Петр I. Материалы для биографии. Том 2, 1697–1699

Выслушав этот с австрийской мелочностью разработанный проект церемониала встречи, который читал перед ним сидя, как замечено в «Ceremonial-Protocolle», секретарь Гравенбрух, Лефорт удалился в другую комнату для совещания с товарищами или, что весьма вероятно, с самим государем и, вернувшись через 1/₄ часа, объявил уполномоченным, что послы желают знать имя чашника, который будет назначен их встречать; требуют, чтобы к нему было прибавлено двое или трое дворян; чтобы драгуны были заменены кирасирами, а земские трубачи — императорскими, и просят прислать на подхожий стан 30 верховых лошадей для дворян посольской свиты. Послы вообще желали бы большей пышности въезда в Вену; они ссылались на то, что в Москве не только при приеме великих послов, но и посланников встреча бывает большая: на въезде бывает дворянство и многие пехотные полки; в приставах бывают царские ближние люди; трубачи и литаврщики назначаются от царского двора, а не от земских мещан. Уполномоченных они просили передать цесарю, чтобы указал их встретить «со многою шляхтою и с рейтары, а не с одними драгуны», притом ближнему своему человеку, а не простому чашнику; чтобы трубачам и литаврщикам велел выехать своим, а не земским, чтобы карета была выслана для послов одна, а не две, «потому что мочно им, великим и полномочным послом, сидеть и в одной карете без утеснения». Против замечания послов уполномоченные возражали по пунктам: для встречи назначены только две роты драгун и трубачи и литаврщики земские потому, что все войска находятся в Венгерской земле на войне против турок; при цесаре, кроме двух драгунских рот, ни рейтаров, ни латчиков (кирасир), ни иных каких-либо войск нет. Если посылать за ними в Венгрию, то прием посольства очень замедлится, а между тем сами послы настаивают на его ускорении. Что в Москве послам устраиваются большие встречи, на которых присутствуют знатные люди и шляхта, «и то де им, великим и полномочным послом, не в пример, всякой-де двор свое поведение имеет»; цесарское величество для своих послов больших встреч не требует, а в Римском государстве шляхта не присутствует никогда не только на въездах посольства, но даже и на въезде самого цесаря. Комиссаром для встречи послов назначен знатный человек, стольник, ближний цесарского величества, и камерный советник барон Кёнигсакер, тогда как прежних послов встречали вольные бароны, а не советники, так что им, великим послам, учинено перед прежними послами повышение. Что же до желания послов ехать в одной карете, а не в двух, то цесарское величество велел выслать за ними две кареты к их чести, а не к умалению, и, если они двух карет не требуют, об этом будет доложено цесарю. Уполномоченные объявили также, что для посольства отведен двор в городе близ цесарского двора Гофбурга, именно дом Ла Брина на Крюгеровой улице, и все для них там приготовлено как в смысле убранства помещения, так и относительно продовольствия. Послы и на этот пункт выразили неудовольствие: ранее он же, барон Барати, заявлял, что послам отведены помещения за городом близ цесарского загородного дворца Фаворита (Favorita), а теперь тому «учинилась отмена неведомо для чего». А им, послам, желательно стоять близ цесарского двора за городом, а не в городе, потому что «ныне настоит время летнее» и удобнее им иметь двор за городом с садом. Барати ответил, что цесарское величество для большей почести указал отвести им двор в городе; если же им угодно стоять за городом, он донесет о том цесарю, только за городом больших дворов, так чтобы послам стоять в одном дворе вместе, нет; придется им стоять порознь на разных дворах. В заключение послы просили прислать суда, на которых бы им отпустить в Вену водой по Дунаю часть посольского обоза, а для остальной части просили подвод. Уполномоченные обещали исполнить и на том откланялись[401].

Не очень надеясь на уполномоченных, послы 14 июня в третий раз отправили в Вену Адама Вейде с поручениями: похлопотать о переводе посольства в тот же день на подхожий стан; найти для посольства двор за городом близ леса и воды поблизости от цесарского двора и настолько поместительный, чтобы стать всем вместе, если же таких размеров дома не найдется, то просить отвести хотя бы разные дворы, и, наконец, третье поручение состояло в том, чтобы ускорить въезд, назначив его на завтра, 15 июня. Видимо, терпение Петра истощалось: лишний день казался ему тягостным, и понятно, если припомним, что он спешил в Вену на почтовых лошадях, налегке, проводя и день и ночь в дороге. Тем досаднее была для него эта задержка у самой Вены. Ничто, однако, не могло побудить венский двор изменить назначенные сроки. «Вашему превосходительству, — писал Вейде послам от того же 14 июня из Вены, — моим милостивым государем нижайше доношу, что против вашего приказу и писма… всемерно я стал справлять: а именно: чтоб ныне быть на подхожем стану и чтоб двор изо-брать в угожем месте подле воды и лесу, чтоб въезду кончая быт завтрея. На первое милости вашей вествою, что ныне на подхожем стану поставить обещали, толко я дознаваюсь, что болши манят, и мню, что до завтрея не избудетца, потому что у них ныне великой празник, 2) милости вашей прошу, что осмотрел я двор, которое зело угожа. Жилья в том дворе будет на всех. З двух сторон подле самого двора Дунай течет, а с третей стороны рошча и недалеко сей двор от города и лучи сего двора быт нелзя. Толко князь Дидрихштейн о том дворе отказывает и сказывает, что графа того двора в Вене нет, а без него де пустить нелзя. И я ездил о том же дворе к вышнему маршалу, и он поехал к цесарскому величеству о том доклады-ват. И того ради я стану здеся дожидатца и всемерно старатца, чтоб тому двору быть. О въезде вашем князь Дидрихстейн сказал, что отнюд завтрея быт нелзя и невозможно, но быть де въезду после завтрея. Пожалуйте, прикажите ко мне отписать, что мне болши делать. Послушнейшей милости вашей слуга Адамко Вейде челом бьет»[402].

15 июня посольство переехало из деревни Штокерау на подхожий стан в деревню Лангенцерсдорф. Вейде, вернувшись, донес, что дело с домом для послов улажено, послам отведен дом графа Кёнигсека в Гумпендорфе на берегу реки Вены по дороге в Шёнбрунн. Торжественный въезд назначен на 16 июня в 4 часа дня[403].

XXIX. Торжественный въезд в Вену

Въезд действительно состоялся на следующий день, 16 июня, в четверг. Отправив вперед посольский обоз, сами послы с подхожего стану двинулись в Вену только после обеда. Петр не участвовал во въезде и отправился отдельно от послов на почтовых лошадях. «Приехали в город Вену, — отмечает „Юрнал“ за 16 июня, — десятник на почте наперед, а послы ввечеру». Опередив послов, Петр избавил себя от довольно унизительных неприятностей и злоключений, которые выпало посольству на долю испытать при въезде. Проехав с милю и остановившись на условном месте встречи — у корчмы в виду Таборской заставы, послы отправили к заставе с известием к назначенному их встречать комиссару Кёнигсакеру переводчика Петра Вульфа, возвращения которого, однако, пришлось им ожидать часа с два. Движению посольства воспрепятствовали подошедшие на судах по Дунаю войска, которые высаживались на берегу и потянулись длинной лентой, загораживая послам дорогу на Пратер. Тщетно дожидавшийся послов у Таборской заставы комиссар Кёнигсакер требовал, чтобы командовавший войсками генерал остановил их движение, тот отказался слушать, и послам пришлось ждать до 8 часов вечера, пока полки прошли в Пратер. При встрече Лефорт в сильных выражениях изъявил неудовольствие Кёнигсакеру, но комиссар оправдывался, указывая, что послы сами виноваты, промешкав слишком долго на подхожем стану. Этот эпизод изложен в составленном по распоряжению австрийского правительства официальном описании пребывания Петра и посольства в Вене («Ceremonial-Protocolle»). Наш «Статейный список» как на причину замедления указывает на затруднения, встреченные при переправе через Дунай. «И как переводчик возвратился, — читаем мы там, — и по ведомостям великие и полномочные послы пошли к приемному месту, и переезжали через Дунай реку пять мостов, и на тех мостех, для розлития широких вод и для худых мостов, великие и полномочные послы выходили из корет и шли через мосты пеши; и ехали перед ними до приемного места и трубили московские трубачи». Прямого указания на эпизод с войсками «Статейный список» не дает: он сообщает об этом приключении глухо; но и в этих глухих выражениях официального документа слышен отзвук причиненной послам невнимательностью австрийского правительства досады: «а с цесарской стороны была послом по пересылкам до приемного места чинена немалая мешкота, и будто у них некоторой мост в то время починивали»[404]. В этих последних словах «Статейного списка» надо, вероятно, видеть одно из тех оправданий, которые давали происшествию австрийские власти.

Прибыв, наконец, к условленному месту — к Таборской заставе, послы были встречены согласно установленному церемониалу и заняли места в двух высланных за ними цесарских каретах: в первой, «цветной», карете сели Лефорт и Головин, а против них — комиссар Кёнигсакер и «по левую сторону в крыле» — цесарский переводчик и русский тайный агент Адам Стилла. В другой, «черной» карете поместился третий посол, а против него сели стольники А. А. и И. Ф. Головины. Перед послами в 32 «сенаторских» каретах ехали посольские дворяне и свита; кортеж открывали земские трубачи и литаврщики с двумя ротами драгун. От Таборской заставы шествие двигалось по предместью Леопольдштадт по Таборской улице, затем через Красные ворота (Rothenthurm) вступило в город. Город Вена в конце XVII в. занимал пространство нынешного старого города и был обнесен укреплениями, на месте которых теперь устроена широкая, изобилующая великолепными зданиями, кольцом опоясывающая старый город улица Ринг — красота Вены. В стенах города проделаны были ворота, открывавшие выходы в городские предместья. Вступив в город, кортеж направился по Ротентурмштрассе к площади Св. Стефана, далее мимо этого памятника величественной готики на Кертнерштрассе (Kärtnerstrasse) до Каринтийских ворот и отсюда по Лаймгрубе в Гумпендорф. Эта местность по берегу реки Вены — теперь улица Гумпендорфштрассе — тогда была за городом, и здесь среди садов находился отведенный для посольства дом графа Кёнигсека. Шествие происходило уже в полной темноте. Тем не менее по всем улицам, через которые оно направлялось, было множество зрителей, выезжала смотреть процессию также и венская знать в экипажах. «И во время приходу их, великих и полномочных послов, к подхожему стану и во въезде в Вену, — читаем в „Статейном списке“, — стояли на поле и в Вене по улицам множества народа, и в коретах шляхта, и многие честные люди с женами того въезду смотрили»[405].

Церемония, помимо уже злоключений, вызвавших ее опоздание, была не блестяща, и ее более чем скромный вид бросился в глаза современникам-очевидцам. «Вот, наконец, появилось Великое московское посольство, — писал в Рим Санта-Кроче, апостолический нунций в Вене, от 28/18 июня, — в котором, как хорошо известно вашему превосходительству, находится среди других царь, не выдавая себя ничем — senza far figura alcuna. В прошедший четверг посольство совершило свой официальный въезд в том виде, как делают другие послы, и пышность этого въезда была довольно посредственной вопреки ожиданиям — e la pompa di quest’ingresso fu assai mediocr e contraria all’espettazione che se ne haveva»[406]. «При въезде трех послов, — писал испанский посланник в Вене, — не было ничего необыкновенного, разве только две роты драгун, которые им предшествовали. У всех троих было только 12 лакеев и 7 пажей в хороших, но поношенных французских ливреях. У них две порядочные, но уже бывшие в употреблении кареты, подаренные им при других дворах. Они жаловались на императорские кареты, которые были предоставлены для их въезда, потому что они показались им мало богатыми; но потом убедились, что лучшими не пользуется и его цесарское величество»[407]. То же впечатление выразил и Петр Лефорт в письме к отцу в Женеву, вспомнив при этом по контрасту блеск бранденбургского двора. «При моем прибытии сюда, — писал он, — я очень обманулся; я представлял себе, что увижу блестящий двор, но случилось совершенно обратное. Здесь нет ни красивых выездов (запряжек), ни красивых ливрей, как это мы видели при бранденбургском дворе»[408].

Петр поселился в Вене вместе с послами, сопровождавшие его волонтеры — где-то неподалеку от посольского дома, в той же загородной местности. «Он живет за городом в саду со всею своею свитой», — сообщает упомянутый выше апостолический нунций. «Поставлены великие и полномочные послы на одном дворе, — отмечено в „Статейном списке“, — в урочище, зовомом Гундендорфе, на загородном дворе прежнего Римского государства подканцлерия Кёниксека, а валентеры и иные чиновные люди поставлены были на иных дворех»[409].

Дворец графа Кёнигсека, как узнаем из одного современного описания, обширный, с многочисленными апартаментами, украшенными богатой мебелью и редкими картинами, находился в саду, прекрасно расположенном, с аллеями, фонтанами и множеством статуй[410].

На следующий день по прибытии послов в Вену, 17 июня, к ним явились цесарские уполномоченные — барон Барати, пристав при послах Христофор Газен и переводчик Стилла — договариваться о виде и размерах содержания посольству от императорского двора. Уполномоченные предложили вопрос: отпускать ли содержание посольству в натуре или выдавать его деньгами: «…столовыми ль запасы кормы им готовить или вместо столов давать кормовыми денгами?», причем заметили, что деньги будут отпускаться в той же сумме, какая отпускалась прежним посольствам, хотя состав настоящего посольства малолюднее. Послы ответили, начав с выражения удовольствия по поводу стола, отпускавшегося им в дороге: «в которые дни даван им корм ествою и питьем, и они, великие и полномочные послы, были довольны, хотя и ест-вы готовлены были не по их нраву», заметив притом почему-то, что в тех местах пути, где им от цесарского величества столовых кормов не давали, они по милости великого государя своего покупали кормы на свои деньги и голодны не были. Будут ли теперь им давать кормы в натуре или деньгами, в том они полагаются на милость цесаря, что он ни укажет, тем они будут довольны. Послы как будто обиделись замечанием Барати, что при прежних посольствах людей бывало больше, и возразили, что хотя состав настоящего посольства, может быть, и малочисленнее, но зато при нем есть знатные особы, каких при прежних посольствах не бывало: «А что он, Паратин, припоминает, что с прежними царского величества послы в счоте людей бывало болше, и они, великие и полномочные послы, им объявляют, что ныне с ними многие честные особы, иноземцы и валентеры, а с прежними де послы, хотя и многое счисление в людех было, толко таких честных особ и иноземцев при них не было». Уполномоченные предложили договориться о размерах содержания и предложили послам подать цесарскому правительству «просительное письмо», но послы категорически отказались вести такие переговоры, заявив, что «полагаются в том на волю цесарского величества».

Петр Лефорт посетил с извещением о приезде послов в Вену главных сановников цесарского двора: обер-гофмейстера князя Дидрихштейна, чешского канцлера графа Кинского, вице-канцлера графа Кауница, обер-президента гоф-кригсрата графа Штаремберга, а также находившихся в Вене иностранных послов. В ответ на эти визиты сановники присылали к великим послам свои служителей с поздравлением по поводу счастливого прибытия. Присылали с таким же поздравлением старейшина дипломатического корпуса в Вене испанский посланник епископ Солзонский и послы. Посланному от венецианского посла Рудзини московские послы выразили желание познакомиться с ним, вспоминая обходительность, с которой он отнесся к бывшему перед ними московскому послу[411].

ХХХ. Свидание Петра с Леопольдом

Еще в Штокерау было объявлено барону Барати для доклада обер-гофмейстеру, что русский государь находится при посольстве инкогнито и желает запросто повидаться с цесарем. По прибытии в Вену Лефорт снова известил о том князя Дидрихштейна и передал ему также просьбу царя назначить к нему кого-либо из придворных, разумеющего по-славянски, через которого царь мог бы передавать о своих желаниях императору, подобно тому как в Англии к царю был прикомандирован понимающий по-голландски адмирал Митчель. Венский двор не торопился с ответом на эту просьбу и, только после того как она была повторена в третий раз, назначил состоять при особе царя чешского вице-канцлера графа Томаса Чернини. Приехав 18 июня на посольский двор под видом частного лица (privata mente), граф Чернини объявил, что прислан узнать, что угодно царю, и был немедленно введен Лефортом в царские комнаты. Петр сказал ему, что ничего не желает, как только видеться с императором. Граф Чернини ответил на это, что государи обыкновенно извещают друг друга предварительно о том, о чем намерены говорить при личном свидании, и что необходимо также согласиться относительно этикета. Петр быстро возразил на это, что он ничего не требует и предоставляет на волю цесаря избрать время и место свидания, как ему угодно; о делах не будет говорить ни слова, предоставив это своим послам. Очевидно, что в словах графа Чернини заключался весьма прозрачный намек на нежелание императора беседовать при личном свидании с царем о делах. Под этим условием цесарь согласился на свидание запросто на следующий день, 19 июня[412].

Первые дни по приезде занятый мыслью о свидании с цесарем Петр нигде не показывался. «Царь до сих пор, — пишет венецианский посланник Рудзини от 28/18 июня, — мало показывается, и возможно, что, если он будет принимать меры, которые соблюдались в других местах, любопытство не будет иметь удовлетворения»[413].

