные углы и щели не менее двух полков.
Воздух был влажный, какой-то горячий, и к такому воздуху надо было привыкать.
— Ну как тебе здесь? — спросил Геннадий у Охапкина.
Тот озадаченно покрутил головой:
— Такое впечатление, что посадили тебя, любимого, на газовую горелку, включили газ на полную мощность, и теперь публика ждет, когда ты будешь готов, чтобы приступить к трапезе… Скоро народ будет обсасывать наши косточки… Бр-р-р!
В толпе, собравшейся около рефрижератора, Геннадий засек несколько недобрых лиц — выражение у них было такое, будто не капитана оштрафовали на шестнадцать тысяч долларов, а этих людей, вытрясли у них из кошельков последнее и заставили питаться не лепешками, а дохлыми ракушками. Москалев покачал головой: отчего эти люди такие кислые, будто объелись гнилого угощения?
Радоваться ведь надо: им на русском судне привезли работу, себе русские тоже ее привезли, как и им, — но вместо радостных улыбок вытянутые, скошенные набок физиономии, черные колючие глаза… Непонятно только, кто они — рыбаки, докеры, моряки или обычные искатели приключений?
Тут Москалева за рукав форменной капитанской рубашки с погончиками потянул здоровенный мужик с угрюмым лицом и руками-лопатами. С такими руками хорошо работать где-нибудь на золотом прииске — никакой драги не надо, загребай песок с галькой и промывай в быстрой водичке ручья.
Хотя и был мужик наряжен в обычный гражданский костюм, а был он явно военным, и выправку имел строевую, и сила в нем чувствовалась.
— Эмиль Бурхес, — густым низким голосом произнес он.
Геннадий удивился: Бурхеса он представлял себе не таким, — скорее маленьким, пухлым, с лоснящимися щеками и тонкими усиками-ниточками над верхней губой.
— Ты Эмиль Бурхес? — на всякий случай он ткнул пальцем в грудь мужика.
Тот отрицательно мотнул головой.
— Но! Эмиль Бурхес… — Мужик приложил к голове свои большие ладони, изобразил уши, пошевелил ими, потом опустил вниз, поднял… В заключение помахал рукой.
Геннадий понял: пришла пора прощаться со щенком водолаза, вздохнул с грустной усмешкой. Прощаться было жаль: за сорок пять дней плавания он привык к псу, щенок стал частью его быта, а может быть, даже и жизни. Но делать было нечего. Он бросил взгляд в морскую даль, в синюю вспененность волн, украшенных белыми шапками: здесь работа водолазу найдется обязательно. Удовольствие будет, а не работа.
Он неохотно стал подниматься по трапу на рефрижератор, к вахтенному матросу, наряженному в праздничную белую рубаху и белые штаны. Белый цвет — это хорошо.
Несколько дней ушли на разгрузку катеров, дело это было хлопотное, тонкое, муторное, требовало чутья и осторожности, иначе можно было и катеров лишиться, и дырку в корпусе рефрижератора оставить — на недобрую память.
Геннадий не вылезал из кабины мощного плавучего крана (как оказалось, советского производства) и, мешая русские, испанские, английские, немецкие, а также ругательные слова, занимался разгрузкой, — за это время успел подружиться с главным механиком крана Мигелем и за толковую ударную работу выдал ему поллитровку кедровой водки владивостокского производства.
Мигель подарок принял с восхищением, орал что-то по-испански, восторженно хлопал кулачищами себя по необъятному пузу и обещал, в свою очередь, угостить Геннадия текилой, сработанной из какого-то очень редкого кустарника, растущего только на острове Робинзона Крузо, но Москалев остановил его:
— Не надо!
— Тогда я тебе подарю ботинки из кожи попугая, — сказал Мигель, — с цветными шнурками. В одном ботинке шнурок зеленого цвета, в другом — красного.
— И это не надо! — сказал Геннадий.