18 июня в ожидании аудиенции Петр писал в Москву полковнику Преображенского полка И. И. Блюмбергу, причем письмо это было отправлено адресату в немецком переводе с собственноручным обращением Петра «Min Her Oborscht», подписью и пометою: «Veen Junii 18, 1698». В письме царь уведомлял полковника о прибытии своем 16 июня в Вену и о намерении, пробыв здесь несколько времени, ехать затем в Венецию, а также сообщал венские новости, которые могли интересовать служилого немца: что некий надежный граф набрал 6000 пехоты на службу цесарю для увеличения его войск, находящихся в Венгрии, и что вчера, 17 июня, цесарь производил смотр этому отряду на поле под Веной. Письмо заканчивается благодарностью командирам, «господам» офицерам и «нашим товарищам солдатам». В тот же день Петр писал к Н. М. Зотову, «святейшему Иоанниките»; о содержании письма мы можем только догадываться по ответу последнего, но все же видно, что содержание было шутливым, в тоне писем к членам всешутейшего собора, и отсюда можно заключать о хорошем расположении духа писавшего 18 июня. Петр высказывал Зотову благодарность за посещение им «со архиереами и архидиаконом» его, вероятно, преображенских «келий», «в недели Ваий и светлые горы Елеонские» и сообщал, что и сам он пребывает в тех же «наших правилех и прочитании канонов». Однако Зотов не верит этому последнему сообщению; ставит Петру на вид какие-то его поездки в Тессель (в Голландии) и грозит ему смирением от диакона Гавриила (Г. И. Головкина?): «А ваша честность пишете, бутто пребываете в наших же правилех и прочитании канонов, и сие нам неудостоверно, понеже слышим, что часто ездите в Тесель, чего от нас не повелено. А за преступление не худо б было, кабы тот Тесель смирил диакон Гавриил, которой ныне родил сына Михаила, вещию отца трикраты превозходяща». Петр далее извещал всешутейшего патриарха о каком-то дивном знамении, бывшем в Брабанте в Брюсселе. «Ваша же честность, — продолжает Зотов, — объявляете нам о дивном знамении, бывшем на воздусе в Брабандии во граде Брисельле подобно болшому огнистому бомбу, за что вашей милости благодарствуем и желаем всяких новизн будущих в тамошних странах чрез ваше писание ведати. И у нас на земли была недавно бомба, которую за Божиею помощию не допустило розродитца некоторое правое природное щастие»[414].

В воскресенье 19 июня состоялось свидание царя с императором. Несмотря на то что оно назначено было запросто и без церемоний, его церемониал был разработан до мельчайших, столь свойственных австрийскому двору подробностей. Было условлено, что свидание произойдет в летнем дворце Фаворита (Favorita), где тогда находился императорский двор, в предместье Виден, недалеко от дома, где стояли послы, в столовой галерее этого дворца, выходившей в сад с девятью окнами по обеим ее сторонам. Было установлено также, что оба государя, каждый в сопровождении небольшой свиты из пяти человек, войдут в галерею одновременно с противоположных концов ее и встретятся посередине галереи у пятого окна. В назначенный час, в 5½ часа вечера, Петр отправился с посольского двора в карете графа Чернини в сопровождении самого графа и Лефорта, который должен был служить переводчиком в разговоре с императором. Ф. А. Головин и П. Б. Возницын с одним из дворян свиты ехали сзади в наемном экипаже. Экипажи остановились у рейтгауза у дворцового сада. Царя провели во дворец не главным входом, а через сад, Померанцевой аллеей, ведущей в галерею к небольшой винтовой лестнице, по которой он и поднялся наверх.

Как только он вошел в галерею, с противоположного конца ее из внутренних покоев показался человек невысокого роста с вялым взором больших задумчивых глаз, с усами и с бритым подбородком, с безобразившей худое нездорового вида лицо сильно отвислой нижней губой. Он был в шляпе, из-под которой на узкие плечи спускались правильными рядами длинные локоны обязательного для того времени высокого парика.

Это был император Леопольд I. Его сопровождала свита — «малый кортеж», состоявший из обер-гофмейстера князя Дидрихштейна, обер-камергера, обер-гофмаршала, чешского канцлера графа Кинского и капитана гвардии Филиппа Дидрихштейна.

Вероятно, к немалой досаде цесарских придворных, а может быть, и самого Леопольда, с испанской строгостью соблюдавшего все правила этикета, Петр спутал все расчеты о встрече государей именно посредине галереи у пятого окна. Между тем как Леопольд двигался по галерее медленной, рассчитанной походкой, царь нетерпеливо зашагал своими большими шагами, подошел к цесарю, когда тот был всего еще лишь у третьего окна от внутренних покоев, и обратился к нему на русском языке с приветствием, которое тотчас же было переведено Лефортом. Государи отошли в нишу окна и тут вели между собой разговор, единственным свидетелем которого был Лефорт, исполнявший обязанности переводчика. Приблизительное содержание беседы Лефорт передавал затем в одном из писем в Женеву. По его словам, Петр, называя цесаря братом, говорил ему, что приехал его приветствовать как величайшего государя в христианском мире, а также подтвердить существующий между ними союз. Пусть император не обижается, что он, царь, не мог прибыть ранее: важные дела, которые были у него в Голландии и в Англии ради снаряжения морских сил для войны, были причиной замедления. Цесарь, продолжает Лефорт, выражал свое полное удовольствие по поводу этого приветствия[415]. Свита государей, стоявшая поодаль, не могла слышать разговора во всей подробности, так как Лефорт переводил слова их очень тихо. В упомянутый выше «Ceremonial-Protocolle» занесено замечание, что государи разговаривали с четверть часа, ограничиваясь учтивыми комплиментами и уверениями в дружбе, что разговор происходил сидя; после первого обмена приветствиями император предложил царю сесть и надеть шляпу, которую тот снял, обращаясь к нему; царь долго отказывался, наконец, сел, но тотчас же снял опять шляпу; то же сделал тогда и Леопольд, и оба они беседовали с непокрытыми головами[416]. По свидетельству Лефорта в его письме в Женеву, — и этому свидетельству есть основание более доверять как показанию ближайшего очевидца и участника беседы, не имевшего нужды считаться с разными условностями, которые мог иметь в виду составитель «Ceremonial-Protocolle» и ради которых он мог записывать факты не так, как они были, а как они по этикету должны были быть — свойство, не чуждое и нашим «Статейным спискам», — разговор происходил стоя, и Лефорт прибавляет объяснение этого: вероятно, потому, что его цесарское величество не желал предоставить царю правую сторону[417]. «Они обращались друг к другу, — читаем в современном описании этого свидания, — в разговоре, как братья, и цесарь выразил радость видеть у себя царя, славного монарха и своего союзника, на что царь ответствовал подобным же образом в очень обязательных выражениях; между прочим упомянул он, что все в его землях к услугам императора. Лефорт переводил сказанное обоими. Царь выразил желание чаще беседовать с императором и говорил Лефорту, когда он передавал его речь по-немецки, чтобы он это „чаще“ — zum offtern ein — яснее и лучше объяснил, так как царь хотя и не может говорить на немецком языке, однако его понимает»[418].

Почтительность, проявленная царем по отношению к императору во время аудиенции 19 июня, служила предметом разговоров в венском обществе; посланники отмечали ее в своих депешах, передавая, конечно, то, что слышали. «Беседа продолжалась не более четверти часа[419], — писал в Рим кардиналу Спаде испанский посланник в Вене епископ Солзонский, — оба были стоя с открытыми головами, так как, хотя вначале его цесарское величество покрылся и пригласил также и царя покрыться, тот только что надел шляпу, а затем тотчас же ее снял, и то же сделал император[420]. Они не титуловали друг друга величествами, но называли один другого в третьем лице, так как цесарские министры нашли большие затруднения допустить, чтобы его цесарское величество титуловал так царя». Та же черта почтительного отношения к цесарю еще более отмечается в донесении в Рим апостолического нунция в Вене. «Царь отправился, — читаем в его депеше, — только в трех каретах о двух лошадях нижней дорогой к саду Фавориты, где теперь имеет пребывание двор; выйдя из кареты, пошел аллеею, называемою „Померанцевая“ (de Cedri), подошел к потайной лестнице, которой поднялся в галерею, где его ожидал граф Филипп Дидрихштейн, капитан императорской гвардии, чтобы доложить о нем его величеству императору, который ожидал его у закрытых дверей галереи с другой стороны, намереваясь войти в нее по прибытии царя и встретить его посредине галереи. Это и последовало бы, если бы царь быстротой шага не предупредил его величества императора. Внешние выражения со стороны царя по отношению к его величеству были весьма деликатны (tenerissime) и в высшем смысле почтительны. Он наклонился как бы поцеловать руку его величества, и это вызвало обязательнейший ответ. Царь высказал приветствие на родном языке, а находившийся при нем переводчик перевел на немецкий, на котором его величество ответил. Взаимная беседа продолжалась немного менее четверти часа, и его величество не преминул коснуться заслуг, которые оказал царь всему христианству, поддерживая его своим оружием против общего врага. Во время беседы обе стороны были с прикрытыми (?) головами, и, когда царь несколько раз снимал шляпу, его величество благосклонно побуждал его вновь покрыться»[421].

По окончании разговора государи раскланялись; цесарь с сопровождавшими его лицами удалился во внутренние покои, а царь винтовой лестницей спустился в сад. «Ceremonial-Protocolle» дает короткое описание его внешнего вида. Он был в кафтане темного цвета голландского покроя с поношенным галстуком при вызолоченной шпаге без темляка. Он показался составителям протокола несколько сутуловатым, впрочем, довольно стройным и с приятным выражением лица, насколько его лицо можно было рассмотреть — «von Keiner üblen Mine, so viel man ins Gesicht hat sehen können»[422].

В манерах и поступках при свидании проявились характеры обоих встретившихся государей, а в этих характерах отражались оба вступивших тогда в соприкосновение в их лице государства. С одной стороны, Петр в поношенном галстуке, стремительно шагающий по галерее большими шагами, разрушившими все геометрические расчеты установленного этикета, разве в этом не выражались нетерпение, стремительность и энергия, пренебрежение к форме и условности и порыв к сути дела? и разве в этих свойствах молодого порывистого Петра не отображался бодрый и энергичный порыв его народа? С другой стороны, трудно себе представить что-либо более противоположное этим качествам, чем постоянное колебание и нерешительность Леопольда, медлительного, строго размеренного, замкнутого в чопорные рамки испанского этикета, готового жертвовать содержанием, лишь бы не нарушить формы и, может быть, потому, что эта форма хорошо прикрывала недостаток содержания. Воспитанник иезуитов, чрезвычайно благочестивый и набожный, никогда не пропускавший ни одной божественной службы и постоянно совещавшийся о государственных делах с духовником, не лишенный проницательного природного ума и отлично образованный, говоривший на нескольких языках, большой ценитель музыки и сам композитор и сочинитель сонетов на итальянском языке, с детства предназначавшийся к духовному званию и занявший престол случайно, вследствие преждевременной смерти старшего брата, Леопольд не принес с собой на престол качества, наиболее необходимого для правителя, и в течение продолжительного царствования — он начал править австрийскими землями с 1657 г., а сделался императором в 1658 г. — не сумел развить в себе этого качества: твердости воли. Он отличался поразительной, феноменальной нерешительностью во всем, в чем только ему приходилось проявить свою волю, все равно, в крупном или в мелком. Помимо присущей всем Габсбургам строгости в соблюдении этикета, он, конечно, потому так ценил раз установленные формы и правила, что они избавляли его во многих случаях от необходимости делать выбор и принимать решение. Когда правила ничего не давали ему, когда перед ним возникал вопрос, как поступить, он бывал в величайшем затруднении. Он запрашивал тогда письменные мнения своих министров; но, собрав мнения, колебался, какое из них выбрать, опасался отдать предпочтение одному из советников, чтобы не обидеть других, старался объединить мнения, привлекал к совету новых и новых лиц, а дело все откладывалось и нередко так и оставалось нерешенным. Важнейшие должности в государстве оставались подолгу незанятыми, потому что он не решался их замещать, колеблясь отдать преимущество одному сановнику перед другим. Бывший в Вене в 1680-х гг. венецианский посол Доменико Контарини говорил, что больших усилий стоило побудить императора принять решение, но одной песчинки достаточно, чтобы его от принятия решения удержать.

Чопорность, медлительность и нерешительность Леопольда как нельзя более соответствовали тому политическому строю, во главе которого он стоял. Во встрече молодого, кипевшего энергией и решимостью Петра с престарелым и безвольным Леопольдом встречались два государства с противоположной судьбой: нарождающаяся Русская империя, которой предстояло развернуть вместе с царем-богатырем свои силы в будущем, и вырождающаяся Священная Римская империя, у которой все наиболее славное было отжито в прошлом. Величественное построение Средних веков, которые вообще создали так много памятников архитектуры, Священная Римская империя, это причудливое сочетание германской феодальной готики с романским абсолютизмом и единством, эта сложная система бесчисленных крупных, мелких и мельчайших государств, светских и духовных феодальных владений и вольных городов, объединяемая сеймом и императорской властью, вступала в последний век своего существования, была скорее переживанием старины, чем живым и действующим организмом, была, можно сказать, застывшим памятником самой себе.

Она держалась только устойчивыми преданиями прошлого, была лишь обвеянной средневековым суеверием фикцией, лишенной всякой реальной силы, и вызывала редкую критику в памфлетах рационалистически мыслящих публицистов, для которых она была «irregulare aliquod corpus et monstro simile», как выразился о ней Пуффендорф. В теории император, преемник римских цезарей, вершина всякой светской власти на земле, монарх над монархами, обладал широчайшими правами; могущественные государи окружают престол его, нося придворные звания, служат ему в придворных должностях стольника, чашника, казначея и т. д. На деле эти верховные права императоров разбивались о самостоятельность отдельных крупных князей, возросшую после Вестфальского мира, и вся политика императора сводилась к унизительному лавированию между князьями с тем, чтобы, опираясь на одних, противостоять притязаниям других. Сложные и громоздкие учреждения империи — верховный совет, имперский суд, сейм — с самым серьезным видом занимались пустяками; их деятельность была совершенно парализована медлительной и исполненной разных мелочных формальностей процедурой. Это была бесконечная, не могшая вести ни к каким живым результатам и у живых людей возбуждавшая насмешку юридическая схоластика. Заседавшие на сейме представители чинов, назначавшиеся из ученых публицистов, бесконечно состязались в пустых словопрениях о мелочах, «in Raisonniren, Disputiren und Scrupuliren», по выражению современника[423]. В царствование Леопольда государственный организм особенно страдал какой-то летаргией как в империи, так и, собственно, в его габсбургских австрийских землях. Государственная казна была хронически пуста, и могущественный и блестящий с виду дом Габсбургов в иные минуты не имел средств даже настолько, чтобы оплачивать курьерам их путевые издержки. Недостатком средств тормозилось окончательно и без того слишком неповоротливое все управление, и это в то время, когда Леопольду приходилось вести постоянную войну на три фронта: с Францией, с турками, доходившими в 1683 г. до Вены, и со своей же находившейся в хроническом восстании Венгрией. Только в многочисленных канцеляриях шла неустанная деятельность и скрипели гусиные перья: писались бесконечные доклады, мнения и предложения, которые затем рассматривались по принадлежности в гоф-кригсрате и других совещаниях и, не переходя в дело, сдавались в архив[424].

И при всем том, такова уже сила традиции, что империя как высшая политическая форма на земле, блеск императорской мантии и сияние императорской короны вызывали какое-то мистическое преклонение перед собой, и дом Габсбургов, носивший эту корону в течение столетий, внушал уважение, воспитанное веками. В Москве цесарский двор почитался неизмеримо выше прочих. И у Петра при встрече с Леопольдом заметно то же чувство. В отношениях императорского двора к соседям было много высокомерия, не оправдываемого действительным могуществом и питаемого только фикцией. Есть правдоподобный рассказ, что благодарность польскому королю Яну Собескому, своему избавителю от турок, Леопольд выразил в таких холодных и церемонных фразах, что король иронически ответил: «Я очень рад, что мог оказать вашему величеству такую незначительную услугу». Что такое в самом деле был перед императором какой-нибудь польский король! Не выше было в глазах цесарского двора и еще дальше к востоку от Польши лежавшее, хотя и обширное, но пустынное и полуазиатское Московское государство. С самого появления Петра в австрийских владениях ему давали чувствовать габсбургское высокомерие. Император продержал его несколько дней в ничтожной деревушке Штокерау перед Веной в ожидании ответа, как некогда византийский император продержал киевскую княгиню Ольгу перед Константинополем. При въезде в столицу русское Великое посольство принуждено было испытывать препятствие от маршировавших через его дорогу императорских войск. На личное свидание Леопольд согласился только по третьей просьбе царя, строго ограничив предмет беседы пустыми комплиментами. И Петр принимал все эти знаки отношения высшего к низшему, не выражая не только возмущения, но даже и просто какого-либо неудовольствия. В его чрезмерно почтительном обращении с императором, которому он низко кланялся и у которого готов был целовать руку, сказывалось не только чувство почтения молодого человека к старому — Леопольду шел 59-й год, но именно чувство уважения к нему как к первому из монархов. Это чувство видно и во всем поведении Петра в Вене. Везде в других местах: в Бранденбурге, в Голландии, в Англии — он проявлял свой нрав и давал волю своим причудам; не стеснялся выталкивать из комнаты придворных курфюрста Бранденбургского, писать ему фамильярное письмо или принимать английского короля, личностью которого увлекался, в полураздетом виде. Ни о каких причудах или странных выходках не слышим из Вены, хотя за Петром следили здесь не менее зоркими глазами, чем в других местах, и хотя таких выходок ожидали[425]. Можно предполагать, что Петра немало тяготили строгие условия этикета; но он шел безропотно и на них и соблюдал их, насколько был в силах, не овладев только достаточно своей размашистой походкой в галерее. Но когда он вышел из галереи после свидания и, спустившись в сад и осматривая его, заметил там на пруду лодку с парой весел, господствующая страсть прорвалась через сдержки этикета. Он бросился бегом к пруду, прыгнул в лодку и сделал в ней несколько кругов по пруду, работая веслами, — поступок, разумеется, не предусмотренный церемониалом свидания[426].

XXXI. Отзывы о Петре иностранных послов в Вене. Начало переговоров с графом Кинским. Времяпрепровождение Петра в Вене. Свидание с императрицей

Апостолический нунций, донося в Рим о свидании царя с императором 19 июня, сообщает о впечатлении, которое царь производит, и дает описание его наружности, пишет, по его выражению, «портрет царя». Его описание интересно, как показание очевидца; он верно схватывает черты Петра, но иногда дает им неверные объяснения, почерпнутые из носившихся в Вене слухов и из собственных соображений. Но и нунций ни слова не говорит о каких-либо странных выходках или причудах царя, о которых, если бы они были, несомненно, шла бы молва в Вене, как это было в Лондоне. Наоборот, нунций подчеркивает цивилизованность манер Петра, объясняя ее влиянием путешествия. «Итак, я скажу, — пишет он, — что царь — молодой человек 28–30 лет, велик ростом, с лицом темно-оливкового цвета, скорее полный, чем худой, с гордой и важной осанкой и быстрым взором. Левый глаз у него, а также рука и нога той же стороны поражены ядом, который был ему дан еще при жизни брата (?), но теперь в глазу у него остается только тот недостаток, что взгляд у него — точно взгляд ослепленного, и глаз в постоянном движении так же, как рука и нога. Чтобы скрыть этот недостаток, он сопровождает это непроизвольное движение постоянными телодвижениями и жестами, что в странах, где он побывал, многие приписывали естественной живости, но это, наверное, искусственно. У него ум возбужденный и быстрый (svegliato e pronto), манеры скорее цивилизованного человека, чем дикаря, в чем ему бесконечно помогло сделанное путешествие, и очень заметна разница между тем, каким он был в начале путешествия, и теперь, хотя природная грубость выступает в нем, в особенности со своими, которых он держит в узде и в большой строгости (tiene in freno con gran severita). Он имеет сведения по географии и по истории и, что следует особо отметить, у него есть желание эти сведения расширить; но более сильная склонность у него к морскому делу. Он занимается механической работой, как он делал это в Голландии, и эта работа, насколько говорят люди, его знающие, ему необходима, чтобы отвращать действие помянутого яда, которое в указанной части очень его отягощает.

Впрочем, в его особе и в осанке, а также в манерах у него нет ничего такого, что бы отличало его и выдавало как государя».

В близких к этому описанию чертах и с теми же легендами изображает царя венецианский посол Рудзини: «Он высок, тонок (gracile), с некоторыми по временам движениями в голове и в ногах — как думают, последствие некоторого яда, которым покушались на его жизнь во времена заговора его сестры княжны Софьи. Он ходит просто и даже грубовато одетый, носит короткие волосы до ушей, подстриженные на темени. Он одарен достаточной ловкостью и здравым смыслом, ум способный также к высшему кругу мысли, если бы было лучше его начальное воспитание, — впрочем, внимательный к тому, что он видит (attento per altro a quanto vede); вызывает любопытство к каждому сколько-нибудь замечательному обстоятельству»[427]. «Он был одет, — повествует описание свидания государей, составленное неизвестным лицом и пересланное в Рим, — в скромное платье: длинный и узкий камзол с узкими, наглухо застегнутыми рукавами, как одеваются зажиточные и степенные горожане Амстердама; собственные его волосы темные, не длинные; роста, как обозначалось, высокого, выше обыкновенного, несмотря на то что тяжесть его корпуса делает его несколько сутулым. Обнаруживает здравый смысл в разговоре, гибкость (docilita), приветливость в обращении, но более всего покорность желаниям его величества»[428].

Об отсутствии у Петра во время пребывания в Вене тех странностей, которыми он удивлял в других местах, свидетельствует также в своем донесении в Рим испанский посланник: «Он не кажется здесь вовсе таким, каким его описывали при других дворах, но гораздо более цивилизованным, разумным, с хорошими манерами (manieroso) и скромным»[429].

По сообщению нунция, царь остался в высшей степени доволен свиданием с императором и высказывал по отношению к императору чувства любви и уважения. Часа через два после свидания граф Чернини явился во дворец доложить, что царь, между прочим, выразился, назвав этот день самым счастливым в своей жизни, и высказал горячее пожелание иметь возможность часто видеться с цесарем[430].

«Восхищения и почитания, — пишет нунций, — которые он (царь) питает к его цесарскому величеству и к его августейшему дому, нельзя достаточно выразить. Он при всяком случае касается в разговоре происшедшего свидания с его цесарским величеством, которого единственно, как он заявляет, он желал и которое, как он утверждает, было главной целью, побудившей его выехать из своих обширных владений вопреки старинным обычаям своей страны. Этим свиданием он, кажется, доволен в высшей степени и публично сказал, что на челе императора, как в ясном зеркале, видел святость и праведность, о которых он всегда слышал как о главных свойствах этого монарха»[431].

20 июня были закончены переговоры с цесарским правительством о содержании русского посольства. К послам явились те же уполномоченные, которые вели эти переговоры 17 июня: барон Барати, пристав при послах Газен и переводчик Стилла с объявлением, что цесарь указал выдавать посольству с волонтерами и со всей посольской свитой денежное содержание по 3000 гульденов, а московским счетом по 1500 ефимков в неделю, да сверх того поставлять фураж посольским лошадям в натуре. Послы, как отмечает «Статейный список», «на милости цесарского величества били челом». Апостолический нунций сообщал папскому двору подробности этих переговоров, почерпнутые из слухов. По его сообщению, цесарское правительство первоначально назначило было на содержание русского посольства по 1000 талеров в день; но сам Петр разразился восклицаниями (proruppe in esclamazioni), говоря, что эта сумма чрезмерна и слишком тяжела для его дорогого брата, как он постоянно называет императора, при теперешнем несчастии во время столь продолжительной войны, которую император ведет за христианство, и уменьшил предположенную сумму до 3000 флоринов в неделю вопреки возражениям со стороны цесарских министров[432].

Царь стремился в Вену для того, чтобы повлиять на цесарский двор и отклонить его от заключения с турками преждевременного мира; нетрудно себе представить поэтому, каким нетерпением он горел вступить по этому делу в переговоры с цесарским правительством. Но для начатия официальных переговоров были формальные препятствия: их нельзя было открыть ранее торжественной аудиенции посольства у императора, а эта аудиенция не могла состояться ранее приезда в Вену дворянина Владимира Борзова, который вез из Москвы подарки, подносимые обыкновенно на приемной же аудиенции. Притом надлежало устанавливать церемониал аудиенции, что также могло не обойтись без споров и затянуться. Между тем дни пребывания в Вене проходили за днями, а Петр оставался в неизвестности о ходе переговоров с турками[433]. Поэтому он решил начать переговоры неофициально, непосредственно сам, не дожидаясь этих формальностей, и 21 июня через состоявшего при нем графа Чернини послал к главе ведомства иностранных дел канцлеру королевства Чешского графу Кинскому записку с тремя краткими, ясными и прямо поставленными вопросами, именно: 1) Каково намерение императора: продолжать ли войну с турками или заключить мир? 2) Если император намерен заключить мир, то какими условиями он удовольствуется? 3) Известно, что турецкий султан ищет у цесаря мира через посредничество английского короля; какие условия предлагаются турками императору и союзникам?[434]

Ответ на эти вопросы не мог быть дан скоро, в особенности при нерешительном характере графа Кинского, искусного, но уже слишком тонкого, осторожного, предусмотрительного и крайне колеблющегося дипломата при таком нерешительном государе, как Леопольд I. «Человек больших знаний, — характеризует Кинского хорошо знавший его современник, — расчетливый сверх надобности и скрытный до излишества; действует всегда с искусством, утончает самые естественные соображения и очень часто скорее запутывает, чем упрощает дело. Во всех делах страшно нерешителен, но эта нерешительность происходит у него не от недостатка мужества, а скорее от избытка остроты ума, почему даже после принятия твердого решения его собственная проницательность представляет ему какие-либо затруднения и внушает другое решение, и он оставляет дело неисполненным и неоконченным… Благодаря его возрасту он во всех конференциях получает руководство и председательство; отсюда к естественным трудностям дела примешиваются препятствия от его тяжелого характера, и можно понять последствия: крайнюю трудность и опасности, с которыми связано ведение переговоров с таким субъектом. Многие его по этим причинам избегают; другие совершенно отказываются вести с ним переговоры; подобный образ действий совершенно вооружил против него английских министров и испанского посла»[435]. Петру приходилось подождать, пока осторожный и тонкий дипломат обдумает ответ на поставленные ему вопросы. Об ответе царю цесарские министры совещались на конференции, на которую приглашен был и венецианский посол Рудзини. Речь шла о том, как и когда сделать сообщение царю: сообщить ли ему о ходе дела еще до ответа турецкому правительству на его мирные предложения или же предварительно отправить этот ответ через английского посла в Константинополе Пэджета, а затем уже поставить царя перед совершившимся фактом из опасения, чтобы царь, вмешавшись в дело, не затормозил его, требуя новых сведений и представляя соображения в пользу войны. Решено было послать ответ туркам и тогда уже о нем сообщить царю.

21 июня прибыл в Вену с остальной частью посольства А. Д. Меншиков, расставшийся с послами в Клеве[436]. Петр получил с большим опозданием дошедшее до него и, может быть, привезенное именно Меншиковым письмо из Москвы от князя Б. А. Голицына от 22 апреля. Князь Голицын касался в нем многих предметов: постройки кораблей на Воронеже, переговоров с Аюкой-ханом калмыцким, отношений калмыков к кубанцам, работ по прорытию канала между Волгой и Доном: у него готовы для этого дела люди, тысяч с двадцать, и припасы для них, над каналом работают и роют землю уже 6000 человек, нужен инженер, и не один и пр. Большая часть письма неясна для нас, так как написана намеками, непонятными без ключа, каким было бы несохранившееся письмо Петра, на которое отвечает Голицын[437].

В ожидании ответа на статьи, врученные Кинскому, Петр посвящал свободное время осмотру венских достопримечательностей: посетил арсенал, библиотеку, кунсткамеру, некоторые церкви. Вероятно, в связь с этим осмотром надо ставить запись «Расходной книги»: «…взял второй великий посол на роздачу цесаревым служителем, которые великим послом на цесарском дворе показывали разные вещи, 300 золотых»[438]. 23 июня во дворце Фаворита по случаю тезоименитства императора Леопольда дано было оперное представление, на котором на этот раз без обычного этикета присутствовала вся императорская фамилия. Иностранные дипломаты были на спектакле инкогнито. Приглашены были и русские послы, которым отведена была особая ложа. Впереди сидели Лефорт, Головин и Возницын; за ними — несколько дворян, и среди них Петр, смотревший представление из-за послов. От нестерпимой жары он часто выходил из ложи в галерею, где подносили ему венгерское и другие вина. «Царь был приглашен на музыку в театре, — доносил римской курии испанский посланник, — это было третьего дня и продолжалось более четырех часов. В ложе он был заметен среди всех других. Утомленный длиннотой (спектакля) и жарой, он много раз выходил в соседнюю галерею и затем возвращался в театр и так делал до конца спектакля. Кажется, ему понравилась опера, хотя он воспринимал ее только глазами и ушами; но он не преминул отметить некоторые обстоятельства, в которых, как ему казалось, не была хорошо передана природа искусства»[439]. А относительно танцев он сказал, что они очень отличаются от московских танцев, потому что там танцуют только ногами, а здесь также (производя движение) руками и головой. С ним в театре были три его посла и другие господа из свиты, и по его желанию в этот день все были одеты по-немецки.

Возвратившись домой из театра, Петр объявил графу Чернини о своем желании на следующий день, 24 июня, посетить императрицу Элеонору-Магдалину и повидать также принцесс. Императрица несколько колебалась с ответом. Элеонора-Магдалина, до замужества принцесса Пфальц-Нейбургская, третья супруга Леопольда I, тихая, кроткая женщина, всегда преданная и послушная мужу, держалась вдалеке от всяких государственных дел, не терпела пышности и церемоний и вела замкнутый, почти монастырский образ жизни, усердно посещая божественные службы и всецело отдаваясь семейным заботам, воспитанию дочерей. Единственный предмет, ради которого она в виде исключения пускала в ход свое влияние в государственных делах, было устройство карьеры ее многочисленных братьев; ни до чего другого она не касалась. Такой замкнутостью ее образа жизни и удалением от всякой политики и объясняется ее колебание в ответе на желание Петра; но затем она дала согласие принять его. Был наскоро выработан церемониал свидания; было установлено, что царь возьмет с собой одного только Лефорта, императрица же выйдет к нему с принцессами в сопровождении обер-гофмейстерины и статс-дам. Местом свидания была назначена зеркальная зала в Фаворите рядом с императорской опочивальней. Царь должен был войти через сад той же лестницей, как и при посещении императора. Петр согласился на все условия церемониала, но с первого же шага его и нарушил, захватив с собой при отъезде из посольского дома на свидание с императрицей не только Лефорта, но также Головина и Возницына. Граф Чернини успел уведомить о такой перемене императора, и тот счел нужным в ответ на увеличение свиты царя увеличить свиту императрицы, приказав находиться при ней вице-канцлеру графу Кауницу, который оказался тогда во дворце.

Императрица и принцессы, окруженные придворными дамами, стояли среди зала, когда обер-гофмейстерина доложила о прибытии царя. Элеонора-Магдалина тотчас пошла к нему навстречу и приняла его у входа с ласковым приветом, а затем возвратилась на прежнее место. Петр сказал ей приветствие по-русски, она отвечала на немецком языке; Лефорт служил переводчиком. Обменявшись с ней еще несколькими словами, Петр обратился к стоявшим справа от императрицы принцессам, расспрашивал, сколько им лет, и хвалил красоту каждой. Элеонора-Магдалина спросила о здоровье сестры своей, супруги царя, и этим вопросом он остался весьма доволен по замечанию «Ceremonial-Protocolle»: «über welche Expression er sich sonderbahr vergnügt». После этого царь раскланялся и удалился[440]. При этом свидании с императрицей и эрцгерцогинями он уже нисколько не обнаруживал той застенчивости, которую проявил при встрече с курфюрстинами год тому назад. Свидание состоялось по его инициативе, и он держал себя в разговоре с дамами совершенно свободно.

Как припомним, конференция министров решила отправить ответ на турецкие предложения и тогда сообщить об этом Петру, поставив его перед совершившимся фактом. Действительно, 23 июня/3 июля выехал из Вены секретарь Пэджета с ответом за подписью Кинского и Рудзини, причем ответ этот был помечен задним числом, 23 июня (нового стиля, 13 — старого), как будто он был подписан еще до приезда московского посольства[441]. Только после отправления ответа, на другой день, 24 июня, Кинский явился в посольский дом с письменным ответом на предложенные ему 21 июня вопросы Петра[442]. В этом ответе говорилось, что цесарь не искал мира и не имел к тому причин при успехах своего оружия. Можно быть уверенным, что оружие без достижения почетного и прочного мира положено не будет. Условия мира не могут быть иными, как теми же, на которых искони заключался мир между высокославными предками цесаря и турецкими султанами, а именно на основании «uti possidetis». Такие условия цесарь предлагал как за себя самого, так и за своих высоких союзников: за царя, короля и республику Польскую и за республику Венецианскую. Мирные предложения султана присланы через посредничество английского короля, которое было принято императором и Венецией еще до присоединения к союзу царя Московского. Об этих предложениях было тотчас же дано знать правительствам московскому, польскому и венецианскому. Сообщение московскому правительству было сделано через русского резидента в Варшаве, и венский двор был уверен, что это сообщение царь уже получил; но так как, по-видимому, оно его еще не достигло, то цесарь приказал ему, Кинскому, к передаваемому им письменному ответу приложить также в копиях и переписку по этому вопросу. Переписка и была Кинским передана послам в двух связках писем. В этих связках часть документов, по осмотру переводчиков, оказалась уже известной послам: это были документы, доставленные в Амстердам варшавским резидентом А. В. Никитиным. Кроме того, вновь представлены были письма переводчика при Порте Александра Маврокордато к английскому и голландскому послам от имени великого визиря, донесения английского и голландского послов в Константинополе, полномочная грамота графу Кинскому от цесаря на ведение переговоров с турками и ответ (декларация) за подписью Кинского и Рудзини, помеченный 23 июня и только что посланный с секретарем английского посольства[443].

XXXII. Переговоры с Карловичем

В тот же день, 24 июня, в посольский дом явился и другой посетитель, имевший отношение к переговорам, начатым царем с цесарским правительством. Еще будучи в Голландии, Петр сообщил саксонско-польскому посланнику Бозе о своем желании, чтобы в Вену, куда он едет, было прислано Августом II доверенное лицо для более близкого соглашения о совместном образе действий России и Польши ввиду склонности венского двора к мирным предложениям турок. В качестве такого доверенного лица приехал в Вену тайно присланный от польского короля генерал-майор Карлович, который и был принят царем 24 июня. Сохранилась запись разговора его с царем, из которой виден предмет беседы. Царь, правда, не назван в записи прямо, его слова, обращенные к Карловичу, записаны под прикрытием безличного обозначения: «И ему (Карловичу)[444] говорено»; но слог документа с постоянным употреблением глаголов в третьем лице единственного числа («благодарствует», «видит», «верит», «труждается» и даже «повелит») раскрывает нам ясно, что под условным выражением «говорено» в качестве говорившего разумеется не кто иной, как царь. Притом и в письме Карловича к одному из послов, надо думать к Лефорту, написанном на другой день после разговора (5 июля/25 июня), можно найти указание на имевшую место накануне аудиенцию у царя: Карлович в скобках с благодарностью говорит о руке посла, «которая так милостиво ввела» его (sognädig introducirt), т. е. к царю[445].