Еле-еле он уговорил Мигеля, чтобы тот не делал ему никаких подарков. Не то у Мигеля была еще в запасе стокилограммовая штанга, доставшаяся в наследство от двоюродного дяди-спортсмена, кожаная шляпа с дыркой, оставленной американской пулей во время Второй мировой войны, — шляпа эта украшала голову его родного дедушки, когда тот служил рейнджером на границе, и набедренная повязка вождя индейского племени вижу чей, выигранная механиком в карты на острове Чилоэ.
Поняв, что русский капитан уйдет от него без подарка, Мигель заревел, как оскопленный буйвол, которого укусил крокодил, на глазах у него даже слезы показались.
Но главное было не это, главный подарок Мигель уже сделал: катера без единой царапины и вдавлины на корпусе были сняты с палубы рефрижератора и опущены вниз, они уже тихо покачивались на воде. Единственное, что было плохо, — местные военные власти (а всем здесь управляли только военные) велели отогнать все три катера на внутренний рейд и бросить якоря там.
Это был плохой признак. Недаром Геннадий в день прибытия засек в порту так много недобрых лиц.
Что день грядущий им готовит, узнать можно было лишь в конторе, у которой стены трещали от переизбытка военных, канцелярские столы для людей в сапогах были установлены даже на крыше пакгауза. Прямо под открытым небом, на палящем солнце — совсем не боялись люди, что под фуражками могут легко вскипеть мозги… Смелые, однако, ребята. Умеют действовать и без мозгов.
Раньше, в советскую пору, отношения с чилийскими вояками были натянутыми (за что, спрашивается, они убили большого друга Советского Союза Сальвадора Альенде?), сейчас отношения с чилийцами, надо полагать, стали лучше… Но намного ли?
Первыми про прибывших добытчиков морисков узнали члены профсоюза водолазов. Это были небритые ребята, которые придерживались традиционных примет: когда надо нырять под воду — не бриться… А вот если они отправляются на отдых, то можно ездить стареньким "жилетом" по собственной физиономии, очищая ее от грязного черного волоса, сколько угодно.
На лов крабов, лангустов, омаров и ракушек надо было получить два документа; первый — разрешение на промысел, второй — квоту.
С бумагами подобного рода в Чили было строго, сапоги следили за этим в несколько десятков глаз и, если кто-то не подчинялся им, хватались за автоматы, так что вместо щук здесь нельзя было ловить окуней, а вместо лягушек — тритонов или головастиков. Все было разложено по полкам и расписано: сколько можно брать лягушек, сколько пескарей или, допустим, рыбы бакалавы.
Бакалава — очень вкусный и мясистый продукт, рыба, похожая на треску, только много крупнее трески — отдельные экземпляры попадаются весом в два центнера, когда кусок бакалавы — стейк — едоки снимают со сковороды, то исходят слюной… В этой слюне стейки и растворяются — тают во рту.
Но надо и днем и ночью помнить, что бакалава — опасная рыба, в жабрах у нее расположено несколько рядов крупных пятисантиметровых иголок, действуют они, как бензиновая пила с хорошо наточенной цепью. Если в эти зубы попадет палец — пальца не будет, пила тут же отрежет его, и палец окажется во рту какого-нибудь пучеглазого гурмана с цветными плавниками, любителя по выходным дням лакомиться человечиной. А если повезет, то не только по выходным…
Эмиля Бурхеса Геннадий так и не увидел; по рассказам он действительно был похож на старого, плохо вымытого румына с нечесаной головой и туго набитым едой животом; получив в руки щенка-водолаза, он куда-то исчез — то ли уехал на Гаити погостить к тестю, то ли отправился в Бразилию лакомиться копчеными змеями — никто этого не знал…
В общем, не было ни видно его, ни слышно. Такое поведение одного из руководителей фирмы "Юниверсал фишинг", мягко говоря, удивляло.