Итак, будучи введен к царю, Карлович начал разговор с объяснения причины своего появления: королю через посла его в Голландии Бозе стало известно, что царь будет в Вене и желает, чтобы король прислал туда «некоторую особу», чтобы «в мирных с турки договорах согласие иметь»; поэтому король и послал его, Карловича, снабдив его листом за своей подписью, адресованным, однако, к послам, а не к царю, чтобы эта посылка была никому не ведома. Переходя затем к сути дела, он передал, что король приказал ему довести до сведения царя, что полагается во всем на волю его царского величества и хочет во всем поступать, как угодно будет государю. Король испытывает тревогу по поводу предстоящего конгресса и по поводу переговоров с турками о мире и не питает доверия к цесарскому правительству: «да и о том приказал донесть, что с цесарской стороны твердят ныне о съезде с турки и о договоре миру. И королевское-де величество имеет великую небезопасность потому, что цесар свою ползу соблюдает, а прочих оставляет». Желание Августа II заключается в том, чтобы конгресс с турками происходил где-либо поблизости от польской границы: «и того ради, чтоб домогатца, дабы тот съезд был при полской границе для лутчей ползы. А королевское де величество сам того всего предостерегать будет». «И ему говорено, — читаем далее в записи, — что в Амстрадаме послу Бозе о том говорено и королевскому листу, которой он отдал, верят и потому, что с цесарской стороны слышано, и то ему объявлено будет. А за любовь королевского величества благодарствует. А в мирном деле прикажет поступат как себе, так и его королевскому величеству» (sic!). Таким образом, Петр признал присланного агента как уполномоченного от короля, обещал сообщать ему о своих переговорах с цесарским правительством, а в мирных переговорах соблюдать интересы польского короля так же, как и свои собственные. Эти взаимные уверения продолжались и в дальнейших словах собеседников: «И присланной говорил, что-де его королевское величество всегда спомочником и служителем его царского величества быти обещаетца. И ему говорено: видит и тому верит и, видя крайнюю дружбу, так и поступает. И согласно все дела приводить желает. И присланной говорил, чтоб-де его царское величество изволил быть надежен, что его королевское величество без совету ево ни в чем никогда не поступит».

Царь спросил затем, имеет ли Карлович полномочие вести с цесарским двором переговоры по поводу мира, представляя королевскую сторону: «приказано ль ему в том мирном деле у цесарского двора что за королевского величества сторону говорить?» На ответ Карловича, «что ему о том не приказано, толко прислан он к его царскому величеству», Петр заметил, что, «конечно, надобно было с его королевского величества стороны некоторая персона, которая б имела с его царского величества послы стоять заодно», т. е. что необходимо лицо, особо уполномоченное от короля, чтобы действовать заодно с русскими послами. Карлович заявил, что если это надобно, то будут присланы послы поляки; но Петр возражал, что снаряжение польского посольства сопряжено будет с промедлением и как бы за это время цесарь не заключил невыгодного для союзников мира. Поэтому необходим теперь же уполномоченный от короля, хотя бы не для окончательных постановлений, а только для переговоров; впоследствии же может быть прислан и настоящий посол: «И присланной говорил: естли надобно, будут послы поляки. И ему говорено: то не без продолжения будет, а в тое б пору не учинил цесар миру с каким им, союзным, убытку; того ради, хотя не для постановления, токмо для договору и состояния был бы кто с королевской стороны, а после мочно и знатную персону». Карлович объявил, что послом назначен «некоторый бискуп», уже находящийся в пути. Петр вновь подтвердил о своем желании, чтобы был прислан доверенный лично от короля, пусть не в сане посла, а только вместе с назначенными уже польскими послами, который мог бы вступить в тайные сношения с русским посольством: «чтоб от короля был верной его, с кем бы мочно то дело делать. И хотя б уже не послом, то бы с теми послы был верной человек, которой бы имел сношение тайное с его царского величества послы». Царь, видимо, не надеялся на официальных представителей Польши, как Речи Посполитой, и предпочитал иметь дело с личными уполномоченными короля. Карлович сказал на это, что королю едва ли можно будет наряду с официальным посольством уполномочивать тайно особое лицо: поляки народ ненадежный, а цесарцы «великое свое к неправде склонение имеют», и если узнают, что король ведет двойную дипломатию, «то-де возмутят половиною Полшею. И так-де цесарский посол всех наговаривает, чтоб король на войну не ходил». Карлович поэтому просил сохранить в тайне и его присутствие в Вене. Услыхав о невозможности присылки личного уполномоченного от короля, царь предложил указать другой способ, как России с Польшей поддерживать совместно свои интересы: «И ему говорено, чтоб сыскат способ, дабы с обоих сторон заодно стоять». Карлович именно как на такой способ указал на назначение места конгресса близ польской границы; тогда король будет поблизости следить за ходом дела на конгрессе, не допустит до невыгодного мира и постарается об удовлетворении заинтересованных: «И посланной говорил, чтоб-де к тому приводить, чтоб той комиссии быть при польской границе. А там всяко его королевское величество то дело будет мешать и до миру не допускать или лутчего удоволства искать». При этом Карлович дал самый нелестный отзыв об императорском правительстве: «А цесарцы-де люди ведомые, и как им нужда, тогда всякою ласкою оказываютца и подметываютца, а когда отдохнут, и тогда поступают над протчими, как над подданными своими; что-де и ныне цесар, не довольствуяс приятством ево курфистровым и помочью, чем платит? — и так всегда приятелем своим повыкли платить». В противоположность этому королевское величество «надежен на его царское величество и, хотя б все оставили, то он при его царском величестве будет стоять и благополучного миру с турки искать». Царь вновь дал обещание всячески трудиться над заключением мира к выгоде союзников, выразил неудовольствие по поводу условий, на которых хотят мириться цесарцы, невыгодных для короля, вступившего в войну и ничего войной не достигшего; но, не убежденный, видимо, соображениями, приведенными Карловичем, вновь настаивал на присылке доверенной особы от короля: «И ему говорено: всяко труждатца в том деле повелит. А ее королевское величество вступил в военное дело и, не соверша ничего, ныне безо всякого удоволства хотят учинит мир. И чтоб его королевское величество прислал какую особу верную, которой бы имел сноситися с его царского величества послы и стоять заодно. И о том бы он к его королевскому величеству писал наскоро». Карлович ответил, «что он к его королевскому величеству пошлет чрез почту товарыща своего, а сам останется тут, в Вене, и будет служит его царскому величеству, в чем потребно будет»[446]. На этом беседа закончилась.

Итак, Карлович явился в Вену к царю, чтобы выслушать о его желаниях и сообщить ему о взглядах короля. Из обмена мнениями в разговоре выяснились различные взгляды на то, в чем заключается лучший способ дальнейших совместных действий России и Польши относительно мирных переговоров с турками. Петр считал необходимым, чтобы во время переговоров находился при русских послах доверенный короля Августа, лично им уполномоченный, который бы действовал заодно с русскими послами и с которым можно было бы вступать в соглашение. Царь не доверял официальным представителям Речи Посполитой, но дружбу с Августом считал прочной и рассчитывал на нее положиться; видел в ней опору для совместного действия на конгрессе. Август II, уверяя Петра через Карловича в дружбе и преданности, через него же высказывал иной взгляд на лучший образ действий: он желал, чтобы конгресс союзников с турками назначен был где-либо на польской границе, и при таком условии рассчитывал влиять на ход дел на конгрессе. Передав взгляд короля в разговоре с царем, Карлович возвращается еще раз к той же мысли в упомянутом выше письме, присланном Лефорту на другой день после свидания. «Царское величество, — фигурально выражается он в этом письме, — если бы мирные переговоры происходили в Польше, руку ближе к сосцу имел бы вследствие близости рубежей, нежели в землях иных союзников». «Но вашего превосходительства разум, — заканчивает он письмо, — милостиво рассуждати возможете, какую силу место (т. е. место конгресса) сему мирному договору дати может»[447].

Вполне возможно предполагать, что, находясь в Вене, тайный агент Августа II, кроме той беседы, которая изложена в записи, имел еще и, может быть, неоднократные свидания с царем, о которых не было составлено или, по крайней мере, не сохранилось записей и которые коснулись между прочим и будущей встречи государей в Вене. Разговоры с Карловичем в Вене положили начало той близкой дружбе, тем тесным отношениям, которые впоследствии завязались у Петра с Августом II. До сей поры эта дружба имела основанием, с одной стороны, политический расчет Петра, благодаря которому он поддержал кандидатуру курфюрста Саксонского на польский престол, а с другой — признательность за могущественную поддержку, оказанную царем. Может быть, царь питал также расположение и к личности Августа, но расположение, так сказать, понаслышке. Через Карловича Петр вступил в более интимные сношения с польским королем, которые подкрепились затем личным свиданием в Раве. Эти близкие сношения втянут Петра в круг политических планов Августа, неустанного составителя планов, вечно носившегося с разного рода политическими проектами, долженствовавшими изменять карту Европы. В свою очередь, вступление в этот круг приведет Петра к перемене фронта — от войны с Турцией к войне со Швецией, начатой под влиянием Августа II и по его уговорам. Беседа с Карловичем 24 июня входит как бы в виде intermezzo в начавшиеся переговоры с цесарским двором, к которым мы и должны теперь обратиться.

XXXIII. Продолжение переговоров с графом Кинским

Когда врученный Кинским письменный ответ был переведен, Петр, ознакомившись с ним 25 июня, выразил желание выслушать еще личные объяснения чешского канцлера, для которых Кинский через графа Чернини был приглашен на следующий день в посольский дом, куда и явился 26 июня утром. Происшедшая здесь в это утро беседа его с царем была, подобно беседе с Карловичем, записана кем-то из состава русского посольства и затем включена в текст «Статейного списка», причем Петр обозначен в этом тексте словами «един первой». «Июня в 26 день, — читаем в „Статейном списке“, — цесарское величество присылал графа Кинского, канцлера ческого и ему един первой говорил…», и далее следует изложение разговора[448]. Петр начал с выражения благодарности императору за уведомление о мирных предложениях со стороны турок и об ответах на них; но ему «то удивительно, что основание мира (uti possidetis) положено по воле одного цесарского величества, а надобно б было то учинить с общего совету всех союзных». На эти слова Кинский ответил, что хотя император и принял основание мира (uti possidetis), но еще ничего решительного для заключения мира не сделано; «о том миру ничего подлинного еще нет», и на будущем конгрессе с турками каждый может заявить о своих желаниях. Петр возразил, что цесарь довольствуется принятым основанием (uti possidetis), а ему, царю, довольствоваться этим основанием нельзя: оно не вознаградит его за труды и убытки. И хотя на конгрессе (комиссии) с турками его послы будут, однако им одним трудно будет отстоять их желание. Кинский в ответ на это сослался на союзный договор, в котором написано, что каждый из союзников должен стоять за себя и добиваться от неприятеля удовлетворения, и прибавил затем, что цесарь «к тому склонение показует для того, что за многолетнюю войну учинились великие убытки и многое пролитие крови христианской», и потому, раз турки склоняются к миру, следует их выслушать и предложения их рассмотреть. Петр заметил на это, что если цесарское величество намерен был мириться с турками и искал этого мира через посредников, то надлежало предупредить об этом его, царя, заранее, чтоб ему, царю, не входить в столь великие убытки. Хотя цесарь и изволит теперь мириться, ему, царю, не усмирив татар и не приобретя крепости в их земле, приступить к миру невозможно. Уступкой такой крепости он удовлетворится. Цесарю известно, что у него с неприятелями был мир и разорвал он его для цесаря по его желанию и прошению; и потому следует теперь в заключении мира с турками позадержаться, чтобы все союзники могли получить удовлетворение. Кинский говорил на это, что цесарь, как скоро получил турецкие предложения, сообщил о них его царскому величеству с приложением документов. Для цесаря начать это дело было не противно союзному обязательству, притом же и «соединенные державы», т. е. состоявшие в унии Англия и Голландия, этого желали, и потому нельзя было ответить туркам отказом. Что касается понесенных царем убытков, то — правда, только и цесарю пришлось понести за эту войну большие убытки. Впрочем, дело о мире хотя и началось, но не скоро еще придет к совершению, и можно еще получить желаемое от неприятелей. Обо всем этом он донесет цесарскому величеству. Петр сказал, что «соединенные, хотя и желают чего, а именно агличаня и галанцы, и то чинят, усматривая своих прибылей, потому что они люди болши торговые и всегда к французу склонные, и надобно их слушать, в чем возможно, а не во всех делех»; от него же, царя, никогда обману не бывает, и на чем с ним постановят, то остается твердым. Кинский заметил, что цесарь ответил бы перед Богом, если бы, видя возможность заключить честный и постоянный мир, не приступил бы к этому делу, а попустил крови христианской литься напрасно. Петр сказал в ответ, что и он от честного мира не отступает, а желает, чтобы этот мир был прочен. Но для всякого имеющего разум ясно, что султан идет на уступки, видя свою беду, а цесарь спешит заключить мир ввиду предстоящей из-за испанского наследства войны с Францией и оставляет союзников без удовлетворения, и если во время войны с Францией султан также начнет войну против цесаря, тогда уже ненадежно будет цесарю помогать; а должно бы к миру приступать, укрепясь в своих границах, и не оставлять притом союзников, не удовольствовав их. Кинский говорил: надобно рассуждать, для чего цесарское величество желает мира: сами утрудились и вошли в великие долги, а поляки и венеты ненадежны; поляки уже давно воевать перестали, а венеты хотят теперь покинуть. Петр ответил на это, что ему этот неприятель не страшен, так как за отдаленностью он не может воевать против Русского государства, а русским войскам по направлению рек всегда удобно вести войну в татарских владениях, Цесарь, очевидно, хочет заключить мир, не обеспечив границ, движимый желанием приобрести Испанское королевство; так стоит вспомнить, как в прошлом году забунтовали венгры, и если опять случится подобное, а войск в Венгрии не будет, а они будут действовать против французов, тогда на что же рассчитывать? Кинский отпарировал это колкое указание Петра на новую возможность венгерского восстания, этой постоянной грозы для австрийской монархии, общей фразой, что следует говорить о будущем и заботиться об удовлетворении всех союзников, а не поминать о прошедшем. Петр возразил на это словами: «надобно все, что належит к целости, вовремя говорить», а затем вновь прибавил, что назначенное ему с турецкой и с цесарской стороны его не удовлетворяет. На дальнейшее замечание Кинского: еще о том подлинно неведомо, согласится ли султан мириться с царем, Петр просил его доложить цесарю, о чем был разговор, и принести ответ, а между тем будут изготовлены статьи, в которых будет указано, чего именно для своего удовлетворения он, царь, желает.

Резюмируя этот разговор, можно заметить, что Петр был сильно недоволен, во-первых, начатием переговоров со стороны цесарского правительства без предварительного соглашения с союзниками — и это он повторял неоднократно; затем он выражал досаду, что не был предупрежден о склонности цесаря к миру, — тогда бы он не предпринял таких затрат для войны, тем более что для этой войны пришлось разорвать существовавший до нее между Россией и Турцией мир, и это было сделано ради цесаря. Наконец, Петр не довольствовался также и основанием для мирных переговоров, принятым цесарским правительством, — uti possidetis. Это основание, обещавшее царю удержание за Россией Азова, его все же не удовлетворяло, и он дал понять, что ему, для того чтобы усмирить и держать в покорности крымских татар, недостаточно владеть Азовом, но надо еще приобрести крепость в их стране, которая бы их сдерживала. С заключением мира следует повременить до удовлетворения союзников. Слушать англичан и голландцев не следует: они хлопочут только о своих торговых выгодах. Он, царь, желает честного и прочного мира; но если заключить мир с турками поспешно, не обеспечив своих границ против них, то на прочность такого мира нельзя рассчитывать. Когда начнется у цесаря война с французами из-за испанского наследства и войска его будут сосредоточены против французов, он рискует подвергнуться вновь нападению турок, и это особенно опасно ввиду постоянной возможности нового венгерского восстания.

Обещая доложить императору о предметах беседы, Кинский уехал. На другой день, 27 июня[449], он опять явился к царю и сказал, что доклад цесарю был им сделан, цесарь «за добрые рассуждения его царского величества по премногу благодарствует» и приказал обсудить вопрос в своей конференции. Без сношения и соглашения с царем он ничего делать не будет. Не выслушать предложений со стороны турок нельзя было; это надо было сделать ради «соединенных», т. е. Англии и Голландии; а выслушав, поступят с общего совета, как пристойнее. В заключение Кинский просил обещанных статей. Статьи были уже изготовлены и тотчас же ему вручены, причем Петр сказал, что в них «трудности никакой не положено». В этом документе царь отчетливо и ясно выразил свои пожелания, о которых в общих чертах он уже говорил Кинскому в беседе накануне. Пожелания эти сводились к двум пунктам: 1) Чтобы мир с турками был на будущее время прочен и неприятель не мог бы в течение некоторого времени, отдохнув и улучив удобный момент, вредить затем цесарю и прочим союзным государям. Для этого надо уступить России крепость Керчь. Тогда басурманы, имея поблизости от себя неприятеля, не будут в состоянии нападать на владения цесаря и царя. Если же крепости уступлено не будет, то при заведомом непостоянстве крымских татар мир не может быть прочен, потому что татары и в мирное время набегами своими будут теснить и разорять союзников, а в особенности близкие к ним русские пределы, так что царю никакой пользы от заключения мира не выйдет и придется постоянно против таких набегов иметь наготове и в мирное время войска. 2) Если же неприятель при мирных переговорах не согласится исполнить такое требование царя, то пусть император со всеми союзниками соизволит продолжать наступательную войну по окончании срока союза[450] еще в течение двух или, по крайней мере, одного года, т. е. до 1701 г. За это время союзники, можно надеяться, при благословении Божием получат все им необходимое, а затем общим советом с удовлетворением всех заключен будет мир[451].

Перед нами Петр на дипломатическом поприще. Он уже не прикрывается теперь фигурами послов, а ведет переговоры непосредственно сам, притом имея дело с таким тонким дипломатом, каким был граф Кинский. В этом выступлении Петра виден прежде всего нетерпеливый порыв взять эту отрасль государственных дел в свои руки. В дипломатической беседе он не скрывает владеющих им чувств недовольства и досады; он откровенно указывает и причины, которыми эти чувства вызваны, и отчетливо формулирует свои положительные требования. Из того, что им было сказано в разговоре с Кинским, видно, что он верно судит об опасности для России со стороны Крыма, если не удалось бы овладеть крепостью на Крымском полуострове, и обнаруживает большую проницательность относительно дальнейшего хода общеевропейских дел, предусматривая опасность для цесаря и союзников со стороны турок во время новой войны с французами, предстоящей из-за испанского наследства, наступление которой он предвидит, и при этом умеет ловко уколоть австрийцев, задев в разговоре больное место австрийской монархии указанием на постоянно восстающую Венгрию. При этом параллельно переговорам с цесарским правительством он тайно от него ведет переговоры с уполномоченным польского короля, высказывая полное недоверие к австрийцам, от которых ждет предательства. Он, таким образом, настороже и внимательно следит за соблюдением русских интересов. Переговоры Петра с цесарским правительством не укрылись от находившихся в Вене европейских дипломатов. «Царю был сообщен, — доносит римской курии испанский посол, — проект мира, предложенный турками, и он не вполне им удовлетворен, но настаивает, чтобы воевать еще по крайней мере два или три года или чтобы потребовать у турок уступки Московии значительной крепости, которой владеют татары и которая очень беспокоит владения царя. Ему ответили, что если турки согласятся на предложенный конгресс, то его нельзя откладывать; но принятие за основу переговоров uti possidetis не мешает москвитянам настаивать на получении этой крепости, в чем они будут поддержаны его цесарским величеством и республикой» (Венецианской)[452].

27 июня в русское посольство явился находившийся в Вене резидент английского короля Старлат с поручением от короля просить послов, чтобы они не досадовали, что его государь не объявил послам, когда они, — т. е. Ф. А. Головин или же здесь разумеется сам царь, — были в Англии, о своем посредничестве между турками и цесарем. Он не сделал этого по принятому у всех христианских государей обыкновению хранить посредничество в тайне, а отчасти и по просьбе здешних цесарских министров, которые писали с просьбой, чтобы король своего посредничества никому объявлять не изволил, пока у цесаря с турками положено будет основание миру. Этим последним заявлением резидент раскрывал перед Петром махинации цесарского правительства, предпринятые для заключения мира. Послы, по свидетельству «Статейного списка», отвечали резиденту, что им «зело то дивно», что английский король, «имея с великим государем древнюю братскую дружбу и любовь и любительные пересылки, того своего посредства… объявить не изволил и тем необъявлением как бы какое неприятство к его царскому величеству показал». Однако великий государь теперь об этом посредничестве и о мерах к заключению мира подлинно от императора уведомлен, никакого «поречения», т. е. никакого неудовольствия, не имеет и желает пребывать с королем по-прежнему в братской дружбе и любви[453].

XXXIV. Свидание Петра с римским королем. Празднование дня именин Петра

28 июня в посольстве получено было извещение из Москвы о прибытии туда цесарского посла Гвариента[454]. В этот день состоялось свидание Петра с наследником престола, старшим сыном императора Леопольда, римским королем Иосифом, будущим императором Иосифом I. Царь выразил желание повидаться с ним запросто в каком-либо загородном саду; Иосиф предложил на выбор три места: сад Фаворита, Шёнбрунн и Аугартен. Царь выбрал последний. Аугартен — большой в старинном французском вкусе парк с дворцом, расположенный за венским предместьем Леопольдштадтом, позже открытый для публики Иосифом II, приказавшим над входом в него сделать надпись: «Место отдохновения, предоставленное всем людям их другом». Петр и римский король прибыли туда в пятом часу пополудни и встретились в большой аллее парка. Петр увидел перед собой молодого человека — ему было тогда 20 лет от роду (р. 1678) — невысокого роста, с большими живыми голубыми глазами, с густым румянцем на щеках. Фамильной чертой Иосифа был большой габсбургский нос, не нарушавший, впрочем, пропорций лица, особенно привлекательного, когда оно озарялось приветливой улыбкой. Живой темперамент и твердый характер — этими качествами Иосиф был противоположностью флегматичному и нерешительному отцу. Наследник императорского престола и потому носивший титул римского короля, Иосиф, однако, при жизни отца мало интересовался делами, за исключением только разве военных. Большую часть своего времени он отдавал охоте, которая укрепила его болезненный от природы организм и во всех ее видах стала его страстью. Ловкий наездник, он не уставал на коне, гоняясь за зверем и пренебрегая при скачке всеми препятствиями, и мог целыми часами бродить пешком по полям и лесам, не обращая внимания на погоду и до крайности утомляя спутников. Петр не любил охоты и едва ли мог бы поддерживать разговор о ней с Иосифом. Свидание происходило стоя, без шляп, и было очень кратким, продолжалось менее четверти часа. В обращении государь и римский король называли друг друга братьями; переводчиком служил Лефорт[455].

Вечером 28 июня, накануне дня апостолов Петра и Павла, царь с послами присутствовал на всенощной, а на следующий день, 29 июня, утром на литургии в посольской походной церкви. Благодаря тому что сохранилась составленная как раз в Вене опись этой церкви, мы можем наглядно представить себе обстановку, в которой встретил Петр день своего ангела 29 июня 1698 г. в Вене. Церковь состояла из алтаря-шатра, раскинутого в одном из залов занимаемого посольством помещения. «Церковь, — читаем в описании, — сшита из камки луданной осиновой. При царских дверях Спасов да Богородицын образы писаны на камке осиновой. Перед образы два шандана серебреные чеканные витые, местами золочены, стоят на деревянных подсвешниках ореховых» (эти шанданы и ореховые постаменты приобретены были в Амстердаме). «В церкви престол деревянной, покрыт луданом осиновым, да на том престоле пелена отласная цветная з двумя крестами круживными, около ее кру-живо да бахрома золотные, на ней антиминс освященный. Да на престоле стоит в месте в серебреном чеканном кипарисной резной крест обложен серебром и вызолочен (куплен также в Амстердаме). На престоле ж: книга Евангелие, обложено все цками серебреными золочеными, на нем распятие Господне и евангелисты серебреные, также и застешки, все вызолочено. Дароносица серебреная чеканная, на ней крест серебреной же… За престолом стоят три деревянные черные столярные подсвешники, на которых поставлено: на среднем крест серебреной, на нем же распятие Господне изображено из серебра, литое. Под крестом подножие чеканное троеуголное. По обе стороны того креста два подсвечника серебреные на треуголных же чеканных подденках, при них щипцы серебреные. А тот помянутой крест и два подсвечника серебреные и з деревянными щипцы куплено в Вене. На жертвеннике вместо пелены послан стихар изарбафной золотной, травы шолковые цветные. На нем же сосуды церковные. При жертвеннике ж кадило серебреное чеканное вызолочено с чепми и с тремя колоколцами серебреными»[456]. Служил литургию и после нее молебствие священник Иоанн Поборский. «Июня в 29 день, — записано в „Расходной книге“, — священнику Иоанну Поборскому в день государева ангела на молебен дано 10 золотых»[457].

Итак, день именин начат был хотя и на чужой стороне, но вполне по-старинному и по-православному: обедней и молебствием. Следующий шаг, однако, резко противоречил обычаям старины. После православного богослужения Петр с послами перешел в находившуюся в том же занятом послами доме, вероятно, домовую католическую церковь, где иезуит патер Вольф говорил поучение по-славянски, приспособив тему проповеди к православному празднованию в этот день памяти апостола Петра и делая намеки на присутствовавшего высокого посетителя. Проводя параллель между царем и апостолом Петром, проповедник молил Бога, чтобы как он вручил апостолу Петру ключи Царствия небесного, так дал бы царю Петру взять ключи от турецкой области. «Июня в 29 день, то есть в среду, — читаем в „Статейном списке“, — в день святых апостол Петра и Павла, в которой имянины благоверного великого государя царя и великого князя Петра Алексеевича всеа Великие и Малые и Белые России самодержца, великие и полномочные послы праздновали и были у всенощного бдения и слушали святую литургию; а по литургии пели молебен. А по молебне были в костеле, которой был на посолском дворе, и в том костеле после мши (мессы) сказывал поученье по словенски езувит Вулф и объявлял приклады, дабы Господь Бог яко апостолу Петру дал ключи, так бы дал великому государю, его царскому величеству, взять ключи и отверсть турскую область и ею обладать»[458].

Вольф обнаруживал большой интерес к русским делам и к русскому посольству; он вообще носился с мыслью о соединении церквей православной и католической. При проезде через Вену боярина Б. П. Шереметева и его слуги А. А. Курбатова, направлявшихся в Рим, Вольф отнесся к ним с большим вниманием и нашел в обоих людей, склонных присоединиться к римской церкви. В пребывании царя в Вене он видел особенно благоприятный момент для осуществления занимавшей его идеи и потому приложил все старания к сближению с царем и к воздействию на него в желательном для себя смысле. Благодаря тем средствам, которыми он располагал, эти намерения не остались без успеха.

Вольф фон Людингсгаузен принадлежал к большому свету как по происхождению из знатной вестфальской фамилии, так и по блестящему воспитанию, полученному им при польском дворе. В Польше он приобрел знание славянских языков, что оказалось очень кстати, давая ему возможность свободно объясняться с русскими. Человек приятный в обращении, обладавший светскими манерами, соединявший «лоск дворянина с жаром миссионера»[459], он пользовался большим фавором при императорском дворе и, не будучи духовником Леопольда[460], был самым влиятельным его советником и самым доверенным у него человеком, сопровождал его во всех путешествиях, был его оракулом не только по духовным, но и по светским делам[461]. Несомненно, что его влиятельное положение при императорском дворе должно было привлечь к нему внимание царя, а его личные качества как интересного собеседника могли делать общение с ним приятным. Позже, уже в 1703 г., в одном из писем, вспоминая о своей проповеди перед царем 29 июня 1698 г., Вольф говорит, что вызван был к тому самим Петром. В бытность царя в Вене, пишет он, «я вошел в такую милость в глазах этого государя, что он желал, чтобы я постоянно находился при нем, и пригласил меня произнести в праздник св. Петра и Павла в своем и всех своих присутствии проповедь, которую, перемешивая чешский, моравский и польский языки, я так составил, что милостью Христовой, и великий князь и другие все ее поняли и остались ею очень довольны, ибо князь сам удостоил несколько раз высказывать о ней свое суждение»[462].

Месса 29 июня была уже не первое католическое богослужение, которое посетил Петр за время своего пребывания в Вене. Еще перед тем он присутствовал при мессе, совершенной тем же Вольфом, причем проявил к нему особую почтительность, судя по словам апостолического нунция. «Неизвестно, что он чувствует в глубине своей совести, — пишет нунций в Рим кардиналу Спаде от 5 июля/25 июня, — но я могу заверить ваше преосвященство, что когда отец Вольф из Общества Иисуса пожелал отслужить ему мессу и по окончании богослужения взял его руку, чтобы поцеловать, царь вдруг отдернул ее, говоря, что он должен целовать руку тому, кто только что прикасался к Господу неба и земли. По поводу этих слов император выказал большую радость, что царь обнаружил свое отменное благочестие»[463].

После проповеди в католической церкви состоялся обед у Лефорта: «…а по слушании казанья обедали у генерала и у адмирала у Франца Яковлевича Лефорта»[464]. Вечером в этот день в посольском доме и саду в честь именинника дан был большой и роскошный праздник, устроенный от цесарского двора, на который собралось все высшее венское общество, человек с 500 по счету «Юрнала», более 1000 по счету самого Петра. Были инкогнито иностранные послы. «В празднество святых апостол Петра и Павла, — читаем в „Юрнале“ — была огнестрельная потеха, и народа было у послов с 500 человек; музыка во всех палатах была и веселились до света»[465]. Венская знать, дамы и кавалеры, явилась в пышных нарядах, как на придворный бал. Праздник начался серенадой, данной цесарскими камер-музыкантами, итальянскими певцами и певицами в саду посольства. Затем, когда смерклось, царь со всеми гостями отправился на берег реки Вены в роскошно убранный дом и сам летучей ракетой зажег великолепный фейерверк на противоположном берегу: при звуке труб и при залпах орудий вспыхнули разноцветными огнями буквы V. Z. P. A., означавшие «Vivat Zar Petrus Alexiowicz». Празднество закончилось балом, продолжавшимся до рассвета, причем и сам именинник принимал участие в танцах[466]. «Того ж числа в вечеру, — описывается это празднество в „Статейном списке“, — были огненные потехи, огни и верховые ракеты; и устроен был фирверк в ракетах словами: „виват царю Петру Алексеевичу“, и стреляно из 12 пушек многожды и было того действа часа с два. А устроены были те потехи против посолского двора из цесарской казны»[467]. «В среду, — писал в Рим испанский посланник епископ Солзонский, — отпраздновал царь день своего рождения (?) и имянины, так как по греческому счету праздник св. Петра приходится на 9-е текущего месяца. Утром была отслужена торжественная греческая обедня. Потом вечером устроена была большая музыка (serenata), бал и празднество в помещении, где он живет, и туда отправилась вся знать здешнего двора того и другого пола; царь постоянно показывался и танцовал. Мы, господин нунций и все послы, были там инкогнито и могли достаточно близко и хорошо наблюдать царя. Он — человек довольно высокий и хорошо сложенный, обладает очень деликатными и светскими манерами, хотя не обнаруживает радости от большого общества („a maniere molto cortesi e civili bench`e mostra di non godere di gran concorso“)»[468].

Некоторые иные подробности о празднестве сообщает в своей депеше венецианский посланник Рудзини, по словам которого это был не первый, а второй бал в честь царя. Первый был устроен перед тем в саду президента гоф-кригсрата (presidente di guerra), куда было приглашено немноголюдное избранное общество, так как царь не желает появляться вполне публично, но не хочет также и вполне сторониться и прятаться. Празднество 29 июня вызвало стечение всей знати. «Царь сначала казался недоволен чрезмерным количеством собравшегося народа и, показавшись несколько раз мимоходом, пригласил в свои личные комнаты несколько лиц, провел с ними время до рассвета»[469].

У самого Петра, вопреки известию Рудзини, осталось, видимо, приятное впечатление от праздника, о чем можно заключать по приписке, сделанной им на письме к Виниусу, написанном несколько дней спустя после именин. «На день светыхъ апостолъ, — читаем в этой приписке, — была у насъ гостей мужеска i женска пола болше 1000 чел., i были до света, i безпрестанно употребляли тарара тарара къругомъ, iс которыхъ iныя i свадбы сыграли въ саду. Изъ Вѣны, iюля 2 den 1698»[470]. Хотя праздник устраивался на счет цесарского двора, все же он оставил по себе некоторые записи в посольской «Расходной книге». Брались напрокат стулья, подсвечники, шахматные доски: «дано иноземцу скатертнику Адаму Гамел Гавелю за наем ста стулов да 75 шанданов стенных да за провоз, да за пропалые тавлейные доски в день государева ангела полшеста (51/₂) золотого», «дано музыкантом Павлу Алберту с товарыщи 24 человеком, которые играли на посолском дворе в день ангела государева, по 2 золотых человеку, итого 48 золотых»[471].

XXXV. Окончание переговоров с графом Кинским. Намерение Петра ехать в Венецию. Поездка по окрестностям Вены

30 июня после обеда к Петру по повелению императора явился вновь граф Кинский с письменным ответом на статьи, врученные ему 27 июня и касавшиеся вопроса об уступке турками Керчи. Ответ этот также обсуждался предварительно на конференции министров, к которой был привлечен и венецианский посол Рудзини[472]. Цесарское правительство начинало его с обещания твердо исполнять все то, к чему обязывает его союзный договор. Очень важно, конечно, установить крепкий и прочный мир после войны, которую цесарь вел против турок в течение 15 лет в союзе только с Венецианской республикой. Цесарь не сомневается, что основательные причины побуждают царя требовать Керчи, но предвидит непреодолимую трудность в приобретении ее от турок без завоевания ее силой, потому что турки не имеют обыкновения уступать то, что они не потеряли. Наоборот, при заключении мира они стали бы стараться вернуть что возможно из потерянного, если бы только принятое основание мира uti possidetis не препятствовало им в этом. До заключения мира будет еще довольно времени для русских овладеть Керчью и тогда удержать ее за собой на основании uti possidetis[473]. Можно, впрочем, попытаться требовать ее уступки и на конгрессе, и цесарь окажет такой попытке свое содействие. Что до продолжения войны до 1701 г. в том случае, если турки не согласятся уступить Керчь, то рассудить о том еще будет время по открытии съезда. Во всяком случае, цесарь обещает согласно союзу во всем удовлетворить царя и ничего не предпринимать без его ведома[474].

Этим ответом переговоры Петра с цесарским правительством были закончены. Он понял, что решение австрийцев вступить в сношения с турками непреклонно и что помешать этому намерению не удастся. Поэтому ему ничего не оставалось, как и со своей стороны согласиться на участие в конгрессе. Дело Петра в Вене было, таким образом, кончено. Он стремился оттуда в Венецию[475]. О намерении царя совершить поездку в Венецию и, может быть, и в Рим, сообщил апостолическому нунцию сам император в разговоре, которым он удостоил нунция после данной ему аудиенции. Император прибавил, что вопрос о путешествии в Рим будет решен царем в Венеции, но поездка в Венецию вне сомнения; царя привлекает туда в особенности желание посмотреть арсенал, о котором ему так много говорили. Нунций воспользовался поводом поздравить цесаря с тем, что при дворе его появился столь великий государь, притом оказывающий такое уважение его цесарскому величеству и его августейшему дому, от чего можно ожидать наилучших последствий. Цесарь принял такое поздравление благосклонно, сказав, что действительно никогда еще в Вене не появлялось подобной особы (personaggio simile), и затем, продолжая разговор, коснулся личных качеств царя, характеризуя его как человека со здравым суждением и добрым сердцем, и сказал, что он более цивилизован, чем кажется по внешности: «…esser piu civile di quello dimostrava l’apparenza»[476]. В тот же день, 2/12 июля, одновременно с депешей нунция, извещавшего Ватикан о разговоре с императором, венецианский посол Рудзини сообщал своему правительству о намерении Петра выехать в Венецию, передавая, что московские послы говорили о таком намерении царя графу Чернини. В постскриптуме к своей депеше Рудзини пишет, что у него только что был маркиз Обицци с уведомлением, что он был приглашен московскими послами и имел с ними, а также и с самим царем разговор, в котором его подробнейшим образом расспрашивали о путешествии в Венецию[477]. Заводя разговор о венецианской поездке, послы заблаговременно подготовляли маршрут домой через Польшу после возвращения из Венеции, уведомляя о таком маршруте варшавского резидента А. В. Никитина и предписывая ему хлопотать перед польским правительством о заготовке подвод. Отписки с такими распоряжениями за приписью думного дьяка П. Б. Возницына отправлялись в последних числах июня (25-го и 28-го), причем в текст этих обычного типа отписок вставлялись, может быть по инициативе Ф. А. Головина, необычные для официальной приказной бумаги интерпретации. «А что ты, — читаем в первой из них, — на сие отповедь получишь, и ты б о том к великим и полномочным послом писал немедленно, также и из Варшавы до границы московской какое удоволствование в подводах будет. Писма твои доходят через почты, толко велено к тебе отписать: пиши, разведав подлинные ведомости, а безделицу знай и в дело не мешай, и тем себя побереги». Во второй отписке указывается, что для посольской свиты и для обоза, которые будут отпущены наперед, надобно 400 подвод, а сами послы «пойдут в неболших людех» и им нужно 50 подвод. «Объяви тайно, — читаем далее в отписке, — что с послы будет и сам, и те 50 подвод конечно б были в розных местех готовы»[478].

Однако послам, которых Петр желал взять с собой в Венецию, оставляя само посольство в Вене, нельзя было выехать из Вены до официальной аудиенции у императора: это было бы грубым нарушением этикета; а между тем дворянин Владимир Борзов с необходимыми для аудиенции подарками все еще не прибывал. 2 июля было от него получено известие о том, что 21 июня он приехал в Варшаву и двинется оттуда в Вену после представления королю. Царю приходилось оставаться в Вене.

С той же почтой из Варшавы посольством было получено донесение от варшавского резидента А. В. Никитина, в котором Петр мог читать, что Никитин исполнил данное ему послами поручение: принес благодарность за прием, оказанный посольству при проезде через Саксонию; король, выслушав изъявление благодарности, «зело был радостен» и посылает поклон великому государю. Передал он также благодарность и князю Фюрстенбергу и выхвалял радение его королю, отчего князь был также «зело весел»[479]. Сам Петр 2 июля писал упомянутое выше письмо к Виниусу с описанием бала в день именин[480]. Писал он также адмиралтейцу А. П. Протасьеву, и из ответа последнего видно, что в своем письме царь предлагал ему «о мелкасти водной, что выводить суды на прибылой ваде, когда исполняетца доволно ветрам сютвестом», т. е. делал распоряжения о выводе судов, должно быть, с воронежской верфи, по полной воде, которая бывает при зюйд-весте. Другой пункт распоряжений Петра в том же письме касался осадки кораблей. Пятидесяти-пушечные корабли, писал царь, обыкновенно должны иметь осадку в 15–16 футов, а наши имеют только в 10 футов, и чтобы не были валки. Протасьев возражает на это опасение, указывая, что на 15–16 футов сидят в воде остродонные корабли, а наши делаются плоскодонными и оттого в воде ходят мельче[481]. Это письмо к Протасьеву показывает нам, как мысль Петра даже и в таком сухопутном городе, как Вена, продолжала работать над любимым предметом, над кораблями; недаром в «Расходной книге» посольства за время пребывания его в Вене находим статью о покупке «одиннадцати ореховых досок на карабелные чертежи»; за приобретение и за оковку их железом было заплачено 9 золотых[482].

Послы не могли явиться на аудиенцию к императору, поджидая прибытия подарков. Со своей стороны Леопольд откладывал ее, желая непременно до нее дать в честь царя праздник, носивший тогда название Wirtschaft. Это был маскарад, дававшийся прежде при венском дворе ежегодно, но со времени начала турецкой войны отмененный. На нем император и императрица представляли радушных хозяина и хозяйку в частном быту, а члены императорского дома, иностранные принцы, послы и знать обоего пола являлись в живописных национальных костюмах, изображающих народы всего света. «Избранное общество, богатство одежд, пышное убранство, роскошь угощения, непринужденная веселость, танцы до самого рассвета, наконец, любезность венских дам высшего круга, где немало было красавиц, — все придавало этим маскарадам очаровательную прелесть. Обыкновенно они бывали осенью, когда знатные вельможи возвращались в столицу из своих поместий; но Леопольд, невзирая на летний зной, в намерении угостить царя так, чтобы Вена навсегда осталась ему памятной, приказал вызвать своих магнатов из их сельского уединения и велел приготовить Wirtschaft 11 июля, а через 2 дня после того пригласить послов на аудиенцию»[483]. Как для вызова на праздник знати из ее имений, так и для других приготовлений требовалось некоторое время; поэтому праздника и нельзя было устроить раньше. О предстоящем празднестве в высших венских кругах было немало разговоров, отзвуки которых мы находим в донесениях иностранных послов. «Царь продолжает здесь свое пребывание, — писал в Рим испанский посланник епископ Солзонский от 2/12 июля, — и здешний двор разнообразит его пребывание празднествами, о которых, полагаю, будет подробнее писать монсеньер нунций. Теперь приготовляют для царя другой прекрасный праздник, который император имел обыкновение устраивать в последний день карнавала; он на немецком языке называется Wirtschaft. На нем все австрийские особы и главные кавалеры и дамы их двора появляются замаскированными в драгоценных костюмах и самых богатых уборах, танцуют, и дается великолепный ужин, причем его цесарское величество бывает хозяином…»[484] «Вот на приложенном печатном листе[485], — возвращается он к той же теме в следующей своей депеше, от 9/19 июля, — большой праздник Wirtschaft, который обыкновенно устраивается каждый год в последний день карнавала и ввиду больших расходов, которых он стоит, не устраивался с тех пор, как началась турецкая война. Испанские послы имеют здесь прерогативу входить на этот праздник, и император, не желая уменьшать моих прав, соизволил сообщить мне через г. графа Мансфельда, маршала двора, что в моей воле явиться, если хочу, и что в таком случае я мог бы одеться капелланом, что также подтвердил мне сам его цесарское величество. Я ответил, что милостивым предложением его цесарского величества достаточно охранена прерогатива моей должности католического (т. е. испанского) посла и сохранена для моих преемников, но что этот праздник не подходит к моему сану епископа и в особенности потому, что следует иметь даму, что не разрешается латинским епископам. Его цесарское величество возразил шутя, что царь, для которого устраивается этот праздник, мог бы разрешить (dispensar), потому что он греческого исповедания, но серьезно прибавил, что дело зависит от моей религиозной осмотрительности. Но уверяю вас, монсеньор, что я в этом случае благодарен моему епископскому сану, потому что, если бы я был светским, мне праздник обошелся бы в 4000 флоринов, так как только подарок даме стоит 3000, и хотя король (т. е. испанский) оплачивает его, все же бургомистр остается кредитором в этих празднествах»[486].

«Между тем на ближайший понедельник, — доносил своему правительству венецианский посол Рудзини, — приготовляется при дворе большой и необычный праздник, который не давался уже 20 лет и который император предполагал не возобновлять из-за его великолепия и общих расходов до окончания войны с турками. Увеселение будет состоять из ужина и бала; кавалеров и дам будет более 120, все наряженные в разнообразные костюмы, представляющие различные нации и украшенные несметными драгоценностями (e carichi d’immence gioie)… Со всей императорской фамилией там будет император в костюме хозяина; покажется также замаскированным и царь со своими послами, которым на эту неделю отложена аудиенция»[487].

Итак, Петру приходилось ждать праздника и откладывать поездку в Венецию. Между тем в Вене все, что могло привлекать его интерес, было пересмотрено[488], и он стал предпринимать поездки по окрестностям. 3 июля он выехал в городок Баден в 25 верстах к югу от Вены, курорт, своими теплыми серными источниками известный еще римлянам. Туда же 4 июля выехали первый и второй послы[489]. В Бадене, расположенном в живописнейшей долине Винервальда, в местности, славящейся своими виноградниками, Петр провел июльские дни с 3-го по 6-е и отсюда 6 июля писал в Москву полковнику Семеновского полка И. И. Чамберсу с поклоном офицерам и солдатам полка. «И они, товарищи мои (офицеры) и салдаты, — отвечал ему на это Чамберс, — восхваляя Бога, обвеселились с великим благодарением. А я с товарыщи за твое здравие в новопостроенных хатах, которые возприял от милости твоей, не по малому купку выпили, за таким желанием, дабы Господь Бог велел нам милость твою видеть не в долге в сих моих хатах и наипаки радоватца. А нам без милости твоей велми скучно»[490].

Между тем в отсутствие царя и первых двух послов третьему послу П. Б. Возницыну поручено было повидаться с венецианским послом Рудзини, сообщить ему о намерении Петра посетить Венецию и переговорить с ним о подробностях этого путешествия. «Июля в 6 день, — читаем в „Статейном списке“, — третей великой и полномочной посол ездил к венецийскому послу Рузинию и говорил, что едут ныне из Вены в Венецию неколикое число валентеров знатных особ, и чтоб он, посол, писал в Венецию к князю и к сенату, чтоб тем валентером проезд был свободной; и венецийской посол писать о том в Венецию обещался. И потом имел с ним и тайной разговор по указу»[491]. Это показание «Статейного списка» не совсем верно. В донесениях самого венецианского посла Рудзини дожу говорится не об одном свидании его с Возницыным по поводу предполагавшейся поездки царя в Венецию, а о двух, именно 5 и 7 июля. В этом разногласии источников преимущество следует отдать показаниям Рудзини, которые и надо принять как более достоверные. В самом деле, Рудзини писал о свиданиях тотчас же, непосредственно, так сказать, по горячим следам события. Донесение о свидании 5 июля он отправил в тот же самый день, донесение о свидании 7 июля — на следующий день, притом отправлял эти донесения ввиду важности их скорейшего доставления не с обыкновенной почтой, а с эстафетами, с чрезвычайными курьерами, на что должен был производить усиленные расходы. «Статейный список» в окончательной редакции составлялся много времени спустя после описываемых в нем событий. Для Рудзини предполагаемая поездка царя в Венецию, о которой ему сообщалось, была, разумеется, крупнейшим фактом в его посольской деятельности; она поэтому должна была привлечь к себе все его внимание; о таком важном предстоящем событии он обязан был сообщить и сообщал своему правительству точно и во всех подробностях. Наоборот, для составителя «Статейного списка» эпизод с венецианской поездкой, как несостоявшееся событие, не имел особого значения и не мог привлекать его внимания; в его глазах это было лишь предположение, которое не осуществилось. Поэтому он сделал запись о разговорах Возницына с Рудзини настолько неточно, что спутал события, смешав два свидания между ними в одно и поместив его на средний день между пятым и седьмым — на шестое июля[492]. Подробности донесений Рудзини вскрывают нам также, в чем состояла беседа его с московским послом, которая в «Статейном списке» глухо обозначена как «тайный разговор по указу». Итак, последуем за его сообщением.

5/15 июля утром к Рудзини явился секретарь московского посольства (т. е., вероятно, Петр Лефорт) и сказал, что царь желает сообщить ему нечто через одного из своих послов, но так как до аудиенции у императора визиты между послами еще невозможны, то свидание можно было бы устроить в каком-либо нейтральном месте. «Я, — пишет Рудзини, — выказал готовность к этому немедленно и сегодня же после обеда на одном собрании здешних граждан видел третьего посла, который объяснил отсутствие других послов тем, что они находятся на купаниях в Бадене вместе с царским величеством». Возницын, выразив сожаление, что до сих пор нельзя еще было обменяться обычными приемами учтивости, заявил венецианскому послу, что прибыл от имени царя поставить его в известность о намерени царя отправиться в Венецию, и просил донести о том светлейшей республике, дабы она соблаговолила сделать распоряжения о заготовке лошадей по почтовой дороге на Горицу для десяти — двенадцати человек, причем эти почтовые расходы будут оплачены. Царь пустится в путь, вероятно, вскоре, после ближайшего понедельника (11/21 июля), когда он должен присутствовать на празднике, который приготовляется при дворе. Возницын сообщил далее, что царь намерен держаться инкогнито, вдали от взоров общества и желал бы найти какой-либо отдельный частный дом; особенно было бы приятно, если бы ему был отведен дом при арсенале. Наконец, он просил также о паспорте для беспрепятственного проезда.

Рудзини, соответствующим образом отозвавшись на заявление об отсутствии двух других послов, сказал, что сделает приятное сообщение светлейшей республике, которая очень оценит случай видеть в своих владениях и в своей столице монарха столь великого и выдающегося, к которому она питает особенное уважение и дружбу; что, как ему известно, республика будет желать воздать ему все знаки великого почета, которые ему следуют, а с другой стороны, поставит себе не иную цель, как только удовлетворить его величество и сделать ему угодное. Обещав далее исполнить просьбу о паспорте и написать о заготовке лошадей, Рудзини обратил внимание посла на трудность найти помещение в арсенале, где он не представляет себе, как его величество мог бы найти надлежащий комфорт, на что Возницын заметил, что все подойдет, лишь бы только помещение было в этой части города, к чему есть сильное желание (dicendo che ogni cosa sarebbe propria, purch`e fosse in quella parte, indico non esser poco efficace il desiderio che se n’era concepito). Очевидно, что Петр желал устроиться в Венеции в арсенале так же, как в Амстердаме он устроился на Ост-Индском дворе. Возницын сообщил далее, что не знает, сколько времени продлится пребывание в Венеции, но думает, что оно не будет долгим. Послы последуют за государем, окончив свои дела в Вене. Не решено еще, поедет ли в Италию самое посольство. В заключение он в общих и кратких выражениях высказал, что при первой же официальной встрече послов с Рудзини зайдет разговор о мире, на что Рудзини отвечал уверением во внимании и искренности республики относительно союза и общих выгод[493].

Из Бадена Петр, вероятно, 6 июля проехал в венгерский город Пресбург, лежащий на левом берегу Дуная в 60 верстах ниже Вены. С половины XVI в. этот город (по-венгерски Pozony) был столицей Венгерского королевства, и в его старинном, построенном в XIII в. готическом соборе венгерские короли венчались короной св. Стефана. 7 июля царь вернулся в Вену[494]. По возвращении из поездки к нему в этот день, 7 июля, явился от цесаря граф Кинский и, как гласит запись его разговора с царем, «великому государю говорил: цесарское-де величество велел ему к его царскому величеству притит и о чем он, великий государь, станет ево спрашивать и ему все цесарского величества намерение, как ближнему и о всем ведомому человеку, объявить. И ему говорено (Петром): нет ли какой ведомости от турского султана? И граф говорил, что-де цесарское величество болши того не имеет, что после приезду секретаря июня в последних числах писал аглинской посол, что турки на тое статью, какова объявлена наперед сего (т. е. uti possidetis) и с стороною царского величества позволяют быти в миру. И ему сказано, что царское величество цесарскому величеству приказывает свое поздравление. А болши того с ним о делах не говорено и отпущен». Для Петра ничего радостного в известии о том, что турки соглашаются мириться с ним на основании uti possidetis, не заключалось; он желал бoльшего. Вот почему, может быть, он и не продолжал по этому поводу разговора с Кинским, которому о своих желаниях высказал еще ранее[495].

В тот же день, 7 июля, по возвращении в Вену Петр вновь отправил П. Б. Возницына к венецианскому послу еще раз переговорить о подробностях путешествия. На этот раз Возницын явился в самый дом венецианского посольства. Засвидетельствовав от имени царя, только что вернувшегося из Бадена, удовольствие, с которым царь узнал о готовности Рудзини содействовать путешествию и о его хлопотах, и упомянув, что царю хорошо известна его прошлая деятельность во время переговоров о союзе, московский посол объявил, что приехал для того, чтобы лучше объяснить Рудзини намерения царя относительно поездки в Венецию. Царь решительно желает совершить путешествие и въехать в город в полном инкогнито, без всякой демонстрации, без всяких приготовлений и встреч где-либо, а тем менее на границе, и просит Рудзини дать письмо к кому-либо из его родных или друзей, в чьем бы доме он мог поселиться в первые дни. При этом он прибавил, что по мере пребывания царь войдет в сношения и общение с венецианским правительством. Письмо и паспорт он просил написать на чужое имя — волонтера Александра Меншикова (Alessandro Minschios) с семью другими лицами.

Рудзини, высказав благодарность по поводу великодушных чувств его величества, сказал, что в точности написал дожу о предметах предшествующего разговора, и говорил опять, что, с одной стороны, хотелось бы воздать такому монарху высокие знаки почести, ему подобающие, но с другой — надлежит сообразоваться с его желаниями, так определенно выраженными. «Затем, — пишет Рудзини, — с улыбкой было прибавлено, что такие узкие формы приема, о которых он, посол, возвестил мне при этой новой встрече, не только не допускают никакой демонстрации, но и лишены всякой меры удобства, которым нельзя пренебрегать; что, раз о путешествии его величества известно, всякое письмо и все другое выходит излишним; что мой дом и мои родные почтут за честь быть в распоряжении царя и что дом будет приготовлен к моменту его прибытия в город. Посол, однако, серьезно настаивал на заявленном образе действий, говоря, что такой образ действий желателен для царя и что он будет приятен ему вначале по прибытии, а потом все устроится, как будет лучше». Рудзини в своем ответе изъявил готовность относительно письма и относительно дома, все же давая понять затруднительность такого образа действий; но Возницын стоял на своем и продолжал просить письма, чтобы знать кого-либо в Венеции на всякий случай. «Поэтому, — продолжает Рудзини, — приложив все старание к отступлению, я нашел себя принужденным, наконец, сказать, что и без письма мой брат будет гордиться позволением быть у ног его величества и состоять вполне к его услугам». Возницын сказал затем, что отъезд предположен на ближайшую среду (13/23 июля) и царь рассчитывает, что путешествие можно совершить в пять дней, так как он поедет не в почтовом дилижансе, но только в коляске. Он заключил беседу, сказав Рудзини, что, может быть, царь перед поездкой пожелает почтить его, допустив его в свое присутствие. На этом разговор окончился.

Рано утром 8 июля к Рудзини явился переводчик царя от его имени подтвердить об отъезде в среду и сообщить расчет о возможности сделать путешествие в пять дней. Это побудило Рудзини, хотя и предусматривавшего, что поездка, может быть, отложится, отправить и это второе свое донесение эстафетой[496].

8 июля, в день св. Прокопия устюжского чудотворца, третий посол Прокофий Богданович Возницын справлял свои именины[497]. По этому случаю он устраивал ужин, на котором имеем основание предполагать присутствие царя. Ужин сопровождался музыкой: игрой на струнных инструментах (на арфе и на скрипках), для чего специально приглашался солист на арфе. «Дано музыкантом, — читаем в „Расходной книге“ посольства, — которые играли в 9 числе ввечеру во время имянинной ужины у третьего посла на арфе и на скрыпицах, 5 ефимков»[498].

9 июля Петр отвечал Виниусу на его письмо, полученное накануне, 8 июля. Это письмо Виниуса до нас не дошло, и поэтому трудно раскрыть, на какое прежнее «сумнительное писание» Виниуса намекает здесь Петр и в чем его прощает. «Min Her, — пишет царь. — Писмо твое, июня 10 писанное, мне отдано июля 8 den, в котором пишеш ваша милость о прежнем сумнителном писании, свидетельствуяся в том деле и прося прощения, в чем Господь Бог да оставит всем нам наши долги милосердия своего ради. А что я так вам писал, о том и сам рассудишь, каково мне то дело». Можно догадываться, что речь вновь идет о малодушии, проявленном Виниусом при долговременном отсутствии писем от царя весной 1698 г. и о его письме к Лефорту, с которым он обратился в сомнении, жив ли царь. Этим ответом Петра случай окончательно улаживался. В последних строках царь шутливо уведомляет Виниуса о получении писем от «осударя» (князя Ромодановского) и некоторых членов знаменитого всешутейшего собора: «Писма от осударя нашего, потом от святейшего (Н. М. Зотова), от преосвященных трех, Тихона (Т. Н. Стрешнева), Мисаила „i по-дружиi ево“ (князя М. Н. Львова и его жены княгини Неонилы Ерофеевны, кормилицы Петра) и Алексiа (?), от презвитера Александра Волосатого (А. П. Протасьева?) и от диакона Гавриила Долговещного (Г. И. Головкина), от Лва Кириловича писма мне на сей почте дошли. И против тех, которые требовали отповеди, писал; протчим же за краткостию времени не успел, которым прошу должное отдати поклонение. Piter. Из Вены, июля 9 den 1698»[499].

XXXVI. Сношения посольства с югославянами. Переговоры о церемониале посольской аудиенции

Пребывание Великого русского посольства и самого русского царя в Вене не могло не привлечь к себе внимания югославянских элементов, начинавших с надеждой обращать взоры на православную Россию, могущество которой проявилось теперь в азовской победе над турками. 9 июля посетил богослужение в посольской церкви, на котором присутствовали и послы, проживавший тогда в Вене сербский патриарх Арсений Черноевич, горячий патриот и печальник о судьбах своего народа. Еще во время крымских походов В. В. Голицына в 1688 г. он писал в Москву, побуждая московское правительство выступать против турок. Воспользовавшись удачным ходом войны цесарских войск с турками, после того как цесарцами взят был Белград, Арсений вошел в сношения с Веной и завязал переговоры о разрешении сербам переселиться в местности, недавно завоеванные Австрией у турок. Это переселение и было осуществлено в 1690–1691 гг., когда до 40 000 сербских семейств, снявшись с родных мест, двинулись во главе с самим Арсением к северу от Дуная и здесь на свободных, никем не занятых землях основали поселения, поставлявшие австрийской армии отряды отважного войска. Австрийское правительство в переговорах с Черноевичем обещало переселенцам полную свободу вероисповедания, свободу от податей, право избрания себе воеводы и патриарха и вообще право самоуправления по собственным законам и обычаям под условием защиты границ государства от турок и поставки ежегодно военного контингента. Патриарший престол был учрежден в городе Крушедоле, и Арсений, поселившись в австрийских пределах, продолжал оставаться сербским патриархом. В воеводы был избран сербами деспот Юрий Бранкович. Но цесарское правительство нарушило данные обещания. Чтобы воспрепятствовать возникновению у сербов-переселенцев слишком самостоятельной организации, Бранкович под каким-то предлогом был арестован и подвергнут заключению в Вене.

Свобода вероисповедания также не соблюдалась: православным приходилось испытывать притеснения от католиков; их принуждали вступать в унию. При посещении русского посольства Арсений подал послам челобитную, в которой, вкратце рассказав о переселении сербов, жаловался, что вопреки данным сербам от цесарского величества привилегиям, на них налагают многие лишние дани, а иезуиты принуждают их к унии. Патриарх просит царя ходатайствовать за сербский народ перед цесарем, чтобы ему не было насилия в вере и никаких бы лишних поборов с него, кроме поставки военных контингентов, не брали[500]. Вместе с этой челобитной он представил также и другую: о разрешении свободно приезжать в Москву за сбором милостыни, ссылаясь на то, что такие жалованные грамоты от предков великого государя были у сербских патриархов, но во время войны отняты у них турками[501]. С подобной же челобитной обратился к послам сопровождавший патриарха и подчиненный ему епископ Ковинский Ефрем, просивший о разрешении приезжать в Москву за сбором милостыни на сооружение церкви Успения Богоматери в Ковинском монастыре, разоренной униатами[502]. Надо полагать, что теми же духовными лицами передана была в тот же день челобитная и от деспота Бранковича, томившегося в заключении в Вене, с просьбой к царю исходатайствовать ему свободу и разрешение жить со своим народом[503]. Послы, приняв челобитные, обещали о затронутых в них предметах иметь разговор с цесарскими министрами после официальной аудиенции во время переговоров, а покамест челобитчики получили государево жалованье — «милостыню»: патриарх 11 пар, епископ Ковинский 5 пар, деспот Юрий Бранкович пару соболей[504]. Возобновил свое ходатайство перед посольством обращавшийся к послам еще при проезде их через Прагу состоящий при патриархе некий студент серб Иоанн Алексеевич, слушавший курс философии и искусный в латинском и словенском языках, о приеме его на русскую службу в переводчики. Такую же челобитную о приеме в переводчики подал несколько позже другой студент, Иван Зекан, родом серб, учившийся по-славянски и по-латыни и слушавший курсы философии в академиях в Праге, Регенсбурге и Вене. По испытании, сделанном ему переводчиком Вульфом, он был принят на службу[505]. С напыщенным витиеватым прошением обращался к послам некий доктор философии Илья Поповский, племянник киевского митрополита. «Той, которой из корене православия рожден, — писал он о себе в челобитной, — и пределы отечествия прешед, чтоб научился мерити и расширяти величество российского имени совершенный в винограде Христове делатель, приидох в дальные страны не яко блудный сын, но любовию и ревностию святого богословского учения веден и в преславной академии Пражеской блаженный счастливый уж, слава Богу, и благополучный наложил есмь конец богословскому учению». Суть его ходатайства заключалась в том, что он, окончив Пражский университет и получив там степень доктора философии, желал еще приобрести степень доктора богословия и обращался «к жертвеннику вельможности и щедрот великого имени ясносветлых милостей послов», прося их «помощной десницы» и обещая «мзду труда своего, т. е. наивысший докторства богословского венец», положить у ног послов. «Совершенному богослову», как он обозначает себя в подписи под челобитной, т. е. окончившему курс богословия, выдано было «для его скудости» 5 золотых[506].

Сношения Петра с югославянами не укрылись от наблюдавших за ним взоров и возбуждали подозрительность. Епископ Солзонский, испанский посланник в Вене, подозревавший царя в желании заключить сепаратный мир с турками, обращал внимание Леопольда и его министров на какие-то таинственные переговоры царя с неким доверенным валашского князя, явившимся будто бы в Вену в костюме нищего. «Я имею серьезные и очень основательные причины, — писал этот епископ в Рим, — подозревать, что царь желает заключить сепаратный мир с турками и что переговоры начаты уже здесь, в самой Вене, через одного доверенного князя Валахии, который прибыл сюда из Белграда в одежде нищего и несколько недель весьма секретно переговаривался с царем, с его послами и с его духовником, греческим епископом, и, как только уехал царь, так и он поспешно удалился. Я постоянно хорошо за ним следил и сообщил о нем императору и его министрам, и тем не менее не знаю, приложили ли они какое старание узнать цели, с которыми этот валах прибыл сюда в таком презренном платье, хотя я знаю, что он богат и пользуется большим доверием своего государя»[507].

Об этом таинственном лице и о его переговорах с царем и посольством было известно также и венецианскому послу Рудзини, который в депеше дожу писал: «Подал затем повод к подозрениям, еще недостаточно проверенным, тайный прием при этом дворе (т. е. у московского государя) медика господаря валахского, очень любимого им. Его пребывание открылось только спустя много дней по его прибытии. Стало известно о путешествии его через Белград и о его пребывании в течение шести недель в Буде до приезда царя. Затем, приехав сюда, он очутился в доме послов, где, как известно, он часто беседует с ними и с царем. Пала тень, что тут могут быть семена каких-нибудь сношений с турками и какой-нибудь попытки сепаратного мира со стороны московитов». Как личность явившегося, так и переговоры его с московитами были окутаны таинственностью, и послы передавали только непроверенные, неопределенные и более или менее искаженные слухи, почему и возникали в этой передаче такие варианты, что в то время как Рудзини говорит об агенте валахского господаря, его любимом медике (medico), испанский посол сообщает, что этот агент пробрался в Вену под видом mendico, т. е. нищего (in abito di mendico); молва легко могла спутать эти похожие слова. Кинский, к которому Рудзини обратился за разъяснением своих подозрений, сказал, что он прилагает все старания раскрыть истину, но что, по его мнению, во всяком случае, причина миссии другая, а именно беспокойство валахского господаря по поводу скопления войск, собранных польским королем у границ его владений[508].

10 июля третий посол П. Б. Возницын, приготовляясь к торжественной аудиенции у цесаря, докладывал царю проекты новой редакции «верющей» и полномочной грамот к цесарю с некоторыми отменами против текста таких же грамот, отпущенных с послами из Москвы. Слушая доклад и давая резолюцию, Петр 10 июля в Вене действует как дающий указ государь. На представленных проектах Возницын сделал пометы: «206-го июля в 10 д. великий государь указал такову свою грамоту, написав в лист на пергамине (такову полномочную грамоту написав в лист), своим великим послом цесарскому величеству на посолстве подать, а прежнюю, какова послана с ними с Москвы из Посолского приказу, отставить для того, что та грамота по настоящему времени не годилась (написана с настоящим делом и времянем не сходна)»[509].

В тот же день, 10 июля, к послам явился их пристав барон Кёнигсакер вести переговоры о церемониале аудиенции, проект которого был доставлен послам секретарем обер-гофмейстера князя Дитрихштейна Карлом Торпом еще 4 июля. Кёнигсакер и начал беседу с послами с вопроса: «И они, великие и полномочные послы, из того писма выразумели ль бытию того их приезду почитание?» Послы ответили, что они «на приезде», т. е. на аудиенции, были готовы, но при этом заявили свои желания: во-первых, обычное обязательное требование, внушавшееся наказом, чтобы во время аудиенции никаких других послов, посланников и гонцов у цесаря не было, а затем в восьми пунктах представили возражения против проекта церемониала. Послы просили, чтобы за ними прислана была одна карета, а не две, как предлагалось в церемониале, потому что, объяснили они, приличнее им всем ехать вместе с ним, чашником, и вместиться они могут без утеснения. При этом приведен был прецедент: прием посольства И. В. Бутурлина в 1679 г., когда посол с товарищами, также три человека, ехали в одной карете. Послы просили далее, чтобы священнику и дворянам позволено было выйти из карет, уже въехав во двор цесарского дворца, а не у ворот, как требовалось церемониалом; послы находили, что царским дворянам, среди которых есть «ближние и честные люди и иноземцы», вылезать из экипажей у ворот и идти по двору пешим непристойно, а священник при посольстве — «начальнейшие степени» (протоиерей) и притом «духовных людей везде почитают». Следующие пункты возражений касались: встречи послов надворным маршалком, который должен им говорить при этом речь не от себя, а от имени цесаря; прохождения послов через палаты дворца до аудиенц-зала в шапках, причем послы снимут с себя шапки, как только цесарского величества лицо увидят; представления их цесарю непременно канцлером или подканцлером; входа в аудиенц-залу всех дворян, составляющих посольскую свиту, и допущения их «к руке» цесаря всех, а не выбором; присылки для посольских дворян 25 карет; помещения поднесенных подарков на столе, а не на ступени трона; наконец, числа людей, которых цесарское правительство должно прислать для несения царских подарков. Во всем прочем они, послы, «полагаются на волю его цесарского величества». Приняв эти замечания послов, Кёнигсакер обещал доложить цесарю и вскоре явиться с ответом[510].

Он действительно явился на следующий день, 11 июля, с ответом, который не доставил послам удовлетворения. Цесарь, выслушав представленный ему через министров доклад Кёнигсакера, согласился исполнить только одно из пожеланий, заявленных послами, именно о присылке для них, послов, одной кареты, а не двух. На все остальные требования ответил отказом. Кёнигсакер дал объяснения по пунктам. «Чтобы священнику и дворянам въехать в каретах на цесарский двор, того никогда не бывало, а езживали всегда на цесарский двор одни только посольские особы, и ныне тому перемены отнюдь не будет». Послов встретит на обыкновенном месте, посередине входной лестницы, надворный маршалок и скажет им приветствие от имени цесаря. По лестнице послы могут идти в шапках, но, входя в палаты, должны будут шапки снять и идти через палаты без шапок, «потому что в тех палатах будут стоять цесарского величества думные люди, графы и кавалеры без шляп». Никаких государей послы, а также курфюрсты и князья с покрытыми головами через те палаты к цесарю не ходят, и этот древний обычай изменен не будет. Вопрос о шапках вызвал горячий спор со стороны послов; они «говорили, чтобы его цесарское величество по любви к брату своему, великому государю… не указывал чинить им, послам, никакого принуждения в церемониях — присланы они, послы… по любви их, государской, братской для самых нужных и потребных для всего христианства дел». Послы указали на прецедент: прием боярина Б. П. Шереметева с товарищами, которые шли теми двумя палатами до аудиенц-залы в шапках; они, великие послы, «стен полатных почитать не будут, а снимут шапки тогда, когда его цесарское величество увидят; как его величеству достойную честь отдать, они знают». У царя в Москве и ни у каких государей послам «такого поведения не чинится». Кёнигсакер резко возражал, что цесарю «иных государей обыкновения не в пример, потому что он один император на свете». Б. П. Шереметев с товарищами должны были соблюдать древнее обыкновение и идти через палаты без шапок, но шли, надев на себя шапки «сильно», чем причинили цесарскому величеству «озлобление», цесарь имел намерение жаловаться на них царю и умолчал только «для братской дружбы». И теперь цесарь просит послов озлобления ему не чинить и древнего обычая не нарушать. Он, Кёнигсакер, донесет об этом еще раз, однако соизволения цесарского в том не чает. Послы просили в своих статьях, чтобы их «являл и явочную речь говорил», т. е. представлял их цесарю, канцлер или вице-канцлер; на этот пункт им было сказано, что «такого обыкновения никаким послам не бывало». Порядок встречи им будет такой. Во второй из палат, через которые они будут проходить, перед аудиенц-залой встретит их обер-камергер и, сказав им приветствие, «привитав» их, пойдет доложить о них цесарю, тогда цесарь выйдет в советную палату (аудиенц-залу); двери той палаты отворят, и послы, войдя и сделав три поклона, начнут «править посольство». Послы возражали: «дивно им, послам, что к им такое является изволение мимо прежних обычаев, чего ни у которых окрестных государей не ведется», чтобы послов, приехавших на посольство, задерживать у палатных дверей и являть заочно. Следовала опять ссылка на прецедент Б. П. Шереметева, которому задержания у дверей нималого не было, и, когда он вошел в советную палату, цесарь был уже там, о чем свидетельствует «Статейный список» его посольства. Послы просили, чтобы цесарь задерживать их у палатных дверей не велел и чтобы представил их камергер или кто угодно и в своей речи говорил хотя бы и средние титла обоих государей, только «чтоб их посольству перед прежними умаления не было».

Кёнигсакер утверждал, что такого обыкновения при встрече послов не бывало и, очевидно, Шереметев с товарищами донесли неправду. Задержания послам у палатных дверей никакого не будет; камергер, встретив их, пойдет доложить о них цесарю, а они, послы, «со иными встречники пойдут по малу (т. е. медленно), и цесарское величество выйдет из покоев своих в ту палату, не мешкав, потому что будет он ожидать их, посольского, приезду в своих покоях близ той советной палаты, чтобы им, великим послом, ни малого одержания не было». В советной же палате цесарь никогда послов не ожидал, а ожидают в той палате его, цесарского, выхода и их, посольского, приезда сенаторы. Впрочем, Кёнигсакер обещал о той статье сделать вновь доклад цесарю.

Возбудили затем пререкания вопросы о посольской свите и о дарах. Кёнигсакер объяснил, что в советную палату допускаются только 12 человек дворян, а не все, потому что советная палата невелика и чтобы не было тесноты; во время аудиенции советная палата не затворена, и видеть отправление посольства можно всем, и когда позовут по окончании аудиенции дворян «к руке», тогда и их впустят в советную палату. «Людям посольским и иным меньшим чинам цесарь быть у руки не указал, потому что у цесаря в чинах и в дворянстве есть немалое разделение»: одни имеют право входа в цесарские покои, другие туда не входят. Послы указали на это, что «с ними дворян малое число, и есть с ними духовная особа и приказные люди», и последним надо быть в той же палате для посольских дел. Спор о подарках заключался в вопросе, где их класть. Послы настаивали, чтобы их принимать министру и класть на стол или, объявив цесарю, уносить в другую палату. Цесарь указал класть подарки на рундуке (ступени трона), и Кёнигсакер объяснял, что цесарское величество «на те дары всегда смотрит сам и приемлет их любительно», но чтоб класть их на стол, такого обыкновения при цесарском дворе нет, да и стола поставить там негде, потому что палата невелика «и кроме маестатского одного стола в той палате иных столов ставить невозможно», а уносить дары, объявя их цесарю, в другую палату невозможно, потому что рядом с советной палатой начинаются цесарские покои, и другой палаты нет, а вон выносить в то время тесно. Послы продолжали настаивать на своем, отнюдь не соглашаясь на то, чтобы «любительные дары класть на рундуке пред ноги цесарского величества униженно, потому что тот рундук от земли низок» — только одна ступень. Если уже нельзя проносить подарки в другую комнату и класть их на стол, то пусть положат их на скамью или на стулья, только не на землю; можно на подарки смотреть на скамье или на стульях. Если цесарь на такое условие не согласится, то можно подношение даров и совсем отменить. На эти последние слова Кёнигсакер заметил, что то подношение даров в их воле: цесарское величество их не вымогает. Об этой статье он также обещал сделать новый доклад. Даже такая подробность, как число карет под посольскую свиту, вызвала отказ со стороны венского двора. Послы требовали 25 карет; цесарское правительство согласилось только на 15, и послы принуждены были уступить. Для несения подарков они просили прислать 80 человек. На этом переговоры 11 июля окончились[511]. Кёнигсакер не доводил еще отказов до конца, обещая по спорным пунктам сделать доклад цесарю. Разрывать переговоры утром того дня, на вечер которого был назначен возбудивший такое большое внимание венского придворного общества праздник Wirtschaft, было неудобно.

XXXVII. Празднество Wirtschaft

Праздник состоялся вечером 11 июля. Еще заранее Петру был сообщен список национальных костюмов разных племен и народов, причем он приглашался выбрать для себя наряд по своему вкусу. В соответствующем костюме должна была явиться и его дама, избранная по принятому обычаю жребием. Петр ответил, что он будет в одежде фрисландского крестьянина или фрисландского корабельного капитана[512]. Жребий быть его дамой (Gespanin) достался фрейлине Иоганне фон Турн, дочери возведенного Леопольдом I в имперские князья графа Евгения Турна, родоначальника княжеского дома Турн-и-Таксис. «Светлейшее общество, — описывал это празднество „Theatrum Europaeum“, — собралось упомянутого дня в шесть часов вечера в нижнем зале Фавориты, который к этому празднику был очень красиво убран драгоценнейшими столами, зеркалами и другими прекрасными мебелями и освещен бесчисленным множеством восковых свечей в изящных золотых подсвечниках, и сначала развлекалось танцами и другими забавами под превосходнейшую музыку, а затем перешло в другой таким же образом украшенный зал, разместилось за столом длиной в 86 венских футов и было угощено великолепным и дорогим ужином, при котором прислуживали 32 пажа императорского двора, одинаково на сей конец одетые»[513]. Устрялов приводит в своем сочинении другое описание праздника, сохранившееся в «Ceremonial-Protocolle».

Для празднества приготовлены были комнаты на половине императрицы в Фаворите. В особенности великолепием и вкусом убранства отличалась танцевальная зала. Двенадцать больших серебряных люстр и множество стенных канделябров разливали ослепительный свет, отражаемый четырнадцатью огромными зеркалами, на дорогие картины в украшенных гирляндами рамах, на редкие деревья и благоухающие цветы, живописно расставленные по зале, которая представляла вид волшебного сада. Пред вечером стали съезжаться гости. Император и императрица принимали их с приветливым радушием хозяина и хозяйки. Пара за парой являлись принцы, принцессы, вельможи, статс-дамы, фрейлины в самых разнообразных костюмах, сиявших драгоценными каменьями, но со строгим соблюдением характера разноплеменных одежд.

Кавалеры и дамы наряжены были следующим образом: древним германцем — граф фон Алтгейм с фрейлиной Элеонорой фон Мансфельд; испанцем — Вильгельм, ландграф Гессенский, с графиней фон Ламберг; венгерцем — граф фон Коловрат с фрейлиной фон Пассберг; французом — младший принц Цвейбрюкенский с фрейлиной фон Трухсес; поляком — граф фон Велц, камергер короля Римского, с графиней фон Мартиниц; москвитином — обер-гофмаршал граф фон Мансфельд с принцессой Монпельяр; венецианцем — граф фон Гейесберг с фрейлиной Изабеллой фон Турн; кроатом — граф фон Лодрон с графиней фон Шаленберг; нидерландцем — тринадцатилетний эрцгерцог Карл (будущий император Карл VI) с графиней фон Валштейн, супругой обер-камергера; швейцарцем — граф Гей-стер с фрейлиной фон Фюнкирхен; греком — граф фон Вельц, камергер эрцгерцога, с графиней Чернини; древним римлянином — министр финансов граф Гундакер фон Штаренберг с фрейлиной Сантилирин; туркою — барон фон Гердсдорф с фрейлиной Марией фон Лихтенштейн; персиянином — старший принц Цвейбрюкенский с графиней фон Даун; армянином — граф фон Роталь с фрейлиной фон Вратислав; африканцем — граф фон Цинцендорф с графиней фон Гаррах; египтянином — римский король Иосиф с графиней Траун, супругой обер-ландмаршала; китайцем — граф Брейнер с фрейлиной фон Гамильтон; татарином — граф фон Даун с дочерью императора эрцгерцогиней Марией-Елизаветой; мавром — князь фон Лонгеваль с графиней фон Сальм; индейцем — Иоганн-Георг Вейсенфельс герцог Саксонский с фрейлиной фон Лихтенштейн; нюрнбергским женихом — князь Монпельяр с фрейлиной Розой фон Гаррах; пастухом — граф Кобентцель с фрейлиной фон Вальдштейн; солдатом — граф Леопольд фон Дитрих-штейн с фрейлиной Эсфирью фон Штаренберг; цыганом — граф фон Тун с графиней фон Молларт; пилигримом — граф фон Рогендорф с графиней фон Мансфельд; садовником — князь фон Зулцбах с графиней фон Галль; егерем — граф фон Лёвенштейн с княгиней Антониной фон Лихтенштейн; крестьянами: испанским — граф фон Вратислав с графиней фон Энгельфорт; французским — граф фон Паар с графиней фон Гойос; английским — граф фон Ауэрсперг с фрейлиной Фуггер; итальянским — принц Иосиф Лотарингский[514] с графиней фон Шлик; страсбургским — граф Филипп фон Дитрихштейн с эрцгерцогиней Марией-Магдалиной, девятилетней дочерью императора; швабским — граф фон Виндишгрец с фельдмаршальшей фон Штаренберг; голландским — принц Максимилиан Ганноверский (сын известной нам курфюрстины Софии Ганноверской) с дочерью императора эрцгерцогиней Марией-Анной; моравским — граф Карл фон Валдштейн с фрейлиной фон Валдштейн; рабом — принц Христиан Ганноверский (другой сын курфюрстины Софии) с фрейлиной фон Гётц; площадным лекарем (Marktschreier — шарлатан) — граф фон Раппах с фрейлиной фон Молларт; евреем — граф Волкра с дочерью императора эрцгерцогиней Жозефой; хозяином и хозяйкой — император и императрица; кёльнером — граф Иосиф фон Роталь с фрейлиной Марией фон Мансфельд; служителями с дамами: князь Гартман фон Лихтенштейн с графиней фон Ауэрсперг; граф Леопольд фон Ламберг с графиней фон Флашинг; граф Кастельбарко с княгиней фон Лихтенштейн; граф фон Кёнигсек с графиней фон Валдштейн; граф Аспермонт с графиней фон Иоргер, супругой градоначальника Вены; граф фон Гойос с княгиней фон Лобковиц; князь фон Дитрихштейн, обер-гофмейстер, со своей супругой; без дам: герцог Евгений Савойский; граф фон Валштейн, обер-камергер; ландграф Филипп Гессенский; князь фон Сальм; князь Антоний фон Лихтенштейн; граф фон Букуа; граф фон Траутзон; граф Карл фон Паар; граф Чернини; граф фон Молларт; граф фон Концин; граф Иоргер; граф фон Тюргейм; граф фон Сангруа и семь московских кавалеров (имена их не обозначены); трубочистом — граф фон Мартиниц; привратником — граф фон Лесли.

Как скоро собрались все гости, Леопольд и супруга его послали сказать Петру, что хозяин и хозяйка домашнего праздника ждут фрисландского крестьянина. Он не замедлил явиться, сопровождаемый послами и несколькими дворянами в костюме служителей. Царь вошел во дворец садом. Император и императрица встретили его у дверей танцевальной залы, где уже гремела музыка, но танцы еще не начинались. Поздоровавшись с хозяином и хозяйкой, он быстро, по своей привычке (seiner Gewohnheit nach), прошел по всей зале до противоположного конца к толпе гостей, отыскал среди них свою подругу и открыл бал. За ним пустились в танцы представители разноплеменных народов.

Когда все гости вдоволь навеселились, хозяин и хозяйка пригласили их к ужину в верхнюю галерею, где накрыт был стол на 80 человек[515]. Император и императрица заняли места при нижнем конце; на верхнем были древний германец с германкой и венгерец с венгеркой. Царь сидел шестым от императрицы, имея с правой стороны свою подругу фрейлину фон Турн, с левой — фельдмаршальшу Штаренберг в костюме швабской крестьянки. Всем гостям прислуживали молодые дворяне знатных фамилий в ливреях. За стулом царя стояли два благородных чеха. В половине ужина Леопольд встал со своего места, подошел к фрисландцу и поднес ему бокал вина. Царь выпил его залпом за здоровье радушного хозяина. Император налил бокал снова и в свою очередь осушил его за здоровье дорогого гостя. С тем же ходил к римскому королю, сидевшему двадцать четвертым от императрицы; от него снова подошел к царю, и оба они пили взаимное здоровье. После ужина все гости возвратились в танцевальную залу и веселились там до белого дня[516].

В «Theatrum Europaeum» находим подробности, о которых не говорят «Ceremonial-Protocolle». «Когда все высокие гости, — читаем в „Theatrum Europaeum“, — были вдоволь угощены и им предоставлены были всякие редкостные блюда и напитки, их императорское величество поднялись из-за стола и отправились с драгоценным хрустальным бокалом вина к царю и сказали: так как они хорошо знают, что он (т. е. Петр) знаком с великим царем в Москве, то они желают поднести ему за здоровье царя; за что тот очень учтиво поблагодарил, взял от уст высокоупомянутого их императорского величества бокал и объявил, что, насколько он знает, великий царь на Москве во всяком благополучии, что он — друг их императорского величества и враг его врагов и настолько простирает свой интерес и любовь, что когда бы этот стакан был полон яду, то все же готов его выпить; затем поднес стакан к устам и выпил его, не оставляя в нем ни одной капли, и вручил его их императорскому величеству пустым. На что высокоупомянутое их императорское величество ответствовал: так как он, царь, ничего им в бокале не оставил, то они желают почтить его бокалом; и он принял с величайшим удовольствием и уверил, что, пока он жив, его сердце и этот бокал к услугам их императорского величества. После чего он обратился к его величеству, римскому королю, и сказал: его величество еще молоды, поэтому могли бы лучше перенести добрый глоток, чем господин батюшка, и побудил их ответить ему один за другим на восемь тостов. После этой экспедиции он обнял их величество, поцеловал, поднял кверху, выказал большое удовольствие и обратился опять к начатым веселостям, которые продолжались до 4 часов утра, причем их императорское величество, равно и его царское величество, так увеселенными оказались, что оставались до самого последнего момента, а именно царь необычайно растанцовался и, прижимая свою даму и по своей ему свойственной манере, вертел и оказался веселым и радостным»[517].

Троим русским послам, а также некоторым из их свиты досталось быть на празднестве в костюмах слуг, что ими было исполнено самым точным образом. Может быть, в связь с этим появлением на маскараде надо поставить занесенные в «Расходную книгу» статьи на шитье потешного кафтана третьему послу, на покупку шести нитей бус на козырь к этому кафтану, на строение потешного платья Александру и Гаврилу Меншиковым[518].

Кроме официального описания празднества, сохранились еще некоторые частные отзывы о нем. «Все присутствовавшие на празднике, — писал в Женеву Петр Лефорт, — были совершенно равны между собой; не было ни малейшего иерархического подчинения. Общество представляло собой красивое зрелище: богатство костюмов с массой бриллиантов слепило глаза»[519]. «В понедельник, — сообщает в Рим испанский посланник, — состоялось празднество Wirtschaft и отлично удалось. Царь был очень доволен и весел и танцовал без конца и меры (senza fine e misura)»[520]. «Как нельзя более великолепен и богат, — доносил своему правительству венецианский посол от 12/22 июля, — был данный вчера при дворе праздник, занявший не только все часы ночи, но и первые часы сегодняшнего утра. Великолепные костюмы блистали изобретательностью и драгоценными украшениями. Царь пожелал быть фризским крестьянином, что соответствовало вкусам моряка. Его послы присутствовали в различных одеждах; прочим послам было отведено окно в помещении эрцгерцога, откуда они видели пышность этого необычайного собрания (congiontura)»[521]. Обычай празднества требовал, как мы уже знаем из слов того же испанского посланника, чтобы кавалер после бала подносил своей даме дорогие подарки, и в расходных книгах посольства находим записи о таких подарках для дамы Петра: «Куплен перстень с алмазы в подарок девице княжне Туринской Яганне, которая у цесаря на пиршестве танцевала, дано 205 золотых». Кроме того, ей же было подарено четыре пары соболей: пара в 40 рублей, пара в 30 рублей, две пары по 25 рублей и 5 косяков камок. Отвезти к ней перстень, меха и материи был послан один из любимых карликов Петра Ермолай Мишуков[522]. Молва значительно преувеличила ценность этих, надо сказать, очень скромных подарков, и в одну из тогдашних газет-курантов сообщалось из Вены: «Здесь сказывают, что московский принц графине Туринской, которая с ним на болшом пиру в товарышестве учинена была, снурок жемчугу да запану ценою в 30 000 ефимков подарил»[523].

Самым интересным для Петра лицом на празднестве был, вероятно, принц Евгений Савойский, молодой, но уже славный полководец, недавняя победа которого над турками при Центе привела царя в такое восхищение. К сожалению, никаких подробностей о встрече этих двух замечательных людей не известно. «Следует пожалеть, — пишет по этому поводу Арнет в своей биографии принца Евгения, — что ни с той ни с другой стороны не сохранилось свидетельства о впечатлении, которое произвели эти два выдающихся человека друг на друга. Их взаимный интерес должен был быть велик. Повелителя России с его живым чувством ко всему сверхобычному мало что могло привлекать в Вене в большей степени, чем знакомство с победителем турок, славой которого был тогда полон свет. С другой стороны, для тонкого взора Евгения не могло остаться незаметным, какое сокровище гениальности таится под грубоватой внешностью царя»[524].

12 июля, на следующий день после празднества, цесарь прислал Петру в подарок драгоценный хрустальный кубок работы di Rocca, ценимый по искусной работе в 2000 гульденов, из которого оба государя пили накануне за здоровье друг друга, а также трех лошадей из императорской испанской конюшни: буланую, серую и темно-серую. «Служителю цесарскому, — записано в „Расходной книге“ посольства, — которой стекляной кубок принес, пара соболей в 14 руб.; конюшему, которой от цесаря в дарех лошеди привел, две пары соболей по 25 руб. пара, две пары по 18 руб. пара, пара соболей по 10 руб.», его помощникам — 40 золотых[525].