Чили — страна морская, океанская, длинным тощим чулком тянется с севера на юг на несколько тысяч километров, и везде один бок чулка жадно облизывает океан, пытается подвинуть твердь в глубину континента, но это у него не получается. Все, что есть хорошего у здешнего народа, так или иначе связано с океаном, поэтому вряд ли найдешь семью, где бы не было людей, так или иначе связанных с рыбным промыслом, с водолазными работами, с добычей на дне разных моллюсков, омаров и раков, с плаванием на судах вокруг южной оконечности континента или обслуживанием богатых буратино, устраивая для них гонки на яхтах и катания с водяных гор на пластмассовых досках.
Океан для чилийцев — такой же источник заработка, как и земля, поэтому они берегут его и, если кто-то пытается присоединиться к здешним промыслам, дают отпор. Потому Геннадий и засек так много колючих глаз.
Хотя ему было ведомо и другое: владивостокские власти проводили переговоры с властями чилийскими и достигли консенсуса, как любил говорить один пятнистый вождь недавней поры, заседавший на Старой площади. И где он только откопал это не очень приличное слово — непонятно. Но откопал же где-то…
А раз переговоры те прошли успешно, то и надежда на успех была — и лицензию на лов дадут, и квоту насчет креветок с ракушками определят.
Мысль о том, что дорогие водолазные катера были вывезены из Приморья лишь затем, чтобы продать их здесь, а деньги, — очень приличную сумму, — положить в чей-то карман, в голову Геннадия тогда еще не приходила…
А пока шли день за днем. Катера без дела стояли на внутреннем рейде порта Сан-Антонио, болтались, словно пробки на якорях, горючего не было ни капли, его нужно было покупать за американскую зелень, — денег на это тоже не дали… Денег не было даже на еду.
Чилийские водолазы объединились против прибывших из России людей, хорошо еще, что горластые сборища и манифестации не устраивали… Не то ведь здешний народ запальчивый, начинен порохом по самые ноздри, стоит только к заднице поднести спичку, как тут же громыхнет взрыв.
Геннадий встречался с руководителем водолазного профсоюза, человеком выдающейся внешности, — самой примечательной частью его тела был нос. Длинный, горбатый, с бульбой на кончике. Бульба, похоже, была специально создана природой, как особое приспособление для сморкания и выражения неудовольствия.
Голос у профсоюзного лидера был резким, словно бы морская глубь продырявила в нем, как в духовом инструменте, несколько дырок разного калибра.
— Запасов морских у нас немного, — пел хорошо заученную песню профсоюзный предводитель, — может быть, даже очень немного — не хватит нам самим. А вы, приезжие, выгребете все до последней ракушки и поплывете дальше… Куда-нибудь в Атлантику. Или наоборот — на север. На Кубу, например, или в это самое, — он споткнулся, вспоминая сложное для себя название, лицо его напряглось, сделалось красным, нос еще более удлинился, — на Мадагаскар.
И почему он вспомнил Мадагаскар, — непонятно. Может, бывал там когда-то?
Часа полтора Геннадий пробовал сломать профсоюзного деятеля, склонить на свою сторону, поколебать его ложную убежденность, что русские водолазы способны разорить океан у берегов Чили, предводитель лишь наливался краской, которая имела у него не только бурый оттенок, бурый тон сменялся лиловым цветочным, цветочный — синим, синий — серым, серый переходил в чахоточную желтизну…
Этот тощий мужик в своих предках явно имел осьминогов — только эти бурдюки с щупальцами способны много раз менять окраску за несколько минут. В его жилах кровь головоногих смешалась с кровью людей. Вот и получился человек-осьминог. Если снять с водолаза штаны, то вполне возможно, на ногах, на пятках можно обнаружить присоски.
Расстались Москалев и предводитель водолазов недовольные друг другом.
Денег у Геннадия, чтобы подкормить свою команду, не было, повторюсь, совсем. Ни на хлеб, ни на пресную воду, ни на керосин, чтобы купить заправку для ламп и осветить помещения в глухую ночную пору, ни на простые таблетки от головной боли…
Ночью светили звезды, особенно яркими были огни Южного Креста, который здесь еще называли Латинским, светилась, переливаясь холодными светляками, и океанская вода, мелкими волнами-валами неторопливо вползающая в залив и так же неторопливо покидающая тишь портовой бухты.
Спасала рыба. Ловили ее прямо с катеров. Главное было зацепить на голый крючок хотя бы одну любопытную рыбеху, дальше дело шло проще: цопавшуюся рыбешку резали на кусочки, каждую дольку, сочащуюся сукровицей, которая привлекала добычу не только вкусом, но и запахом, также насаживали на крючок и отправляли за борт. На рыбные дольки насаживалась добыча покрупнее. А дальше было совсем просто… К вечеру была готова уха и две-три сковороды жареной рыбы.
Не хватало хлеба. С хлебом вообще было туго. Если бы можно было достать муки, то они могли бы сами печь хлеб, опыт по этой части имелся, но на муку опять-таки были нужны деньги. А денег не было.
И лицензии на лов не было. А раз не было лицензии, то о квоте они в основном только слышали, да еще видели в чужих руках бумажки с крупной синей печатью и размашистой подписью какого-нибудь большого военного чина, который имел возможность открывать ногой дверь в кабинет Пиночета.
Вполне возможно, что в свою пору этот чин вместе с Пиночетом после очень обильного ужина решили (на двоих) свергнуть Сальвадора Альенде, потом проспались и, дыша перегаром, успешно сделали это.
Российского Ельцина они, надо полагать, считали своей ровней, хотя пить так, как пил "царь Борис", эти ребята не умели: Борис Николаевич мог высосать, не отрываясь от горлышка, бутылку водки объемом ноль семьдесят пять, закусить рукавом и при этом пытаться еще что-то соображать. Правда, результаты этих соображений были непредсказуемы…
Кстати, жизнь у наших героев тоже становилась все более непредсказуемой. Хорошо, что хоть рыба за бортом водилась — мелкая, припахивающая корабельной соляркой, неказистая, но есть ее можно было, — на этом и продолжали держаться.
Лето было жарким, спасали только океанские бризы, обдували ласково, шептали что-то на ухо, будто вести с родной земли приносили, хотя акцент у этого шепота был непонятно каким, — скорее всего, испанским. А в испанском языке и Москалев, и Баша, и Охапкин с Толканевым были, простите великодушно, ни бе ни ме ни кукареку; испанский язык надо было изучать.
Но поскольку работы не предвиделось, то и учить его было вроде бы незачем.
— С кем я буду по-испански шпрехать во Владивостоке? — недоуменно вопрошал Охапкин. — С памятником Крузенштерну? С кобелями, охраняющими яхт-клуб на Змеевке? А?
Итак, чилийские водолазы относились к русским морякам отрицательно, свои же собратья-моряки, появляющиеся в порту Сан-Антонио, независимо от языка, цвета кожи и флаговой принадлежности понимающе, портовые женщины, занимающиеся променадом вдоль причалов — сочувственно, военные — безразлично, а вот шеф-кэп, главный мореход порта — гражданский человек, которому подчинялись практически все посудины, приписанные к Сан-Антонио, — дружелюбно. Он понимал, что русские попали в беду, только не знал, не понимал, как они из нее выкрутятся. Когда видел кого-нибудь из "русо", кивал дружелюбно, улыбался, что-то пытался втолковать, но поскольку говорил он по-испански, толкования его до адресатов не доходили.
Первым испанский начал изучать Геннадий, он понял, что без языка никакого общения с Чили, никаких объяснений с людьми и вообще жизни не будет. Вначале дело шло туго, испанские слова сваривались во рту, прилипали к нёбу, соскоблить их было почти невозможно, поэтому их приходилось повторять несколько десятков раз подряд и так до тех пор, пока они не становились своими…
Так прошел один месяц, за ним второй, потом третий. Ловцы морисков Сан-Антонио, они же члены профсоюза водолазов, продолжали выступать против русских коллег, готовы были скормить их акулам и осьминогам, уморить голодом, но разрешения на лов не давали.
Когда находишься далеко от дома, все, что осталось в родном дворе, в бухте, где любил купаться и ловить больших пучеглазых бычков, способных проглотить таз с бельем — такие у них широкие рты, — магазин на соседней улице, в котором продавали удивительно вкусную докторскую колбасу, кинотеатр, где регулярно идут старые советские фильмы, вызывающие в душе теплое щемление, — так вот, все это воспринимается очень обостренно, увеличенно, будто на прошлое навели большую линзу, способную комара превратить в бегемота; заметны, хорошо видны бывают все оттенки, которые раньше просто не замечал, не видел… Таковы, увы, особенности зрения нашего и вообще бытия.
Так было и у Москалева — находясь здесь, на краю земли, он вспоминал прошлое и сочувствовал самому себе, видя разные ловушки и неприятные ямы, приготовленные ему сегодня, а ведь можно было бы легко обойти все это, совершить маневр, оперевшись на чье-то плечо, но ничего этого не было, ни плеча не было, ни помощи… Да и молод он все-таки еще был.
Впрочем, молодость — недостаток, который быстро проходит, так говорят люди и при этом хитро посмеиваются. Может, в выражении этом скрыт ещё какой-нибудь смысл, невидимый и неслышимый?
Это уже потом он стал мудрее, набрался опыта, познал, как вести себя в сложных и острых ситуациях, как ведал и то, что мир, в котором он живет, состоит не только из мира людей, но и кое из чего другого, также живого… Знает, что голубой кит, например, может достигать длины в триста метров и веса в двести тонн, а колибри умеет летать задом наперед и делает это так же ловко, как и вперед передом. И что самые многочисленные птицы на земле — ярко-желтые, с черным крапом ткачи, которых Геннадий видал-перевидал в своих заморских плаваниях столько, что уже не считает, как многие "дарагие рассияне", подопечные господина Ельцина, что больше всего в мире серых горластых птах, именуемых воробьями. Иногда ткачи собираются в стаи по тридцать миллионов особей и вольно носятся над землей… Тридцать миллионов — это цифра!
И так далее.
После танкера Москалев служил на эсминце, в БЧ-2 — ракетно-артиллерийской боевой части, в зенитной батарее. В океане, в плавании, часто бывало так холодно, что матросы ломали себе челюсти, когда, пытаясь согреться, отчаянно стучали зубами… Особенно студено было в ноябре, в декабре, в январе — это самые неуютные, пронзительные месяцы. Лица у бравых мореходов делались синими, полуголые шеи покрывались колючими пупырышками, будто к коже прилипли ледяные иголки.
Но голь на выдумку хитра, особенно на кораблях, где железный холод может легко залезть в организм, в кости и остаться там навсегда, и это знал каждый морячок, даже тот, который впервые в жизни ступил на трап военной посудины. По территории зенитчиков (если можно так выразиться) проходила вентиляционная труба, через которую "продувалось" машинное отделение и теплый, а часто и горячий воздух выкачивался наружу.
Главное — воздух был теплый, грел. Зенитчики нашли способ, как не мерзнуть в океане. На выходное отверстие набрасывали брезент, снятый со шлюпки, и сидели под ним, как в шалаше, грелись. В общем, хороший был способ.
Про это узнал Феликс Громов — шеф БЧ-2, командир сообразительный и ловкий. Поскреб пальцами затылок, прикидывая, как лучше проучить подчиненных, произнес удовлетворенное "О!" и поспешил на камбуз к коку.
Там взял полведра муки и спустился в машинное отделение. Муку высыпал прямо в вентиляционную трубу, вентилятор мигом всосал белую пшеничную пыль и поволок дальше, на выход.
Поднявшись на мостик, Громов прокашлялся, освобождая голос от хрипа и объявил по громкой связи:
Поделиться книгой: