Петр I. Материалы для биографии. Том 2, 1697–1699

В тот же день, 30 апреля, Петр писал также в Лондон к оставшемуся там Якову Брюсу. Письмо не сохранилось, но из сохранившегося ответа Брюса можно судить о его содержании. Дела, занимавшие Петра в Англии, еще не были закончены, и окончание их было возложено на Брюса. Он должен был раздобыть сведения о размерах мачт и рей корабельных и яхтовых, о калибре мортир, из которых метали бомбы полковник Броун и Бекман, и в особенности той мортиры, из которой производилась стрельба близ «Фламстидова двора», т. е. близ дома директора Гринвичской обсерватории. «При сем доношу, — пишет Брюс, — что по приказу твоему, я в Детфорт ездил и просил капитана Гожира об размере маштов и раин карабелных и яхтовых, и он обещал табулу размерную написать всех рангов кораблей маштам и раинам, толко просил на неделю сроку. И когда бы я ведал, что изволишь в Амстрадаме недели две промешкать, и я б, что мог получить, к тебе бы, государю, прислал. Такожды спрашивал у полковника Броуна о калибре мортиров, из которого он, такожды и Бекман, бросал; и он сказал мне, что калибры у обоих мортиров ровны, по 13 дюймов, такожде и длина их ровна, по два калибра, толко что камеры разные, и хотел мне с них чертежи написать, да помешало дело королевского величества, что ехать ему приказано было в Винзор, и он хотел впредь написать чертежи тем мортирам. А тому мортиру, из которого он бросал на горе недалеко от Фламстидова двора, мера калибру 10 дуймов, а длина полтретия калибра, и ныне к тому мортиру новой станок зделан. И он хотел на сей неделе со мною туды ехать и отведывать бросать». Брюс сообщал далее, что Басроф и адмирал Рузел еще не изготовили заказанных им чертежей, и просил государя отписать, как ему быть с математиком, принятым на русскую службу перед отъездом Петра из Англии (Фергарсоном?). Математик приходил к Брюсу с жалобой на коммерсанта Стейлса, который, по-видимому, брал на себя доставку математика из Англии в Россию, но не соглашался дать ему какую-то не совсем для нас понятную запись на случай кораблекрушения или иного несчастия на море: «Прошу, государь… пожалуй, изволь отписать, как быть с математиком, которого изволил перед поездом принять, для того, что приходил он ко мне и жаловался на Стейлся, что прошает у нево такое писмо, что когда грехом карабль разобьет или потонет, или какое бесщастие случится, чтоб ему те денги после на ево порутчиках взять мошно, и он сказывает, что ему такое писмо дать невозможно, для того, что никто не хочет быть в таком случае порукою по нем». Речь шла затем о каких-то ребятках, обучаемых морскому делу: «такожды прошу, пожалуй, государь, хотя Федору Алексеевичю приказать изволь, чтоб изволил отписать к Стейлсу или к Вулфу, когда могу достать тех ребяток, которые учены морскому делу, чтоб оне их снабдили платием и денгами на проезд их». В заключение Брюс писал, что «Андрей Стейлс гораздо трусит в денгах за инструменты, которые изволил мне наказывать зделать», и в приписке передавал поклон от некоего учителя Колиона: «учитель Колион приказал отписать к тебе, государю, свой всеуниженной поклон»[223].

30 апреля, в субботу на Пасхальной неделе, был парадный обед у третьего посла П. Б. Возницына, на котором имеем право предполагать присутствие царя: «за ествы, и за питья, и за пряные зелья» к столу было уплачено амстердамским торговым людям 131 ефимок, и по значительности этой суммы можем заключать либо о многолюдстве присутствовавших, либо об изысканности стола[224]. Этот обед состоялся перед отъездом Петра из Амстердама в путешествие по Голландии.

«Из Амстердама, — читаем в „Юрнале“, — десятник ездил с Францом Яковлевичем в Логу и были в иных городех; бытности их с неделю». Судя по дальнейшим письмам, Петр 9 мая был уже опять в Амстердаме, следовательно, путешествие «с неделю» приходится на промежуток времени между 30 апреля и 9 мая. Называемая «Юрналом» Лога — это, очевидно, Loo, замок принцев Оранских, любимая резиденция Вильгельма III, «где сад расположен весьма изрядно, изобилен фонтанами и всякими цветами и плодовитыми деревьями, имеет кругом рощи дубовые и липовые, в которых напущено много оленей, лосей и иных зверей»[225]. «Изрядные полаты и сад превеликой с водяными играми, в которой король Вилим часто приезжал», — так описывается Лоо в гюйсеновской редакции «Юрнала»[226]. Но в каких других городах побывал в этот раз Петр с Лефортом, неизвестно. Потому ли, что лицо, заносившее заметки в «Юрнал», не сопровождало государя в этой поездке, или по другой какой-либо причине, в «Юрнале» за отметкой о выезде Петра в путешествие по Голландии следует пропуск, продолжающийся до 15 мая[227].

Имея во второе пребывание в Голландии более досуга, чем в первое, когда он работал над постройкой корабля, Петр мог во время поездки по голландским городам с большей свободой предаться осмотру интересовавших его предметов, и надо думать, что это путешествие отличалось проявлением присущей ему любознательности, выражавшейся в посещении фабрик, мастерских, разного рода учреждений и осмотре всяких достопримечательностей. Может быть, именно к этой неделе, а не ко времени пребывания в Гааге в конце сентября 1697 г., как это делает Схельтема, следует относить поездку Петра в Дельфт и личное знакомство его со знаменитым голландским зоологом Левенгуком, впервые применившим микроскоп к исследованиям в зоологии, если только рассказы об этом знакомстве, приводимые в сочинениях Меермана и Схельтемы, имеют какую-либо достоверность. В Дельфте, повествует Схельтема, царь осмотрел с особым интересом находившиеся здесь оружейные заводы. По-прежнему ему страшно надоедала толпа любопытных, и, чтобы избавиться от нее, он сел в яхту и отплыл на середину реки Ши, на которой расположен Дельфт, пригласив с собой Левенгука. Здесь, на яхте, Левенгук показывал Петру усовершенствованные им микроскопы и объяснял ему закон кровообращения, демонстрируя его на экземплярах рыб. Царь с большим удовольствием занимался наблюдениями в микроскоп[228].

XVIII. Деятельность посольства в Амстердаме. Наем и отправка в Россию людей и снаряжения

Весной 1698 г. в разлуке с царем и затем по его возвращении в Голландию посольство продолжало свою дипломатическую деятельность, вело постоянные сношения с Посольским приказом и частью через него, частью непосредственно получало грамоты из различных государств. Так, от цесаря была получена грамота с поздравлением по поводу таванской победы; от польского короля такая же поздравительная грамота по поводу успехов русских войск в 1697 г. под Азовом; от Карла XII Шведского грамоты с уведомлением о его совершеннолетии и о состоявшейся коронации. Документы эти посольство пересылало Петру в Англию[229]. Грамота из Венеции с ответом на извещение о военных действиях за 1697 г. докладывалась Петру, как мы уже видели, по возвращении его в Амстердам 28 апреля[230]. Продолжались сношения посольства с тайным русским агентом в Вене Стиллой, передававшим известия о распространившихся в Вене слухах из Москвы[231]. Посетителем русского посольства продолжал быть посол польского короля Христофор Бозе, представивший, наконец, послам свою аккредитивную грамоту[232]. Сделал прощальный визит послам перед своим отъездом в Москву известный уже нам Петр Павел Пальма, архиепископ Анкирский[233]. Приготовляясь сами уезжать из Голландии, послы в марте писали в Берлин, в Вену и в Варшаву к резиденту А. В. Никитину о своем предстоящем путешествии через Бранденбургские, Саксонские и Австрийские земли с просьбами о соответствующих распоряжениях этих правительств[234].

Но главным предметом деятельности посольства в Голландии была, как мы уже знаем, не дипломатия, а приобретение средств для снаряжения черноморского флота: наем персонала и покупка необходимых вещей. Как было видно из переписки Ф. А. Головина с Петром в марте, еще перед поездкой Головина в Англию посольство приводило эти дела к концу. Головина тревожил вопрос о переводе денег из Москвы[235], о чем еще в декабре 1697 г. посольство сносилось с приказом Большой казны, выписывая оттуда на предстоящие расходы сумму в 82 000 ефимков (по 50 копеек ефимок) и 40 000 золотых (по 1 рублю золотой), всего, следовательно, 81 000 рублей[236]. Эта сумма и была переведена начальником приказа Большой казны князем П. И. Прозоровским в Амстердам в 20 векселях, выданных живущими в России голландцами на своих амстердамских соотечественников, например: Данило Гартман выдал вексель на Яна Виллинга, Елисей Клюк — на Эгберта Тес-синга, Исаак Гутман — на своего сына Адольфа Гутмана и др.[237] Прозоровский перевел ту сумму, которая требовалась, но в несколько иной валюте, чем ему писали, именно: прислал векселей на 101 999 ефимков 14 алтын 4 деньги, что составляло 51 000 рублей, и на 29 999 золотых 24 алтына (30 000 рублей), всего, следовательно, как и требовалось, на 81 000 рублей[238]. Векселя эти пришли в Амстердам 24 февраля, и, получая постепенно по ним деньги, посольство имело возможность оплачивать свои обязательства по произведенным расходам: по найму, содержанию и отправке людей и по закупке и пересылке припасов. Эта деятельность посольства хорошо резюмирована в общем ее обзоре, помещенном в «Статейном списке». «И по его, великого государя, указу, — читаем мы там, — жили великие и полномочные послы в Амстрадаме, за приговором и за наймом в его, великого государя, службу началных людей и матросов, и всяких чинов людей к черноморскому флоту и за готовностию (т. е. изготовлением) и приговорами ружья и корабелных припасов и за отпусками тех иноземцев март и апрель месяцы майя по 15-ое число. И живучи в тех числах, в его, великого государя, службу многим своим прилежным радением и трудами приговорили и наняли на черноморской воинской флот к генералу и адмиралу (т. е. Лефорту) вице-адмирала (Корнелия Крюйса), шоутбейнахта (Яна фон Реза), капитанов, комендоров, порутчиков, шиперов, штюрманов, боцманов, огнестрельных мастеров, бомбардиров, подкопщиков и инженеров и к строению и деланию кораблей корабелных мастеров, плотников, рещиков, кузнецов, конопатчиков, блок-макаров, парусных мастеров, слюзных и каменных, и мостовых, и компасных мастеров, и живописцев, и моляров, и часовников, и матрозов с тысячу человек»[239].

Нанятые на русскую службу иноземцы с указанием имен «началных людей» и с обозначением сумм выданного им вперед жалованья перечислены в «Расходной книге» посольства. Они подразделяются здесь на четыре группы: во-первых, группа «Крюйсова приему», т. е. нанятая через посредство Крюйса, оказывавшего, как мы уже знаем, большие услуги посольству в найме персонала для флота. Сюда, кроме самого Крюйса и шаутбейнахта фон Реза, вошли 4 капитана: Питер фон Памбург, Симон Рокоскин, Франц Диберт, Симон Голт-Гейзен, 23 комендора, 36 поручиков, 17 штурманов, 15 подштурманов, 52 лекаря, 34 боцмана, 32 боцманамта, 15 констапелей, 344 матроса, 4 кока, 4 бутолера, 7 шлюзных и каменного дела мастеров, архитектурный мастер Юрий-Вилим Дегений, принятый в Оружейную палату, математик и инженер Ганц Шейльдорф и 37 человек мастеров «рукодельного дела»: мельники, плотники, слесаря, кузнецы, блок-макеры, зейл-макеры, конопатчики и рещики. Всего в группе Крюйса перечислены 626 человек. Другую партию составляли греки, славяне и итальянцы с капитанами Стамати Камеру, Андреем Депиором и Александром Малиной. Третья группа образовалась из англичан; в ее составе указываются майор Леонард фон-дер-Штам и с ним 57 человек огнестрельных мастеров, пушкарей, бомбардиров, мостовщиков и подкопщиков; далее огнестрельный мастер Ян Альберт Декордес с товарищи 12 человек, и особо указаны корабельный плотник Ян Ден и шлюзный мастер Джон Перри с его толмачом Класом. Наконец, четвертая группа, очень небольшая по числу: 3 бомбардира-шведа — Грундель, фон Гогерлинде и Рудольф Гершоу. Вне этих групп стоит часовых дел мастер Гарноль. Всего всем этим принятым на службу иноземцам было выдано 42 622 ефимка 15 алтын 4 деньги; при этом вице-адмиралу Крюйсу жалованья вперед за полгода 1800 ефимков; ему же подъемных — «чем ему до Москвы доехать» — 400 ефимков; двум его служителям 56 ефимков[240].

Тот же Крюйс содействовал посольству в закупке корабельных припасов и разных других предметов для черноморского флота, на что выдана была ему сумма в 6724 ефимка 8 алтын 2 деньги. В перечне предметов, им приобретенных, «Расходная книга» упоминает: 600 штук гарусов на знамена (флаги), парусное полотно, блоки разных образцов, 3 якоря железных[241]. Закупались еще, как мы знаем, для потребностей флота пилы железные, компасы, рога для пороха, дерево покгаут, картузная бумага, корка. Куплена была также огромная партия оружия: 10 000 мушкетов, 5000 фузей, 3200 багинетов (штыков), 24 палаша, мушкетоны и пистолеты. Всего через бомбардира Ивана Гумерта, который производил эти закупки, было уплачено за оружие, за ящики для его укладки, за провоз оружия до амбара, за наем амбара, за обивку кожами сундуков и работникам за укладку — 40 276 ефимков. Вместе с партией оружия Гумерт купил также некоторые инструменты, именно астролябию и «инструмент, чем изо рву землю таскают»[242].

Когда наем был закончен и покупки были сделаны, посольству предстояла задача переправить людей и вещи в Россию. 7 апреля были зафрахтованы два корабля: «Кастрикум» и «Норшибуш», с капитанами которых голландцами Тимеоном Анне-сом и Яном Рейнсом послы заключили договор о провозе на каждом корабле до Ругодива (Нарвы) по 60 человек нанятых на русскую службу людей без продовольствия. За оба корабля было договорено 1680 ефимков, причем половина этой суммы была вручена капитанам при договоре, а остальную половину они должны были получить по возвращении кораблей из Ругодива[243]. На эти корабли пришлось, однако, посадить людей больше, чем было условлено в договоре. Именно, на один из них была посажена партия из 73 человек «разных народов ремесленных и морского искусства людей» с капитанами греком Андреем Депиором, венецианцем Александром Малиной; на другом плыл капитан грек Стамати Камера с группой из 72 человек. Проезжие грамоты, выданные посольством этим капитанам, помечены 15 апреля, и тем же числом датирована грамота к новгородскому воеводе о посылке в Нарву кого-нибудь из дворян для встречи этих иноземцев и проводов их от Нарвы до Новгорода, а также о даче им подвод и кормов от Новгорода до Москвы[244]. Вероятно, вскоре после того эти два корабля отправились в путь. Еще 14 апреля посольство расплатилось «за постоялое», т. е. за наем квартир в Амстердаме двух капитанов-греков, Стамати Камера и Андрея Депиора; 16 апреля дано было 13 алтын 2 деньги толмачу Андрею Гемсу «за провоз матрозов греческих на корабль»; 16 же апреля даны кормовые деньги венецианцу Молине и 9 итальянцам «для отпуска в Нарву», и того же числа толмачу Андрею Гемсу выдано 20 ефимков за то, что он «провожал матрозов на корабль и из шинков высылал». Толпа нанятых матросов, видимо, держала себя перед отправлением в путь неспокойно, и послам пришлось отправлять голландца капитана Памбурга с пятью русскими солдатами для водворения среди них порядка: «дано за провоз солдат пяти человек — читаем в „Расходной книге“, — которые посыланы были с капитаном Памбургом для высылки матросов на два корабля и для уйму их от своевольства — 6 ефимков». Памбург вообще принимал участие в отправке двух нарвских кораблей[245].

Новая отправка нанятых иноземцев происходила 4 мая. На этот раз отпущены были из Амстердама на четырех кораблях, направлявшихся в Архангельск, люди «Крюйсова приему»: капитаны, командоры, поручики, лекари, матросы и иных чинов люди. Через Крюйса на запасы продовольствия на эти четыре корабля было выдано 6029 ефимков[246]. Эту партию поручено было провожать известному уже нам одному из дворян Лефортовой свиты, только что закончившему закупку оружия бомбардиру Ивану Гумерту[247]. К ней пристали и отправились на этих четырех кораблях еще разные довольно случайные элементы: кое-кто из посольской свиты: состоявший при посольстве серебряных дел мастер Рудольф, толмач Андрей Гемс, служитель Петра Лефорта; далее жена поступившего на службу констапелем Карпа Кена, проживавшие при посольстве в Амстердаме и получавшие от послов содержание арап Генрих Сирин и 10 человек холмогорцев[248].

Снаряжением двух кораблей в Нарву и четырех в Архангельск отправка нанятых иноземцев не кончилась. «Статейный список» говорит о девяти кораблях для перевозки нанятого персонала, из которых четыре должны были идти в Архангельск и пять в Нарву[249]. 7 мая был отпущен еще транспорт наемных людей в Нарву: 7 человек мастеров шлюзного дела, француз часовщик Иоаким Гарноль, грек матрос Антоний Данилов Францышко, отставший от нарвской партии матросов-греков[250]. Нанятым англичанам предоставлялось переправляться в Россию собственными средствами, для чего им выдавались, кроме жалованья, особые деньги «на корабли и на корм, чем доехать морем до Нарвы и до рубежа», и на проезд они снабжались проезжими грамотами. 10 мая были выданы проезжие листы до Москвы огнестрельного дела мастеру Ягану Альберту Декордесу, майору Леонарду фон-дер-Стаму с огнестрельными мастерами и бомбардирами, инженеру Ганцу Шейлдрофсу и др. С этой группой, отправлявшейся на Нарву, ехал один из волонтеров, Тихон Лукин[251]. Принятые на службу Крюйсом матросы и «началные люди должны были записываться у „ватершоута“ города Амстердама. Высшие из нанявшихся чинов, Крюйс и шаутбейнахт Рез, заключали с послами особые индивидуальные договоры. Для низших офицеров и мастеровых людей Крюйсом были предложены общие тексты договорных статей. С лиц, переправлявшихся в Россию собственными средствами, требовалось поручительство. Инженер Шейлдрофс вместо поручителей должен был отдать два сундука со своим имуществом, которые сданы были на хранение голландцу Аврааму Кинциусу»[252]. По общим договорным статьям, т. е. по контрактам, текст которых выработан был Крюйсом, русское правительство обязывалось нанимаемым на службу людям выдать жалованье за два месяца вперед в виде задатка при отъезде в Россию, затем уплачивать жалованье за 4 месяца их семьям, остающимся в Голландии, а за остальные месяцы платить им на месте службы. Для уплаты четырехмесячного жалованья в Амстердаме посольство должно было назначить особых поручителей. Таким поручителем был крупный амстердамский коммерсант Адольф Гутман, которому 5 мая было дано в вознаграждение сорок соболей в 170 рублей и две пары в 20 и в 15 рублей да детям его Аврааму и Якову три пары соболей «за его работу и радение, что он учинился порукою в даче месячного жалованья тем людем, которые поехали к Москве в его, великого государя, службу»[253].

Схельтема из современного событиям журнала «Europische Mercurius» приводит описание этого вывоза из Голландии людей и предметов московским правительством. «В то время, — пишет он, — было набрано в Голландии более 640 человек, чтобы отвезти их в Россию; это были разного рода художники, ремесленники, мастеровые; но всего больше было нанято искусных корабельных плотников. Все они были посажены 6/16(?) мая на восемь барок и отправлены в Тексель, чтобы там пересадить их на московские корабли, готовые к отплытию в Архангельск. Собрались большие толпы народа, чтобы проститься с отъезжающими и проводить их; много было здесь также и просто любопытных, почему и не обошлось без некоторых неприятных эпизодов. Кроме голландцев, среди уезжавших в Россию были лица и других национальностей, и в числе их много французов, бежавших с родины вследствие религиозных распрей и отправлявшихся в Москву. Многие из местных голландцев с грустью смотрели на отъезд на чужбину столь значительного числа сведущих и полезных людей, а также на вывоз такого большого числа моделей разных машин — мельничных, ткацких, прядильных и других»[254].

На четырех кораблях, направлявшихся в Архангельск, были отпущены также и грузы: корабельные припасы и разного рода предметы, приобретенные посольством для черноморского флота и для снаряжения русских военных сил; вещи, купленные лично для Петра, а также вещи, купленные послами на свой обиход. 28 апреля послы отправляли в Гаагу к Генеральным штатам состоявшего при посольстве капитана Андрея ван-дер-Гульста с ходатайством перед Штатами о разрешении вывезти все эти предметы без уплаты причитавшихся голландской казне пошлин; разрешение и было дано, причем вывозимому имуществу был составлен перечень, приводимый «Статейным списком»[255]. Тут обозначены: «260 ящиков с ружьем; 48 кип парусного полотна; 8 кип бумаги картузной; 1 кипа рыбьих усов; 1 ящик с пилами железными; 2 ящика, а в них компасы; 2 ящика, а в них пистолеты; 2 ящика, а в них роги и всякая корабельная мелочь; 6 ящиков, а в них гарусы; 14 бочек разной всякой мелочи; 8 сундуков с плотничьими инструментами; 6 ящиков с кругами, которые в блоки кладут; 2 ящика, а в них каркадил, да рыба свертфиш; 2000 фунтов корки; 2577 блоков разных; 3 якоря болших; 200[256] штук дерева пок-гоута; 200 ж штук дерева есейнова; 13 ящиков с разною рухлядью; 7 ящиков со всякою мелочью[257]; 800 мраморных камней»[258]. Эти вещи отправлялись под клеймом П. М., т. е. Петра Михайлова — государя.

Вместе с крокодилом и рыбою шверт-фиш (меч-рыба) отправлены были с архангельским транспортом под надзором Ивана Гумерта и другие редкости: купленные в Голландии попугаи и мартышки, о которых в «Расходной книге» посольства под 4 мая читаем: «ему ж, Ивану (Гумерту), по указу великого государя и по приказу великих и полномочных послов дано на дорогу на корм попугаев и мартышек на яблоки и на орехи, купленные про его, великого государя, обиход, 10 ефимков»[259]. Эти покупки крокодила, диковинной рыбы, редких птиц и обезьян, а также препаратов морских животных и растений «в скляницах» свидетельствуют о значительном интересе, который был у Петра к естествознанию, по крайней мере, к тем явлениям в области естествознания, которые возбуждали удивление, к фауне и флоре чужих стран. Вероятно, зная об этом интересе царя к естественно-историческим коллекциям, некий голландец поднес ему «две доски мух», т. е. две доски с наколотыми на них экземплярами насекомых, за что получил высокое вознаграждение — четыре пары соболей: пару в 30 рублей и три пары по 10 рублей[260]. В указанных перечнем ящиках «с разной рухлядью» и «со всякой мелочью» были уложены разные другие вещи, приобретенные царем за границей, вероятно, та фарфоровая посуда, которая при отъезде Петра в Англию вместе с естественнонаучной коллекцией была перевезена с Ост-Индского двора на посольский двор в гостиницу «Дулен» и здесь хранилась, далее книги, модели и разного рода инструменты. Уцелела отдельная роспись вещей, привезенных царем из Лондона и также переданных Ивану Гумерту для отправки в Архангельск. Здесь перечислены «большой сундук с книгами и с инструментами; 4 сундука с мадеями (т. е. моделями); ящик со стеклами; сундук с снастьми; сундук с мортирами; квадрант медной с подсошками; линея, что мадели чертят»[261]. Среди инструментов, купленных в Голландии, упоминаются «инструмент, чем изо рву землю таскают», «тележка с точилом, что всякие снасти точат», «трубы железные, деланные к пилованью про его, великого государя, обиход», «доски резанные на огнестрельные вещи», «огнестрельные станки» Швертнера, брандспойты, купленные Виниусом, даже какой-то «философской инструмент антлий», купленный у Петра Посникова, которого «Расходная книга» по этому случаю называет «врачефилософом», стоивший весьма значительную сумму — 200 ефимков[262].

Беспошлинным транспортом в Архангельск воспользовались также послы, отправившие свои покупки вместе с казенными грузами и вещами про личный обиход государя. Вещи эти были обозначены их клеймами. Ф. Я. Лефорт под клеймом S. F. L. отправлял 16 сундуков с посудой, 7 сундуков с рухлядью, 4 бочки сухарей (печенья?), 1 бочку с сырами, 1 бочку с ружьем, 8 бочек питья, 6 ящиков. Ф. А. Головин под клеймом F. A. H. посылал 31 ящик и сундук. Третий посол П. Б. Возницын под клеймом P. B. W. — сундук большой, 3 ящика деревянных, сундучок малый, особо пищаль, 4 бочки питья да 2 ящика[263]. «Расходная книга» содержит несколько деталей относительно отправки вещей третьего посла: апреля 19 «за увязку сундуков, и за рогожи, и за веревки третьего великого посла, которые сундуки отпускает к Москве — 2 ефимка 10 алтын пакарю (?) Питерсу Тиру; да про его ж обиход, третьего посла, на обивку сундуков на покупку, на гвоздье, 8 алтын»; апреля 22: «за два сундука, в которых отпускается к Москве постеля третьего великого посла, за увязку, и за холст, и за веревки 4 ефимка 14 алтын 4 деньги пакарю Питерсу Тиру»[264]; «апреля 26 дано третьего великого посла за провоз рухляди до корабля ефимок»[265].

Четыре корабля, направившиеся в Архангельск, прибыли туда через месяц, 3 июня, и об их прибытии сообщал послам Иван Гумерт письмом от 6 июня, полученным послами в Вене 15 июля. «Ваше превосходительство, — писал Гумерт, — понеже мы, благодаря Бога, счастливо к городу Архангелскому пришли со всеми четырмя кораблями, как с людми, так и со всеми вещами, и того ради не мог оставити вашему превосходителству сими малыми строками объявить. Зде надеюсь я в восемь дней изготовитца к Вологде ехат с людми и со всем обиходом. Якоже аз Богом свидетелствовати могу, что своих возможных трудов в сем деле не щежу. Надеюся в последних числах августа на Вологде быть. Прошу ваше превосходителство, что есьли мне некоторые вещи наперед к Москве или на Воронеж посылать, чтоб мне заранее указ прислан был, а имянно: парусное полотно возможно и на телегах летним путем везть. И того ради ожидаю токмо милости от вашего превосходителства, чтоб, естьли прилучитца, в сем его царского величества удоволствование учинити могу, чтоб мне заранее о том указано было, потому что никакого писменного указу не имею и почитай, что не знаю, как мне поступать с людми, яко же с капитанами и с иными офицерами и матрозами. Довольно же мучусь с ними. Бог помоги токмо, чтоб мне их к Вологде привесть; однако ж и в том не скучаю, токмо бы ведал, в чем могу началство или государя своего удоволствовать. При сем вручаюся в вашу милость и пребываю вашего превосходителства покорности послушнейший раб Иван Гумерт. От города Архангелского июня в 6 д. 1698-го. По написании сего (Post-scriptum). Люди вашего превосходителства все здоровы; токмо один колмогорец, которой уже из Амстрадама болен поехал, под Теселем умер и погребен»[266].

Производя наем людей и делая закупки в Голландии, послы руководили подобного же рода операциями и в других местах и вели по ним переписку. Так, они переписывались с дворянином Ильей Кобертом, командированным в январе 1698 г. в Любек для заказа там 22 пушек. Коберт с успехом выполнил возложенное на него поручение, и послы 3 мая писали ему, чтобы он изготовленные пушки отправил через Нарву в Новгород, а сам возвращался бы к посольству в Вену или присоединился бы к послам на пути[267].

Заказ 288 пушек в Швеции и наем там же штурманов, боцманов и матросов был поручен послами новгородскому воеводе П. М. Апраксину; об этом заказе послы переписывались также со шведским канцлером Оксенстиерной, известившим послов о содействии шведского правительства. Кроме того, П. М. Апраксину предписывалось принять пушки, которые будут присланы Кобертом из Любека, и отправить их к Москве, а также принять и отпустить в Москву едущих через Нарву иноземцев, нанятых посольством. Заказ был воеводой сделан, но нанять в Швеции штурманов и матросов посланному от него туда дворянину И. Татищеву не удалось, так как ругодивский (нарвский) генерал отказал в разрешении производить такой наем, и Татищев вернулся в Новгород с пустыми руками[268]. К русскому резиденту в Варшаве А. В. Никитину послы писали о найме мастеров железного дела в Саксонской земле по ходатайству Виниуса[269]. В Берлине, как мы уже знаем, несколько русских молодых людей были оставлены для обучения бомбардирскому делу; сведения об их успехах от заведовавшего их обучением офицера были присланы послам и ими переправлены «в Лондон» (Петру)[270].

XIX. Печальные вести в Амстердаме: мятежнический приход стрельцов в Москву. Намерение цесаря заключить мир с турками

Нерадостные вести ожидали Петра в Амстердаме по возвращении его из поездки с Лефортом по голландским городам. Пришли известия о мятежническом поведении стрельцов-дезертиров в Москве. Эпизод вкратце заключался в следующем. Еще осенью 1697 г. был отдан приказ о передвижении четырех стрелецких полков: Чубарова, Колзакова, Черного и Гундертмарка, проживших зиму 1696/97 г. в Азове, на литовскую границу в войска князя М. Г. Ромодановского, причем, как доносил Петру от 17 сентября Т. Н. Стрешнев, полкам этим было предписано идти ускоренным маршем, нигде не мешкая[271]. Приказание было исполнено четырьмя полками с большой неохотой; все же они пришли на литовскую границу и были поставлены в Великих Луках. Едва ли вообще в стрелецких полках чувствовалась какая-нибудь симпатия к Петру и его военным затеям; но на долю этих четырех полков на самом деле выпала особенно тяжелая служба, вызывавшая их недовольство. Ранее они стояли в Москве. В 1696 г. они совершили поход под Азов, участвовали в его покорении и затем больше года стояли гарнизоном на этой отдаленной и глухой окраине. К осени 1697 г. они могли рассчитывать на заслуженный отдых, на возвращение в Москву, на давно покинутые уютные и спокойные квартиры, и вдруг приходит приказ идти не в Москву, а опять на окраину, не на квартиры, а опять в поход. К несчастью, еще войска корпуса князя М. Г. Ромодановского, хотя им и не пришлось вести никаких боевых действий, сильно страдали от недостатка продовольствия, «от хлебной дорогови»[272]. В стрелецких полках, переведенных из Азова в Великие Луки, началось брожение. В марте 1698 г. 175 человек из названных четырех полков: Чубарова, Колзакова, Черного и Гундертмарка, и из пятого, «сборного полка Головнина», назначенного к отправке из Великих Лук в Брянск, бежали в Москву. Здесь «беглецы» говорили, что ушли со службы от бескормицы, волновались слухами, что бояре, и главным образом ненавистный стрельцам Т. Н. Стрешнев, хотят задушить царевича, держали себя неспокойно и вошли, как раскрылось впоследствии, в тайные сношения и с Девичьим монастырем, где томилась царевна Софья, и с «верхом», где жили в заключении царевны. Стрелецким приказом велено было беглецам вернуться в свои полки и дан был срок — 3 апреля. Но в этот день они под руководством игравшего роль главаря стрельца Василия Тумы обступили двор начальника Стрелецкого приказа боярина князя И. Б. Троекурова с криками и с требованием, чтобы князь их выслушал. Троекуров велел им выбрать четырех уполномоченных, которые ему от имени своих товарищей объявили, что на службу по распутице до просухи не пойдут, и стали жаловаться на тягость службы. Князь И. Б. Троекуров прервал их жалобы и вновь строго приказал немедленно же отправиться в полки. Уполномоченные вновь и еще более резко повторили, что не пойдут. Тогда Троекуров велел бывшим при нем стрелецким полковникам Кошелеву и Козину задержать их и отвести в Стрелецкий приказ. Но едва арестованные уполномоченные показались под караулом из ворот троекуровского дома, как толпа стрельцов, стоявшая у ворот, набросилась на полковников, отбила арестованных у караула и отвела их в стрелецкие слободы. Два стрельца из тех же беглецов, Чурин и Наумов, пьяные ворвались в Стрелецкий приказ и, подойдя к судейскому столу, говорили «невежливо», что-де присланы они от своей братьи-стрельцов объявить, что до просухи на службу не пойдут. Их схватили и посадили в железа, но одному из них удалось послать в слободу стрелецкого сына подбивать стрельцов идти сейчас же в Кремль.

В правительственных кругах происшествие вызвало тревогу, преувеличенную еще одним обстоятельством, которое само по себе уже немало тревожило и народ, и правительство в Москве. От Петра уже четыре почты не было никаких известий. «Государь наш залетел на чужую сторону, — говорили в народе, — неведомо жив, неведомо мертв». 3 апреля после происшествия у дома Троекурова князь Ф. Ю. Ромодановский немедленно послал за Гордоном. «После того как он рассказал мне, — пишет последний, хорошо передавая настроение правителей, со значительным преувеличением обо всех обстоятельствах, — я высказал мнение, что ввиду слабости этой партии и ввиду того, что у нее нет никакого предводителя, не следует так серьезно смотреть на дело и ожидать от него такой опасности. Все же я поехал на Бутырки (где стоял Гордонов полк), чтобы быть готовым на всякий случай, если бы возник какой-либо беспорядок или бунт. Я приказал точно проверить, все ли солдаты дома, и, когда оказалось, что все они на месте, кроме тех, которые находились на карауле, я прилег отдохнуть, так как было уже поздно. Перед тем я известил обо всем Алексея Семеновича (Шеина) и князя Федора Юрьевича (Ромодановского). 4 апреля с рассветом я послал осведомиться, как обстоит дело в городе и в особенности в стрелецких приказных избах. Получив известие, что все спокойно, я отправился к генералиссимусу Алексею Семеновичу и к князю Федору Юрьевичу, которые присутствовали на заседании в царском дворце. Князя Федора Юрьевича и всех, кто были при нем, я нашел в большой тревоге перед надвигающейся опасностью, размер которой я старался уменьшить. Но некоторые люди, — прибавляет далее Гордон свое объяснение тревоги, охватившей правительство, — которые по природе склонны преувеличивать опасность, в подобных случаях имеют еще другое побуждение, состоящее в том, что они преувеличивают обстоятельства подобного рода, чтобы тем более выставить свои заслуги и ревность в успокоении, подавлении и победе над трудностями и получить за то тем больший почет и признание заслуг»[273]. Гордон едва ли был прав в этом объяснении; для него, вероятно, осталось скрытым, что главная причина овладевшей правительством паники заключалась в отсутствии известий о Петре, в закрадывавшейся в головы мысли о том, что он погиб за границей.

Эпизод с мятежными стрельцами к вечеру 4 апреля был улажен. В стрелецкие слободы было послано несколько сот солдат Семеновского полка, которые при содействии посадских заставили мятежников исполнить приказ властей. Дело не обошлось без сопротивления. Двое стрельцов отбивались ножами и «кричали ясаком», т. е. призывали к бунту. Один из них был так избит посадскими людьми, что вскоре умер, другого бояре приговорили сослать в Даурские остроги. Были допрошены с пыткой буянившие в Стрелецком приказе стрельцы Чурин и Наумов и также приговорены к ссылке в Сибирь[274].

О происшествии было сообщено Петру несколькими лицами; между прочим, писали ему об этом князь И. Б. Троекуров, Гордон[275] и князь Ф. Ю. Ромодановский. Сохранилось только письмо последнего от 8 апреля, в котором часть, содержащая описание события, сделана была князем вопреки обыкновению собственноручно. «Извесно тебе, господине, буди, — писал Ромодановский, — которые стрелецкие 5 полкоф были на Луках Великих с князь Михайлом Рамодановским, и из тех полкоф побежали в розных числех и явились многие на Москве в Стрелецком приказе в розных же числех 40 человек и били челом винами своими о побеге своем и побежали де ани от таго, что хлеб дорок. И князь Иван Барисовичь в Стрелецком приказе сказал стрелцам указ, чтоб ане по прежнему государеву указу в те полки шли. И они сказали князь Ивану Борисовичю, что итить готовы и выдал бы стрелцам на те месяцы, на которые не дано стрелцам хлеба, денгами. И им на те месецы и выдали денгами. [И] после таво показали стрелцы упрямство и дурость перед князем Иваном Барисовичем и с Москвы итить не хате-ли до прасу[хи], а такую дурость и невежества перед ним [объявили и в том подлинно хател писать к милости вашей сам князь Иван Барисовичь… Прислал ка мне князь Иван Барисовичь с ведамастью [ап]реля против четвертава числа часа в оддачу [часов дневных, что] хотят стрелцы итить в горат и бить в кала[кола] у церквей. И я по тем вестям велел тотчас [полк]и собрать Преображенский и Семенофский и Лафертаф и, собраф, для опасения послал полуполковника князь Никиту Репнина в Кремль, а с ним послано солдат с семсот человек с ружьем во фсякой гатовности. А Чамарса с треме ротами Семенофскими велел абнять у всево Белава горада вората все. И после таво ат стрелцов ничево слуху никакова не бывала. А как ани невежьством гаварили, и на зафтрея князь Иван Борисовичь собрал бояр (т. е. Боярскую думу) и бояром стрелецкай прихот к Москве и их невежества бояром (так!) даносил. И бояре усоветывали в сиденье и послали по меня и говарили мне, чтоб послать мне для высылки стерльцоф на службу полковника с солдаты. И я с совету их послал Ивана Чамарса с солдаты, а с ним послал солдат с шесьсот человек и велел сказать стрелцом государев указ, чтоб ани шли на службу у Тр…цы по прежнему государеву указу, где хто в каторых полкех был. И стрелцы сказали ему, Чамарсу, что мы иттить на службу гатовы; и пошли на зафтрея, каторые были на Луках Вели[ких] — те на Луки, а иные в Торопец, а пятого зборного полку во Брянск. А для розыску и наказанья взяты в Стрелецкай приказ ис тех стрелцоф три человека, да четвертой стрелецкай сын. А у высылки были тут же с Чаморсам Стремяннова полку Михайла Феоктистоф с товары-щи с пол[то]раста человек. А как стрелцы пашли на службу, и без них милостию Божию все смирно»[276].

Царь получил письмо Ромодановского и, вероятно, также и других, писавших ему о мятеже, 8 мая. «Min Her Kenich, — отвечает он, — писмо ваше, государское, апреля 8 д. писанное, я принелъ мая 8 i выразумѣѳъ, за милость вашу благодарсътвую i въпреть прошу, дабы не былъ оставъленъ. Покупъки въсѣ i наемныхъ людей отпустили къ Городу, i сами поедемъ на сей недели въ четве[р]къ [в] Вѣну. Пожалуй, сдѣлай то, о чемъ тебѣ станетъ говорить Тиханъ Никитичъ, для бога Piter. Iзъ Амстердама, мая въ 9 д. 1698». Дальше в том же письме Петр касается мятежа стрельцов, и касается с горечью и досадой. Но он негодует не столько по поводу самого происшествия, что видно из того, что письмо его начинается с совсем других предметов, сколько на растерянность правительства, которое не начало настоящего расследования о мятеже, «розыска», и предалось мысли о гибели государя за границей, так как давно не было от него писем. Ведь если бы что-либо подобное случилось, весть о смерти царя долетела бы до Москвы скорее почты. «Въ томъ же писмѣ, — пишет Петр, — объявлено бунтъ от сътрелцоѳъ, i что вашимъ правителствомъ i служъбою салдатъ усмиренъ. Зело радуемся; только зело мънѣ печално и дасадно на тебя, для чего ты сего дѣла въ розыскъ не въступилъ. Бохъ тебя судитъ! Не такъ была говорено на загородномъ дворе въ сенехъ. Для чего i Аѳътамона възялъ, что не дъля етово? А буде думаете, что мы пропали (для того, что почьты задержались), i для того баясь, i въ дѣла не въступаешь: воiстинно, скоряя бы почьты вѣсть была; толко, слава Богу, ни единъ ч[еловек] не умеръ; въсѣ живы. Я не знаю, откуды на васъ такой страхъ бабей! Мала ль жи[в]етъ, что почьты проподаютъ; а се въ ту пору была половодь. Некали ничего дѣлать с такою трусостью! Пожалуй, не осердись: воiстинно отъ болезни серца писал»[277]. Возможность какого-либо возмущения стрельцов Петр, как оказывается из этого письма, предвидел перед отъездом за границу и беседовал об этом с князем Ромодановским, приказывая ему в случае такого возмущения произвести следствие, в котором ему помощником должен был быть А. М. Головин. Не высказывая пока этого, Петр, конечно, мог догадываться, куда могли привести нити такого следствия и, вероятно, Девичий монастырь вспоминался ему не раз при чтении известий из Москвы о стрелецком возмущении.

Другая неприятная весть, ожидавшая Петра в Амстердаме, относилась к международным делам: союзу против турок, которым так дорожил Петр и об укреплении которого он так старался, грозил распад. Признаки этой надвигавшейся беды заметны стали царю ранее. Еще 13 апреля отмечен в «Статейном списке» визит к послам цесарского дворянина барона Пареса, который «в приватном разговоре» сказал послам, что цесарское величество склоняется к миру с турками[278]. По свидетельству чрезвычайного цесарского посла в Лондоне графа Ауэрсперга, Петр, расставаясь с королем Вильгельмом, был уже осведомлен о его посредничестве между царем и Турцией. Эти тревожные вести стали находить себе затем полное подтверждение. 5 мая в Амстердаме посетил послов Христофор Бозе и сказал, что им получено от короля Августа II повеление объявить секретно послам, что цесарь и «Речь Посполитая Венецийская», находя выгодными сделанные турками мирные предложения, хотят заключить с ними мир, причем посредником выступает король Английский[279].

10 мая Бозе вновь сделал визит послам и на этот раз сообщил более подробные сведения о готовящемся распаде союза. На вопросы послов о подробностях он сказал, что султаном действительно сделано предложение о мире цесарю и Венеции; что король Английский, который еще четыре года тому назад выступал с посредничеством между турками и союзом, но безрезультатно, теперь вновь и с успехом взял на себя посредничество и, получив от своего посланника в Константинополе лорда Пэджета условия мирного договора, переданные ему в феврале 1698 г. великим визирем, переслал эти условия цесарю с месяц тому назад. На вопрос послов о содержании этих условий и не уступает ли, в частности, султан цесарю Темешвара и Белграда, — последний вопрос показывает, как внимательно и подробно следила за австро-турецкими отношениями русская дипломатия, — Бозе ответил, что условия заключаются в том, что султан уступает цесарю и Венеции завоеванные ими места. Спор идет только о Седмиградской земле. Турки желают посадить в ней прежнего ее князя Абаффия и чтобы ему по-прежнему быть вассалом обоих государей — и цесаря, и султана — и платить ежегодно каждому из них по 80 000 золотых; но цесарь относительно такого условия еще колеблется: ему важно держать Седмиградию в своих руках, чтобы оттуда сдерживать постоянно бунтующих венгерцев. Польше султан обещает отдать Каменец-Подольский, предварительно его разрушив. Польский король, однако, на такие условия не склоняется, потому что предпринял против турок большие военные приготовления. Король желал бы знать о намерениях царя. Послы, заявив, что «царскому величеству зело удивительно», как это цесарь после столь многих побед хочет заключать мир, не получив совершенного удовлетворения и не утвердив за собой завоеванных мест, уверили затем Бозе, что царь твердо намерен свою дружбу и любовь с королем продолжать и пребывать с ним в неизменном содружестве и союзе. Бозе объяснил послам и причину, побуждающую цесаря мириться: это предстоящая борьба с Францией за испанское наследство. Потому-то король Английский и Голландские Штаты всячески стараются помирить цесаря с турками; они желают, чтобы у цесаря для борьбы с французским королем были развязаны руки. Он, Бозе, отправляется по приказанию своего короля в Англию говорить Вильгельму III, что он как посредник действует неправильно, «не по пристойности», приглашая к миру не всех союзников и сообщая турецкие условия только одному цесарю, вследствие чего есть опасение, что цесарский двор в мирных переговорах будет только одному себе «искать прибытка и пользы, а о союзниках никакого попечения иметь не будет». Ответ английского короля он обещается по возвращении из Англии сообщить послам. В конце беседы Бозе предложил послам вопрос: если, от чего Боже сохрани, цесарь паче чаяния заключит особливый мир с турками, нельзя ли будет царю вместе с королем Августом одним продолжать войну, приняв во внимание, что у короля для этого приготовлены не только польские и литовские силы, но и войска его наследственных саксонских земель? Послы ответили, что они вскоре отправляются в Вену к цесарю и будут всеми мерами стараться, чтобы тот мир «препять» и чтобы цесаря до такого мира не допустить, и просят и короля польского велеть своему уполномоченному в Вене оказывать им, послам, поддержку в этом деле. О результатах, добрых или худых, послы поставят польского короля в известность и договорятся с ним при личном свидании на обратном пути из Вены в Россию; но, во всяком случае, как бы дело ни кончилось, его царское величество обнадеживает брата своего, короля, что от него не отступит. Государь желает, чтобы и король, со своей стороны, пребывал с ним в крепком союзе и содружестве. Тогда, если бы прочие союзники их неправедно и покинули, однако же им обоим, великим государям, «в союзе их правом Бог помогати будет. В заключение послы спросили Бозе, нет ли у него таких сведений: не хочет ли цесарь помириться тайно от своих союзников? Посол на это ответил, что такого подлинного известия у него нет, но при этом прибавил, что „если турок уступит цесарю Седмиградскую землю во владение одному, то, конечно, цесарь и суток не будет мешкать и тот мир примет“. На этом беседа кончилась»[280].

11 мая были окончательно приняты на русскую службу Корнелий Крюйс с чином вице-адмирала, которого он так желал, Ян фон Рез с чином шаутбейнахта (контр-адмирала) и другие начальные люди голландцы; «хотели ехать, — добавляет „Статейный список“, — к Москве чрез Архангельской город по отъезде великих и полномочных послов из Амстрадама»[281]. В «Расходной книге» посольства читаем под 14 мая запись о выдаче трех золотых «нотариусу Гендрику Оутхерсу, при котором принятой великого государя в службу шутбенахт Ян фон Рейс присягу чинил»[282].

ХХ. Поездка в Саардам. Новые известия о предстоящем мире с турками

Невеселые мысли, внушенные, надо полагать, Петру событиями в Москве и вестями о распаде союза против турок, не мешали ему 11 мая в последний раз перед отъездом заглянуть в любимый Саардам и провести там этот день. Известие об этой поездке записано у Ноомена. «11 числа, — читаем в „Записках“ последнего, — приехал на своей буер-яхте из Амстердама сюда его царское величество с князем Сибирским (вероятно, с Ф. А. Головиным, носившим титул наместника Сибирского) и с маленькой свитой. Они отправились в дом Корнелиса Михаильса Кальфа и поехали с ним на его буере вверх по Зану до дома Мейндерта Арентсона, где их угостили. Царь зашел и в дом Класса Арентсона и пил там чай. Ему очень хотелось видеть, как мелют табак; поэтому Класс Арентсон и его сын Арент Блум повезли его и князя Сибирского на своем ботике по Зану к дому Дирка Янсона, откуда они самой близкой дорогой через поле отправились на мельницу; здесь они оба очень внимательно смотрели, как мололи стебельки табаку. Потом великий князь пожелал видеть, как приготовляется нюхательный табак, и они пошли на мельницу Класа Симонсона Рейнтье. Царь не захотел идти по Герренвегу, где собралось много народа, желавшего его видеть: поэтому они шли полем, пока это было возможно, затем сели в ботик и доехали на нем до мельницы. Там великий князь и князь Сибирский смотрели с большим удовольствием, как мололи дорогой нюхательный табак». Заметим, что этот особый интерес к обработке табака, проявленный Петром в последнюю поездку в Саардам, вероятно, был вызван недавним заключением табачного договора с Кармартеном. «Чтобы избежать взоров любопытных, — продолжает Ноомен, — они поехали отсюда на ботике прямо до западного конца Земанспода и прибыли туда, когда уже стемнело. Великий князь и князь Сибирский вошли в дом Корнелиса Михаильса Кальфа и оставались здесь до 11 часов вечера; свита же не знала, где они находятся, но на ночь они вернулись в квартиру свиты».

Схельтема, передавая в общих чертах рассказ Ноомена, сообщает нам даже подробности разговора, веденного царем вечером этого дня в доме Корнелиса Кальфа: «С особым удовольствием разговаривал он о Заандаме и с большой похвалой отзывался о жителях его, говоря, что в искусстве постройки торговых судов он ставит заандамцев выше англичан; он удивлялся той необыкновенной быстроте, с которой они строят и оснащивают свои суда; хвалил их образцовый порядок и целесообразность в их учреждениях, высокое качество их работы, а также их громадные запасы леса и обилие всякого рода машин». В подробностях этого разговора слишком уже много похвал по адресу саардамцев, чтобы не видеть в них скорее чувства местного патриотизма самого ли Схельтемы, привязанного симпатиями к своему маленькому городу и гордившегося им, или его источника, настроенного также патриотически, чем подлинных слов царя.

Петр переночевал в квартире проживавших в Саардаме и работавших там русских и на следующий день, однако не без препятствий, вернулся в Амстердам. «12 мая, — продолжает свой рассказ Ноомен, — царь хотел уехать, но это ему удалось не сразу. Заметив, что на улице собралась большая толпа, желавшая его увидеть, он не выходил из квартиры, а любопытные стояли на улице с утра до самого обеда. Наконец, они устали, им надоело так долго напрасно ждать, и каждый пошел восвояси. Заметив это, он пошел по опустевшей улице вместе с князем Сибирским и некоторыми из своих людей к буер-яхте и уехал в Амстердам»[283].

При последнем свидании и разговоре с польским посланником Христофором Бозе послы не могли получить от него никаких документов, никакой «подлинной ведомости» об открывавшихся мирных переговорах цесаря с турками. 12 мая такие документы были в их руках; они были присланы варшавским резидентом А. В. Никитиным, который писал послам, что к нему приезжал цесарский посланник в Варшаве, «облегат», и передал ему копию с грамоты цесаря Петру: подлинная грамота отправлена в Москву. В этой грамоте цесарь доводил до сведения своего союзника о мирных предложениях султана, сделанных чрез английского короля, просил царя назначить со своей стороны комиссаров для ведения мирных переговоров. Посланник уверял А. В. Никитина, что, хотя в турецком предложении и в грамоте английского короля к цесарю о стороне великого государя и не упомянуто, однако же цесарь без «обсылки» с союзниками в договоры вступать не будет, поэтому теперь и извещает государя о начавшихся переговорах. Он, «облегат», думает, что, если турки уступят цесарю Белград или разорят его до основания и если царь удовольствуется приобретенным в войну от турок, мир может быть заключен, и упускать случая к его заключению, если только мир оказывается для цесаря и царя безубыточен, не следует. «Облегат» сообщил далее, что извещение о начавшихся переговорах сделано было цесарем и Польше, но заметил при этом, что из-за поляков, которые не склонны к миру, цесарь мирных переговоров не бросит, если только царь на них согласится. Одновременно с копией грамоты императора к царю «облегат» передал Никитину еще шесть документов, а именно копии с листа великого визиря к английскому королю, с письма короля Английского к цесарю, с основных статей мирного договора, предложенных турками, с грамоты Голландских Штатов к цесарю о посредничестве, с письма австрийского министра графа Кинского к английскому послу в Константинополе лорду Пэджету[284] и с письма Пэджета к королю. Таким образом, цесарский двор не скрывал своих намерений и начавшихся переговоров от союзников: и Россия и Польша были о них уведомлены. Никитин переслал эти документы в Амстердам, за исключением последнего, написанного на итальянском языке, который он отправил в Москву в Посольский приказ, так как при нем не было лица, знающего итальянский язык; с остальных документов были отправлены в Посольский приказ списки. В тот же день, 12 мая, когда присланные Никитиным бумаги были получены посольством, их перевели с латинского языка, на котором они были написаны, и немедленно доложили государю. Петр остался чрезвычайно доволен деятельностью Никитина, сумевшего добыть интересовавшие царя документы, и приказал выдать ему в награду 500 золотых. 13 мая послы, уведомляя резидента о получении присланных им бумаг, сообщали ему: «Те вышепомянутые твои писма донесены того ж часа, за которые и за все твое радение и службу милостиво похвален». Послы выговаривали ему только, зачем он переслал в Москву копию на итальянском языке с письма английского посла в Константинополе к королю. «И ты впредь, — замечали послы, — всякие нужные писма, на котором языке ни есть, присылай к нам, потому что нам нуждняе московского надобно». Третий посол особым письмом уведомил Никитина о пожаловании ему 500 золотых, и в тот же день в Москву в Посольский приказ послы писали «указом великого государя» о высылке Никитину этих денег[285].

XXI. Переписка с Москвой

К 13 мая царем среди пришедшей московской почты были получены, между прочим, письма от А. С. Шеина и Виниуса от 15 апреля. Оба письма — ответы на полученные царские письма из Дептфорда от 4 марта, и в обоих слышны отголоски тревоги, пережитой в Москве вследствие четырехнедельного перерыва в известиях от царя. «Писмо милости твоей, — обращается к Петру Шеин, — писанное из Детфорта 4-го марта, до меня дошло апреля в 11 день, зело нас обрадовало, что уже несколко почт от милости твоей писма не было». Шеин сообщает царю ход дела о постройке гавани при устье реки Миуса. По поводу напоминания в письме Петра, чтобы ему «не ложну быть о гаване», Шеин вновь свидетельствует, что рад с усердием исполнять царскую волю, обо всем в прежних письмах царю уже писал и переслал ему чертежи и записки инженера барона (Боргсдорфа). Барон сильно болен; теперь, впрочем, ему стало немного полегче, и он собирается в путь; он очень просит о шлюзных и прочих мастерах. Венецианец корабельный капитан Матвей Симунт брался почистить мели и пески в устье Миуса и подробно говорил о том с ним, Шеиным, и с инженерами; он находится теперь у А. П. Протасьева, а последний не хочет его отдать, ссылаясь на именной указ, что этому капитану велено обучать учеников «науке морского хода». Шеин просит Петра прислать шлюзных мастеров из-за границы, а если не собирается прислать, то велеть Протасьеву отдать упомянутого капитана: уже очень он полюбился барону. В заключение Шеин уведомлял Петра — об этом Петр, вероятно, беспокоился, — что бранденбургским бомбардирам жалованье по указу выдано и впредь будет выдаваться[286].

Письмо Виниуса еще более отражало пережитую тревогу. Из всех членов московского правительства Виниус особенно приуныл и растерялся, не получая от Петра писем. Он настолько был уверен в гибели царя, что с почтой писал уже не к нему, а к Лефорту. Наконец, 11 апреля он получил два царских письма из Дептфорда от 1 и от 4 марта. «Истинно, мой господине, — пишет он Петру от 15 апреля, — как по мрачной погоде солнце, по долгой суши дождь, по долгом посте яди, по болезни здравие егда наследует, а человека обвеселяет, тако и писаниа ваша, господская, нас всех обрадовали, понеже четыре недели ваших не было, а и посолских две недели не было ж». Виниус просит на будущее время принять некоторые технические меры при отправлении почты: обозначать номера на больших пакетах, чтобы знать, все ли пакеты получены. Одного пакета он недосчитывается, возможно, что пропал в Риге. Далее следуют московские известия о погоде в Москве, о пожарах, о суровости табачного головы Орленка и его уполномоченных: «Здесь, государь, грех ради наших, по се число уже три недели морозы ночные великие, а днем от солнца тепло, снег с поль согнало, поля оголились, зело опасно хлебу недород; обаче молим милостивого своего небесного отца да избавит нас всещедро от всякого зла. А и Вулканус по часту здесь бродит, уже трижды был в соседстве моем, и в прошлой неделе, естьли б не ветр противной, быть было и мне от него пограблену. В прошлой почте дерзнул есть напомянуть о табачном деле Орленкове: поступает зело сурово, а ево посланные еще злее, и просит он чево ему в указе великого государя не писано. Пожалуй, мой милостивой, не прогневись, что тем господство ваше отяготил; ей, ей, писал есмь истину с жалостию сердечною безо всякого своего пристрастия; однако же предаются в рассуждение старших». Письмо заканчивается обычным для писем Виниуса припевом о железных мастерах: просит, чтобы послы написали о них в Варшаву к резиденту А. В. Никитину, который может достать таких мастеров у польского короля из его саксонских владений[287].

В Петре растерянность, проявленная Виниусом, вызвала особенно сильное чувство досады. Неудивительно, что замедление почт могло навести сомнение на других; но ему, как человеку, знакомому с Западной Европой, такие случаи должны быть известны. Петр надеялся, что Виниус успокоит других своей опытностью, а он оказался во главе смутившихся, которые справедливо могли думать, что уже если такой бывалый человек испугался, значит, действительно есть основание опасаться. «Mir Her Vinius, — пишет царь, — писмо твое апъреля 15 д. мънѣ отдано, i о мастерахъ iсправимъ. На прошълой почъте писма отъ тебя не было ко мнѣ. А чьто ты писалъ къ господину Леѳорту, i я то выразумѣлъ; на чьто зело дивълюсь i суду Божию предаю тебя, что ты такъ сумнена пишешъ о замедлениi почътъ (потъ такой часъ), а самъ въ конецъ iзвѣсътенъ симъ странамъ въ канецъ. Не диво, хъто не бывалъ. Я была надѣелся, что ты станешь въ семъ разсужъдать бывалостью своею i отъ мънѣния отводить; а ты самъ предводитель iмъ въ яму! Потому в[c]ѣ подумаютъ, что кали де хъто бывалъ, такъ боiтся тово, то уже конечьно такъ. Воiстинно не отъ радости пишу. Мы отсель поедемъ завътра в Вѣну. Piter. Iзъ Амстрадама, мая въ 13 д. 1698»[288].

От того же 13 мая сохранилось письмо Ф. А. Головина в Москву к Т. Н. Стрешневу, в котором он передает Тихону Никитичу распоряжение государя о заготовке провианта для будущей морской кампании, к будущему морскому походу азовского флота на 1699 г. «Государь мой милостивой, Тихон Никитичь, — пишет Ф. А. Головин, — здравие твое, государя моего, купно со всеми твоими десница Божия на веки счасливо да соблюдет. При сем тебе, государю моему, извествую: указал великий государь запасы на Москве и в городех, где пристойно, к предидущему воинскому морскому походу готовить и о том к милости твоей, государя моего, писать. А что каких запасов, и тому, государь, с сим писмом послана роспис к милости твоей. При сем известии тебе, государю моему, челом бью. Из Амстрадама майя в 13 день». При письме приложена ведомость с расчетом в цифрах, сколько потребуется съестных припасов и питей на 20 000 человек и на 82 корабля на год, например: «на 20 000 человек в год каждому человеку по 7 фунтов на неделю хлеба доведетца, всего 182 500 пудов». Следующая статья: «по четыре фунта ветчины человеку на неделю, итого на вышепомянутое число в год 104 250 пуд» — зачеркнута; ее, очевидно, заменяет дальнейший расчет: «по 2 фунта солонины человеку на неделю, итого всем на год 52 125 пуд». Следуют далее горох, крупа, мука ржаная, масло и т. д., пиво: «на 82 корабля по 4 бочки пива доброго по 15 ведр бочка, итого на всякой корабль по 60 ведр» и т. д. и т. д.[289] Это распоряжение о заготовке провианта на 1699 г. и столь детально разработанная роспись с поправками и переменами показывают, какие мысли, между прочим, занимали Петра в последние дни перед отъездом из Голландии в Вену и вместе с тем вскрывают отчасти тайну организаторского таланта Петра. Мы видим, как задолго и как интенсивно, несмотря на отделявшее ее от мест будущего действия расстояние, несмотря на обстановку, которая, казалось бы, должна была отвлекать его мысль к другим предметам, как эта мысль тем не менее детально работает над делом, организацию которого он задумывает[290].

XXII. Сборы в путь из Амстердама

И послы в приведенном выше письме к А. В. Никитину в Варшаву, и царь в письме к Виниусу возвещали об отъезде из Амстердама на 14 мая; однако отъезд состоялся днем позже. Уже давно, еще ранней весной, начались сборы посольства в Вену, куда, как припомним, торопил Петра в своих письмах к нему Лефорт, и по обыкновению целый ряд известий о приготовлениях в далекий путь находим в «Расходной книге» посольства. Уже 12 марта был готов заказанный Ф. А. Головиным для продолжительного путешествия поместительный и спокойный экипаж: «зделана ему в дорогу коляска болшая добрая, а за дело той коляски и за всякие к ней товары дано коретного дела мастеру Класу Дейву 182 ефимка, да моляру от писма той коляски 10 ефимков»[291]. Однако этой коляске пришлось долгое время стоять у того же каретного мастера, пока Ф. А. Головин ездил в Англию. Делалось новое платье для свиты Лефорта. Закуплены были для него самого «в дорогу в цесарскую землю лекарства», ввиду того что он все время прихварывал[292]. 25 марта двинулась из Амстердама часть состава посольства, отпущен был к цесарской границе посольский обоз с имуществом и часть свиты под начальством Богдана Пристава. С этим же отрядом была отправлена и конюшенная часть посольства с новым конюшим Герасимом Кеником. На путевые расходы отряд был снабжен суммой в 4000 ефимков. По-видимому, для него были закуплены 24 марта некоторые съестные продукты: сыр и масло коровье. С дороги Богдан Пристав постоянно извещал послов о своем движении[293].

С возвращением Ф. А. Головина, а затем и государя из Англии приготовления к отъезду из Амстердама энергично возобновились. Из Англии вслед за Петром привезена была и карета, вероятно для его путешествия[294]. 11 мая Ф. А. Головин приказал взять свою коляску, уплатив каретному мастеру, у которого она пребывала, «за постоялое» за 8 недель 4 ефимка 2 алтына 2 деньги[295]. П. Б. Возницын также обзавелся новым экипажем — каретой, внутри обитой трипом зеленым «с подушкою и с стеклы, и с колесы коваными», ценой в 180 ефимков, которую присмотрел и купил для него некий барышник Дорт фон Тисибрут в имении («маетности») амстердамского комиссариуса Левиса Трипа за Гаарлемом в 20 верстах от Амстердама[296]. Эти посольские экипажи были отправлены 13 мая с человеком Ф. А. Головина Кириллом Бакановым вперед в Нимвеген, куда послы должны были приехать водяным путем на яхтах[297].

Между тем еще 10 мая послы отправляли состоявшего при них капитана Андрея ван-дер-Гульста в Гаагу к Штатам сообщить о своем отъезде и просить о проводах до границы, о выдаче корма и поставке подвод. Гульст вернулся с благоприятным ответом: приставом к ним назначен был прежний гофмейстер, который их встречал, кормы и подводы будут им готовы[298].

Перед поездкой некоторым чинам посольства в виде государевой милости, и именно на «платье, в котором ехать в цесарскую землю», выдавалось жалованье. Так, П. Б. Возницыну выдано было «для цесарского посольства на платье ему и людем ево и на всякую потребу» 1000 золотых[299]. Получили также жалованье золотыми или соболями некоторые волонтеры, дворяне второго посла, отправлявшийся с посольством доктор Петр Посников — 100 золотых, лекарь Термант и лекарский ученик Левкин, переводчик Петр Шафиров, подьячие Родостамов, Волков и Ларионов, священник Иоанн Поборский. Изготовлялось новое платье людям второго посла[300]. Взяты были деньги и к самому царю: «мая 13 взято на Ост-Индской двор 100 золотых, отнес подьячий Никифор Иванов. Принял те золотые Александр Меншиков»[301]. И того же числа «взято к валентером пара соболей в 13 рублев, пара в 8 рублев, принял Александр Меншиков»[302]. Меншиков перехватил еще у Ф. А. Головина 14 мая во время посещения Головина царем 5 золотых, чтобы отдать их при осмотре каких-то достопримечательностей, как об этом читаем в расходной книге Ф. А. Головина, заведенной им при поездке в Англию: «взял Александр Меншиков 5 золотых, в пребытие великого государя у меня, на дачу, где смотрели всяких вещей»[303]. Закупались в дорогу съестные припасы и разные необходимые вещи: куплено про второго и третьего великих и полномочных послов в дорогу запасов: окороков ветчинных, сыров, языков, «масла галанского» на 40 ефимков; «куплено про третьего великого посла в дорогу четыре фляши водки, дано три ефимка»; куплено полстопы бумаги почтовой «для нужных почтовых писем» на ефимок; куплено «свеч сальных на дорогу про послов, и про всех людей на ефимок»[304]. Произведена была уплата по счетам в гостиницах, где стояли послы. «Дворнице (т. е. хозяйке отеля „Дулен“, где жили Ф. А. Головин и П. Б. Возницын, Аммеренсе Бейт Шпойхе) за торф, и за дрова, и за ломаные стулы, и скляницы, и за вино, и за табак, и за трубки, и за иные вещи, которые иманы про второго и третьего послов и за изломанные скамьи; и работницам двум девкам за работу, что во время жития их, посольского, в Амстердаме мели и чистили и служили; всего 374 ефимка»[305]. При самом отъезде хозяйке и прислуге были выданы «чаевые», как бы мы теперь сказали, деньги: «Того ж мая 15 числа дано посолского двора, Дулы зо-вомого, дворнице за постоялое, что послы стояли на дворе, от второго посла хозяйке 20 ефимков; сестре ее, девке, 12 ефимков; двум девкам служащим по 3 ефимка девке, да работнику Яганку 3 ефимка ж. От третьего посла хозяйке 10 ефимков; сестре ее 8 ефимков; работницам двум девкам да мужику работнику по 2 ефимка человеку»[306].

14 мая явились к послам с прощальным визитом амстердамские бургомистры четыре человека, в том числе Витзен и пенсионарий Гейнсиус. Петр, надо полагать, присутствовал при этом визите. Свидание началось с взаимных любезностей. Бургомистры, прощаясь, извинялись и просили послов не гневаться, если им в чем «довольства не учинено», и при этом подали послам просительные статьи о льготах для торгующих в России голландцев. Послы благодарствовали за «всякое в бытность их в Амстердаме к ним почитание и за обещание достойного отпуску». Приняв статьи, послы сказали, что прикажут их перевести и, «выразумев», дадут ответ. После такого любезного вступления послы пригласили бургомистров сесть, и разговор, неожиданно для бургомистров, принял совершенно иной оборот, вероятно, по инициативе Петра. В упреках послов сказалась вся горечь, вызванная полученными и документально подтвержденными сведениями об участии Штатов в посредничестве между цесарем и турками и все раздражение на двуличный образ действия Штатов, на словах торжественно заявлявших послам, что желают царю победы над турками, а на деле тайно выступавших с посредничеством. Послы начали с того, что им из документов, присланных Никитиным, стало известно, что турецкий султан ведет с цесарем мирные переговоры, и в этих переговорах взяли на себя посредничество король Английский и Голландские Штаты. Указав далее, что в их руках находятся копии с грамоты цесаря к государю с известием о переговорах, а также с грамот к цесарю английского короля и Голландских Штатов с предложением посредничества, послы задали бургомистрам вопрос: «Давно ли то посредство с аглинской и с их стороны и миротворение у турка с цесарским величеством началось?» Бургомистры, застигнутые врасплох таким оборотом разговора, ответили, что того они не ведали, что послы будут спрашивать их о делах; если б знали, взяли бы своего переводчика, через которого им удобнее было бы обо всем дать ответ. Однако они заявляют, «что о том миротворении у турка с цесарем, которое чинится посредством аглинского короля чрез посла его деПажета, слышали они из курантов, а от Стат такова посредства и посылки никакой к цесарю они не знают». Это была уже слишком несообразная увертка, и послам нетрудно было изобличить голландцев, сославшись на документы: «объявляют они, бурмистры, — ту ведомость будто слышали из курантов, отговариваясь, не хотя им подлинно объявить, и та ведомость явна не по курантам, но по тому, что писали господа Статы грамоту свою к цесарскому величеству Римскому, приводя его с турком к миротворению». Послы указали и дату грамоты — 31 марта, в то самое время, когда они, послы, были в Амстердаме и заняты были приготовлениями против того неприятеля, в чем и заключалось их посольское дело. На приеме они, Штаты, послам заявили, что «всегда его царскому величеству всякого добра и победы на того неприятеля желают и всякую услужность чинить будут; а по делу явилось не так». Штаты скрыли то дело, которое наиболее важно было для его царского величества, «и в том явное недоброхотство показали». Они, послы, говорят им, бурмистрам, о том не для того, «чтоб с ними, бурмистрами, в вящее дело вступить, но объявляя им их, Стат, в том деле недоброхотство к царскому величеству». Прижатые к стене бургомистры вновь стали уверять, что им о посредничестве Штатов и о посылке грамоты к цесарю не было известно: «с подтверждением сказали, что они от Статов такова посредства и посылки грамоты к цесарю не знают, разве де то учинено без них». Это была явная и неловкая ложь: Витзен и пенсионарий не могли не знать такого важного события во внешней политике Голландии. «И, простясь с послы, пошли», — сухо заключает «Статейный список» изложение этой последней столь недружелюбной беседы послов с амстердамскими бургомистрами[307].

Врученное бургомистрами послам прошение о льготах для голландских торговцев в России заключало в себе статьи о сохранении их древних вольностей, об освобождении их кораблей, палат, амбаров и контор от осмотра, о подсудности их только Посольскому приказу, об установлении определенного времени для торговли у Архангельского города, начиная с весны «при растаянии рек» и кончая 10 сентября, с тем чтобы в остальное время года торговля там была запрещена и таможенные книги были бы заключены. Далее бургомистры ходатайствовали о разрешении голландцам вести транзитную торговлю через Россию с персами, индийцами и другими восточными народами с платежом такой же пошлины, какая в этом случае взималась и с русских торговцев, о правильном ведении записи цен товаров в таможенных книгах, об уменьшении и приведении в сносное состояние пошлин с голландских товаров, в частности о сбавке пошлин на сахар, на испанские и рейнские вина и, наконец, о наблюдении за правильностью аршина и других мер[308].

Вечером 14 мая послы Головин и Возницын посетили вступившего на русскую службу вице-адмирала Крюйса, о чем можно заключать по записи в «Расходной книге»: «дано извощику Герету фон Дисенбруку за кореты, в которых ездили второй и третей великие послы ввечеру к Креусу, два ефимка с полуефимком». Можно предполагать по дальнейшим словам той же записи, что в этом визите принимал участие и Петр: «тому ж извощику дано за провоз валентеров с Ост-Инского двора ефимок»[309].

Перед отъездом розданы были пожалования — подарки соболями. Находившиеся все еще в Амстердаме брат и два племянника Лефорта, «которые приезжали видетца с ним в Амстрадаме», получили на прощание сорок соболей в 250 рублей, пару в 30 рублей и две пары по 15 рублей. Вице-адмиралу Крюйсу даны были пара в 30 и пара в 25 рублей, жене и дочери его «за его службу» по паре в 8 рублей. Несмотря на некоторое просвечивающее в письмах Петра охлаждение к Витзену и недружелюбный прощальный разговор с бургомистрами, Витзену пожалованы были три пары по 40 рублей. Не забыт был и учитель кораблестроительного искусства, под руководством которого царь работал на Ост-Индской верфи над фрегатом, бас Ян Поль: «по указу великого государя дано басу, которой был на Ост-Инском дворе, 21 червонной. Принял их Александр Меншиков». На полях тетради против этой записи заметка: «что вместе работал»[310].

Вероятно, также перед отъездом подал царю просьбу некий амстердамец Иван фан Берген, поставлявший к столу на Ост-Индский двор съестные припасы. В прошении, написанном, судя по сохранившемуся его переводу, весьма высокопарным слогом, он заявляет, что пожалован был покупкой того, что к столу государя на Ост-Индский двор потребно было; что имел счастие в близости видеть пресветлейшие очи. Узнав с великой печалью, что царь уезжает, он и просит, чтобы Петр озарил его малым лучом своих пресветлейших очей, а попросту говоря, — походатайствовал за него у амстердамских бургомистров о предоставлении ему места «барышника», за что обещает непрестанно молиться за государя. Удалось ли просителю получить скромное, но желанное место, неизвестно[311].

XXIII. Путь от Амстердама до Клеве

15 мая Петр выехал из Амстердама сухим путем отдельно от послов, опережая их. «С Ост-Индского двора, — читаем в „Юр-нале“[312], — десятник поехал наперед в коляске». Послы отправлялись до Нимвегена водным путем. Где присоединился царь к посольству, неизвестно[313]. Послам были поданы три яхты и два лихтера. «Мая в 15 день, — читаем в „Статейном списке“, — поутру присланы к великим и полномочным послом статцкие три яхты, да две лехтычки[314], на которых великим и полномочным послом ехать из Амстрадама до Нимвегена проливами; да к ним же, великим и полномочным послом, прислан от Стат гофман (т. е. придворный), которому велено им, великим и полномочным послом, в дороге от Амстрадама до брандебурского рубежа давать корм и питье. И великие и полномочные послы рухлядь свою в те суды нагрузили и, нагрузя, убрався по посольскому обычаю, поехали из Амстрадама того ж мая в 15 день пополудни»[315].

Едва посольство отплыло от Амстердама с полмили, как его встретил и был принят послами дожидавшийся их герцог Карл-Евгений де Круа, генерал-фельдмаршал цесарской службы, желавший вступить на русскую службу и представивший рекомендательное письмо к Петру от цесаря[316]. Продолжая путь и отъехав три мили от Амстердама, послы прибыли в деревню Эйтгорн, где обедали. Затем была сделана часовая остановка в деревне Альфен (Alphen). Миновав без остановки город Лейден, послы в полночь прибыли в деревню Лейдшендам (Leydschendam), где стояли до 6-го часа утра[317].

16 мая, в 9 часов утра, посольство было в городе Дельфте (Delft), где послы осматривали какой-то достопримечательный сад: «…того ж числа в местечке Делеѳъѳелте, — занесено в „Расходную книгу“, — за смотрение огорода, что смотрели великие послы, дан огороднику ефимок»[318]. В 12½ часа послы приплыли в Роттердам, где пересаживались на другие, более крупные суда. «Выехав из Амстрадама, — рассказывает „Статейный список“, — ехали великие и полномочные послы до Ротердама прокопными водами (каналами) в малых яхтах, а мая в 16 день поутру[319] приехали великие и полномочные послы в Ротердам, и в Ротердаме переменив яхты, ехали великие и полномочные послы в трех яхтах до Нимвегена реками Мазою (Маас) и Валом (Ваал), а в четвертой яхте положена была рухлядь посолская»[320]. Из Роттердама двинулись в путь в 3 часа пополудни при взаимных пушечных салютах: «…была из пушек стрельба, — отмечает „Юрнал“, — из города, также и с яхт; и яхты оборачивались под город 3 раза». Пушечными салютами посольство было встречаемо во всех городах, мимо которых лежал путь по рекам

Маасу и Ваалу. «И ехали великие и полномочные послы от Ротердама до Нимвегена, — читаем в „Статейном списке“, — тем же путем, которым сперва ехали (т. е. в Амстердам), и мимо которых городов ехали, из тех городов стреляли из пушек выстрела по два и по три, сколко где пушек». К Нимвегену подошли 17 мая под вечер и стояли на яхтах на воде, дожидаясь отставшей яхты «с рухлядью»[321].

Еще перед отъездом посольства из Амстердама, 14 мая один из представителей крупной амстердамской торговой фирмы Тессингов, Иван Тессинг, подал послам прошение на имя государя о предоставлении ему монополии на типографские произведения в России на 15 лет с платежом пошлин в размере, какой будет установлен государем. Он заявлял о своем желании изготовлять и ввозить в Россию картины и книги: «всякие земные и морские картины или чертежи, всякие печатные листы, и персоны, и книги о земных и морских ратных людех, математические, архитектурские, и городостроительные и иные художественные книги» с русским и немецким текстами вместе, а также с этими текстами порознь. В качестве мотива своей просьбы он представлял указание, что от этих книг подданные его царского величества получат большую пользу для службы и будут по ним обучаться всяким знаниям и художествам. Это прошение Тессинга докладывалось Петру под Нимвегеном, если не раньше где-нибудь на дороге. «И великий государь, царь (т.), — занесено в „Статейный список“, — и в этом случае Петр вновь выступает перед нами за границей в качестве официально издающего указ монарха, — слушав того его челобитья, пожаловал галанца Ивана Тесенга», предоставив ему просимую концессию на 15 лет. В перечень типографских произведений, сделанный в челобитной, была внесена в указе, может быть по инициативе самого царя, оговорка: «опричь церковных (книг) греческого закона». Монополия дана была с воспрещением всем иным, помимо Тессинга, ввозить и продавать подобные же произведения под угрозой штрафа в 1000 ефимков, из которых две трети идут в казну, а одна треть Тессингу. Картины, чертежи и книги, выходящие из типографии Тессинга, должны быть снабжены его подписью и печатью. При ввозе своего товара в Архангельск Тессинг должен платить таможенную пошлину по 8 денег с рубля с тем, что никаких других пошлин с него уже взыскиваться не будет. Ту часть товара, которую Тессинг или его приказчики не распродадут в Архангельске, он волен отпускать из Архангельска «к Москве и в иные великороссийские городы», делая в Москве заявление о привезенном товаре в Посольский приказ. Во исполнение государева указа Ивану Тессингу, сопровождавшему ли посольство или ожидавшему его в Нимвегене, 17 мая была выдана отписка от посольства на имя архангельского воеводы князя М. И. Лыкова с изложением условий монополии и с приказанием записать сей великого государя именной указ у города Архангельского в книгу для сведения будущих воевод и приказных людей, а также объявить о нем находящимся в Архангельске иноземцам. Это была вторая монополия, отданная Петром иностранцам во время его заграничного путешествия. Получением ее дом Тессингов был обязан тем услугам, которые он оказывал посольству в Амстердаме по переводу векселей и по закупке там разного рода материалов для флота[322]. Особых доходов Тессингу, подобных табачной монополии Кармартена, она не сулила; для России она могла быть полезна, так как должна была служить распространению знаний по географии, математике, архитектуре, воинскому искусству. Удовлетворяя ходатайство приятного ему иностранца, Петр в этом случае, кажется, впервые соприкоснулся с делом просвещения своей страны посредством книги[323].

Позже, в письме к «высокошляхетно-рожденному командеру господину Петру Романову» от 18/8 июля в Вену, Тессинг повторял просьбу в высылке ему обещанной жалованной грамоты «о печатании и продавании книг и земных и морских чертежей и персон и проч.», которая в Нимвегене ему выдана не была, очевидно, потому, что изготовление ее требовало некоторого времени. В этом же письме он извещал царя о ходе своих работ по изданию книг и карт. Начать издательскую деятельность он думает с книги «Деяний Александра Великого» Квинта Курция, которую переводит, намереваясь посвятить ее государю; через шесть недель будет готова и карта территории, начиная от Москвы и до южных берегов Черного моря[324]. Успехам предприятия мешает недостаток переводчиков. «Аз не щажу ни трудов, ни убытков, — пишет Тессинг, — для продолжения сего дела охотою и ревностию и чаю начать сие житием и мужественными делами Александра Великого, описанных чрез Квинтуса Курцыуса, которая аз с латинского на московской язык перевожу и намерен тебе, моему государю, покорнейше принесть и приписат. По шести неделях будет печатной чертеж готов, зачинающейся от града Москвы и окончеваетца до Черного моря и до Натолии. Токмо мне скудость, милостивейший государь, в перевотчиках; инако же бы великие дела почал. Протчим же желая аз тебе, моему государю, счастливого путьшествия, дабы Бог всемогущий вас в добром здравии на многа лета соблюл. Прости меня, всемилостивейший государь, в сем моем дерзновении, еже аз сим писанием восприял, понеже аз всегда пребываю ваш всепокорнейший и подданнейший слуга Ян Тессинг. Из Амстрадама, июля в 18 д. 1698»[325].

В тот же день, 17 мая, на яхте, приближаясь в Нимвегену, посольство занялось делом другого голландца, также сопровождавшего посольство, коммерсанта Авраама Кинциуса, или Кинциуша, имевшего сношения с Московским государством и вернувшегося из Москвы в Амстердам во время пребывания там посольства. От своего имени и от своих заинтересованных в деле собратий Кинциус подал послам прошение, в котором выражал опасение относительно поставки в Архангельск до окончания навигации 3582 бочек поташа, купленного голландскими коммерсантами в Москве по договору с приказом Большой казны в январе 1698 г., деньги за который голландцы заплатили посольству векселями в Амстердаме. Кинциус просил, если уже все количество поташа не может быть привезено в Архангельск в текущем году, чтобы вывезти его оттуда в Голландию, то, по крайней мере, чтобы поставить хотя бы часть, а остальной подвезти в Архангельск к весне будущего, 1699 года. Ф. А. Головин написал по этому поводу письмо к начальнику приказа Большой казны князю П. И. Прозоровскому, передавая ему распоряжение государя, которому он, видимо, докладывал это дело. «Государь мой князь Петр Иванович, — писал Головин, — здравие твое, государя моево, да хранит десница Божия счастливо на веки. При сем, государь, милости твоей извествую. Били челом великому государю галанцы торговые иноземцы Аврам Кинциус с товарыщи; по переводным де писмам, которые взяты у них на Москве, золотые и ефимки в Амстердаме они заплатили. А по договору за те золотые и ефимки поташу 3582 бочек в нынешнем году у Архангелского города ис приказу Болшие казны в поставке не будет, потому что не токмо де к Городу, но и на Вологде в привозе сего году поташу столко не явилос. И тем де договору учинили вы несодержание, и им, иноземцам, убытки. И чтоб великий государь велел в том им свой, великого государя, указ учинить. На что великий государь указал по челобитью вышепомянутых иноземцов мне к милости твоей, государю, писать, чтоб ты изволил учинить, естли тот проданой поташ ныне вес в поставке у Города не будет, чтоб в предъидущем 207-м году конечно вес тот потаж поставить на вестне у Города. А от кого та остановка сего года учинилас и как с теми иноземцы был договор подлиной, и о том изволишь писать к великому государю, чтоб знатно было, на ком те убытки взять будет»[326].

Это письмо вручено было самому Кинциусу для доставки его в Москву, куда он, по-видимому, собирался. Кстати, ввиду этой его поездки ему дано было поручение закупить для личного обихода государя и отвезти в Москву некоторые пришедшиеся, должно быть, особенно по вкусу Петру съестные припасы, и между прочим «два пуда сыру пармезану самого доброго». Эти припасы Кинциус должен был доставить в Москву в Преображенское и там хранить до возвращения послов из-за границы, а по возвращении отдать Ф. А. Головину. На покупку дано ему было 82 золотых[327].

С тем же Кинциусом отправлено было Ф. А. Головиным письмо к бургомистру Витзену с благодарностью за оказанные им услуги, с которым Головин счел долгом обратиться к нему, покидая Голландскую землю. «Мой государь, — писал Федор Алексеевич, — здравие твое да сохранит десница Вышнего на веки со всеми твоими, чего я от души моея быти желаю. За показанные нам от милости твоей доброты во многообразных случаях покорственно благодарю и желаю истинно такового случая, дабы воздати мог службою моею тебе, милостивому моему. О себе ж и о прочих извествую, что, слава Богу, приехали в Нимвеген мая в[328] д. в добром здравии. За сим здравие твое в сохранение Божие предав, остаю услужником твоим»[329]. Кинциус расстался с послами, проводив их до Клеве[330].

День 18 мая весь был проведен под Нимвегеном на яхтах; «Юр-нал» отмечает в этот день «великий сторм и дождь в полдни»[331]. 19-го Петр прямо с яхты, не заезжая в город, который он уже видел по дороге в Амстердам, двинулся из-под Нимвегена сухим путем, направляясь на Клеве, опередив послов. Так, кажется, следует понимать запись «Юрнала» за этот день: «после кушанья десятник с яхты поехал наперед, а послы остались, проехали сквозь город». Миновав городок Краненбург (Kranenburg) и не доезжая до Клеве, Петр остановился осмотреть находящиеся близ этого города «фонтаны» — бьющие из горы железистые источники и любовался открывающимся с горы широким видом на окрестности: «…не доехав, — читаем в „Юрнале“, — до города Клевы, где фонтаны, десятник изволил их смотреть и по горе гулять, с которой многие городы знать, и на горе имя свое вырезал на березе»[332]. Вслед за царем двинулось посольство, проехав через Нимвеген, город, где 20 лет перед тем заключен был мир (1678–1679 гг.), прекративший войну Голландии, Испании и империи с Людовиком XIV. «Майя в 19 день, — занесено в „Статейный список“, — великие и полномочные послы переехали с яхт на малых судах в Нимвеген и, пересед в кореты, того ж числа ввечеру из Нимвегена выехали и приехали на рубеж курфирста Брандебургского, который от Нимвегена с милю»[333]. В Нимвегене, на границе Голландии, послы простились с сопровождавшим их голландским капитаном Андреем ван-дер-Гульстом, получившим, конечно, не без согласия и, может быть, даже по желанию Петра назначение голландским резидентом в Москву. Послы выдали ему отписку о приеме его на имя архангельского воеводы[334]. Им откланялся также сопровождавший их голландский пристав[335]. Послы остались деятельностью его крайне недовольны. «А пристав галанских Стат гофман, — поясняет нам „Статейный список“, — посланной с ними, великими и полномочными послы, из Амстрадама, их, великих и полномочных послов, в дороге от Амстрадама до брандебургского рубежа не кормил и не подчивал, а ели великие и полномочные послы со всеми посолскими людми, покупая на свои денги; а он, пристав, отговаривался, что те запасы, которыми было кормить их, великих и полномочных послов, остались за противною погодою, выехав из Ротердама, назади, и по поезд их, великих и полномочных послов, от Нимвегена не бывали». Тем не менее все же послов сопровождал особый чин: «кухмистр Голландских Штатов»[336]. Это недовольство Ф. А. Головин излил в полной иронии записке («цыдулке») к Витзену, вложенной в только что приведенное письмо к нему, отправленное с Кинциусом, и написанной от имени двух младших послов. «От пристава, государь, Стацкого мы в пути, — гласит этот документ, — изрядно подчиваны и так доволно кормлены, что естьли бы ево со всеми, что их з дватцать с бабами набрано было, пищею содержать, то, мню, болши б недели жити не возмог. Что истинно тебе донесу, нам двоим и при нас будущим людем и всей канцелярии и некоторым прочим нимало, ей, доволства не показал. Что принуждены, осмотря ево подчивания, как поехали из Амстердама, в Ротердаме и в прочих местех себе купити, в чем верные свидетели господин Кинциуш и прочие; тожде и капитан от яхты, на которой мы были, зане со благодарением он нас подчивал, но сам не много запасов имел. Пишу для того, чтоб тот безумный человек (т. е. Динтер), написав множественные расходы на нас, сам не покрал, что обыкл уже чинити; и ни единого человека для исправления корму нашего в пути при себе мы от пристава не имели»[337]. Возможно, что документ составлен не без участия самого Петра.

На границе же встретил посольство высланный от курфюрста Бранденбургского комиссар, старый знакомый послов, советник Беккер, провожавший их на пути в Голландию. Выйдя из кареты и «привитав великих послов», он обратился к ним с обычной приветственной речью, говоря, что курфюршеская светлость указал ему послов встретить, спросить о здоровье и быть при них в приставах. Въезд в Клеве происходил с обычными в этих случаях церемониями. За полмили до города стояли по обе стороны дороги в строю мещане с оружием. Вскоре по прибытии послов на отведенный им двор явился с визитом и предложением услуг клевский президент ван Штрон. На тот же двор, который был отведен послам, приехал после осмотра источников и прогулки по горе и Петр: «в вечеру приехали в город Клеву и стали с послами на одном дворе»[338].

XXIV. Петр в Клеве. Письма из Москвы

Весь день 20 мая проведен был в Клеве. Должно быть, на прощание с сопровождавшим посольство голландским коммерсантом Захарием Диксом, который, как припомним, состоял при послах с самого прибытия их в Голландию, они расплатились с ним за заказанный Петром портрет князя Ф. Ю. Ромодановского. «Маия в 20 день, — значится в „Расходной книге“ — в Клеве в Бранде-бурской земле по указу великого государя и по приказу великих и полномочных послов дано галанцу торговому иноземцу Захарью Диксу за дело персоны князь Федора Юрьевича Ромодановского, за резбу и за золото 27 ефимков». Уплачено было ему и за другие произведенные им в счет посольства расходы[339].

С другим голландцем, возвращавшимся в Амстердам, Юрием Нордерманом, братом поступившего на русскую службу врача Андрея Нордермана, было послано Витзену 89 золотых за четыре медали с изображением Петра — «за четыре метали государевой персоны», которые заказывались через его посредство[340].

В Клеве 21 мая получена была московская почта[341], из которой сохранились только два письма к царю Т. Н. Стрешнева и письмо А. А. Виниуса. Посмотрим, какие вести эти письма приносили Петру и какого рода мысли они в нем могли пробуждать. Письма Стрешнева, оба от 22 апреля, были ответами на два письма к нему Петра из Дептфорда от 16 февраля, в одном из которых Петр говорил о государственных делах, в другом, собственно, в записочке, «цыдулке», приложенной к первому, касался своих личных дел[342]. Поэтому и Тихон Никитич счел нужным отвечать двумя отдельными письмами. Царь отдавал ему, как начальнику Разряда, приказание относительно корпуса князя М. Г. Ромодановского, стоявшего на литовской границе: если польский король скажет русскому резиденту в Варшаве, что военная помощь ему больше не нужна, то войска Ромодановского распустить. Т. Н. Стрешнев уведомляет царя, что от резидента известий пока еще не получено, и просит указаний, что в случае роспуска войск Ромодановского делать с четырьмя стрелецкими полками, передвинутыми в его корпус из Азова. Это те четыре стрелецких полка полковников Гундертмарка, Чубарова, Колзакова и Черного, беглецы из которых недавно появлялись в Москве и в которых вспыхнет в июне открытый бунт. В своем письме Петр делал также какое-то неясное для нас распоряжение, касавшееся лошадей, которых потребует А. С. Шеин, вероятно, какой-либо конской повинности: «…в том же письме велено сказать москвичам о лошедях, что скажет Алексей Семеновичь». Стрешнев доносит, что это исполнено: «и о чем он сказал о лошедех, сказано москвичам, а в го-роды посланы грамоты и написано под наказаньем». Далее следует сообщение о затруднении, которое создается требованием адмиралтейца А. П. Протасьева. Он требует к новым сооружаемым им судам людей из гарнизонов украинных городов; но дело в том, что все люди из гарнизонов этих городов уже разобраны: рейтары, солдаты, пушкари и стрельцы отправлены в войска белгородского воеводы князя Я. Ф. Долгорукого; люди «городовой службы находятся у стругового дела и у заготовки леса в Азове; в городах же оставлено для караулов малое число людей, и только в Курске находится 300 человек». Другое затруднение, о котором Стрешнев пишет Петру, — в финансах, во взаимных денежных счетах между приказами: «князь Петр Ивановичь (Прозоровский — начальник приказа Большой казны) сказывает: в казне у него денег оскудение великое, и о том Алексей Семеновичь писал к милости вашей, а сказывает, что в приказех, в которых и есть, и князь Петру Ивановичу в денгах не помогают». Разряд, которым управлял Стрешнев, немало уже израсходовал денег за счет Большой казны да отпустил еще в нее 5000 рублей, так что теперь в Разряде остается денег «немного гораздо», едва хватит на отделку палат в слободе (для Лефорта?). В приказ Большого дворца надлежит взять из Большой казны на текущий год 36 800 рублей, да за предыдущие два года осталось недобрано туда же из Большой казны ради ее скудости 7000 с лишком «и буде мочно во Дворце пронятца, — т. е. если можно в Большом дворце обойтись без этих денег, — хотим, чтоб тех денег не имать до приезду вашей милости». Кроме приведенных выше платежей из Большой казны, с нее следует еще Конюшенному приказу 7000 рублей, но этих денег до приезда Петра брать не будут, хотя и надо снаряжать людей. Денег совсем не хватает: в белгородский полк — корпус князя Я. Ф. Долгорукого — послано только 20 000 рублей, а следует сверх этих 20 000 послать еще более 80 000 рублей.

В приложенной к письму из Дептфорта записке, «цыдулке», Петр сообщал Тихону Никитичу о подарке ему яхты от английского короля «The Transport Royal» и выражал желание эту яхту, когда она прибудет в Архангельск, переправить Северной Двиной, Сухоной и другими реками в Волгу. «И а том пути, — отвечает Стрешнев, — известен Франц Тимерман, и мы о том потрудитца не обленимся, с прилежанием делать станем». Как уже упоминалось ранее, после сообщения и распоряжений о яхте Петр в «цыдулке» переходил к интимному своему семейному делу — разводу с Евдокией, о чем он одновременно с письмом к Стрешневу писал также к боярину Л. К. Нарышкину и к духовнику царицы. Эти лица вели переговоры с Евдокией, и теперь Тихон Никитич уведомляет Петра об их результатах и дает совет о дальнейших мерах побуждения: «о чем изволил писать к духовнику, и ко Лву Кириловичю, и ко мне, и мы о том говарили прилежно, чтоб учи… о свабоде, и она упрямитца; толка надобна ещо отписать к духовнику покрепче и не одинова, чтоб горазда говарил, а мы духовнику и самой станем и еще говорить почасту. А духовник человек малословной, а что ему писмом подновить, то он болши прилежать станет о том деле»[343].

Виниус в письме от 22 апреля сообщал о непрекращающихся морозах в Москве, выражаясь по этому поводу, что это не беда: «паче всего печалит нас всех ваше господское толикое отлучение», и переходил затем к сибирским вестям. В Китае в самом столичном городе Пежине, по-европейски Пекинге называемом, находящиеся там в плену и приезжающие христиане создали и освятили церковь во имя св. Софии, премудрости Божией. После этого крестилось 20 человек китайцев мужеского и женского полу. Желают крещения и еще многие китайцы, но некому их просвещать: жатва велика, да делателей нет. Однако, чтобы то великое дело не угасло, послан указ к сибирскому архиерею, чтобы сыскать пригодных священников, ученых мужей и послать туда для проповеди. Велено ему также, сыскав из мирских, если духовных там нет, учить китайской, монгольской и калмыцкой грамоте и затем переводить на эти языки необходимые молитвы и книги, чтобы обличить идольскую тщетную мерзость тех народов и привести их к познанию истинного Бога, создавшего всяческая[344].

Роспуск войск корпуса князя М. Г. Ромодановского с литовской границы, вопрос о четырех стрелецких полках, потребность в людях для судов, строящихся в Воронеже, недостаток денег в Москве в приказах, переправа английской яхты в Волгу, упрямство, проявленное окончательно опостылевшей женой при первых переговорах с нею о разводе, и какие способы предпринять, чтобы уговорить ее, устройство православной церкви в Китае и организация китайской миссии — вот мысли, которые частью мелькнули в голове Петра, частью, может быть, в значительной мере овладели его вниманием, унося его из Клеве, с берегов Рейна в Москву и даже до отдаленной китайской столицы, когда он читал письма Стрешнева и Виниуса, полученные с почтой в Клеве. Но эти письма — только уцелевшая часть всей полученной царем 21 мая московской почты, и потому предметы, в них заключающиеся, это только часть предметов, оказавших воздействие на мысль Петра.

на два отряда. Сами послы и с ними 17 волонтеров, в том числе, конечно, и Петр, поехали отсюда наскоро на почтовых лошадях; остальная часть посольской свиты и остальные волонтеры вместе с обозом посольства должны были двигаться вслед за послами под начальством А. Д. Меншикова — это его назначение следует отметить как знак его начинающегося возвышения и как первый случай, когда он получает самостоятельное ответственное поручение.

По-видимому, в связи с этой посылкой ему подарено было 10 золотых на покупку себе шпаги. На дорожные расходы ему с его отрядом было выдано 300 золотых[345]. Спешить в Вену послов заставляли полученные известия об успешном ходе мирных переговоров цесарского правительства с турками. Петр надеялся еще этим переговорам воспрепятствовать. «Майя в 21 день, — читаем в „Статейном списке“, — великие и полномочные послы из Клевы пошли до цесарской границы на почте, а с ними было валентеров и всяких чинов людей 17 человек. А достальным людем, валентером, дворяном и подьячим с его, великого государя, делами, и казною, и с посольскою рухлядью велел ехать по себе в цесарскую землю в Вену с дворянином с Александром Даниловичем Меншиковым. А великие и полномочные послы пошли наскоро для того, что ведомо им, великим и полномочным послом, учинилось подлинно, что цесарское величество с турком конечно приступает к миру, и чтоб то его намерение препять»[346]. Не мешкать в пути побуждало Петра еще и то, что посольство возвращалось прежней дорогой, через те же небольшие городки Западной Германии, которые он уже видел, направляясь в Голландию, и которые поэтому не могли возбуждать его любопытства. Впечатления от них успели уже, вероятно, сложиться в представлении Петра в более или менее общий тип небольшого города Западной Германии, расположенного среди зеленеющего виноградниками ландшафта, с готическим или романским собором, ратушей и рыночной площадью в центре, с готическими фасадами и черепичными крышами домов, часто со средневековым замком с башней или с развалинами замка на возвышенности около города. Достопримечательности были уже осмотрены, и нередко Петр предпочитает, миновав город, останавливаться в загородном трактире (корчме), не желая сам делаться предметом любопытства и осмотра со стороны надоедливой городской толпы. Однако при всей поспешности путешествия были в виде исключения остановки для осмотров; и первое из таких исключений надо отметить тотчас же по выезде из Клеве в полумиле от города. Послы заезжали в «курфюрстов дом, имянуемой Мейлант», где «смотрели старой римской кирки»[347]. До этого местечка провожали послов клевские жители знатные люди. К шести часам пополудни приехали в Ксантен (Xanten), «в нем десятник и послы кушали». Экипажи были посланы вперед для переправы их через Рейн на паромах[348]. Ночью царь и посольство, переправившись через Рейн, прибыли в городок Везель.

22 мая поутру кормили лошадей в корчме. Проехали город Дорст (Dorsten) курфюрста Кельнского. Приехали в корчму Маль и ночевали «за подводами» (в ожидании подвод)[349]. 23 мая «поутру поехали на наемных лошадях, ехали 3 мили. Проехали Гомбурх и стали кормить лошадей за городом. Проехали рубеж курфирста Бранденбургского; проехали город Линен. Приехали в корчму Гриневальд и кушали в ночи; переменя лошадей, ехали во всю ночь»[350].

24 мая: «…в полдни проехали город Либштат; отъехали за версту, стали на почтовом дворе, и кушали, и лошадей переменяли. В вечеру проехали город Геренбех и ехали во всю ночь»[351].

25 мая утром прибыли в Билефельд (Bielefeld) — центр полотняной промышленности, и здесь Петр не мог удержаться, чтобы не осмотреть полотняные фабрики: «поутру приехали в город Билеферт, — отмечено в „Юрнале“, — за городом, пере-меня лошадей, поехали, где полотна делают»[352]. Двинувшись в дальнейший путь, миновали город Герфорд; отъехав от него 2½ мили, стали против корчмы и кушали у некого дворянина, родственника провожавшего послов пристава, и, таким образом, Петр мог наглядно ознакомиться с обстановкой жизни мелкого немецкого дворянина[353]. «Перед вечером, — продолжает „Юр-нал“ — проехали сквозь город Минден (Minden) и, отъехав с версту от города, стали в деревне и ночевали».

26 мая проезжали мимо расположенного на высокой горе между городками Ринтельн и Ольдендорф замка Шаумбург. Замок этот, построенный в первой половине XI в. Адольфом I, графом Сантерслебеном, получившим прилегающую к замку территорию в лен от императора Конрада II, долгое время был резиденцией графов Шаумбург, а когда этот графский дом в 1640 г. угас, то замок по решению Вестфальского конгресса отошел к владениям ландграфа Гессен-Кассельского. Древний замок привлек к себе внимание Петра, и царь ездил с кем-то из посольства или из волонтеров вдвоем его осматривать. «Проехали город (замок) Шхомберх, — читаем в „Юрнале“, — на левой стороне стоит на высокой горе. Десятник сам друг в нем был; ездил верхами». Осмотрев замок, царь продолжал путь и останавливался для обеда и корма лошадей в городке Ольдендорфе[354]. Перед вечером прибыли в Коппенбург, где на пути в Голландию происходило свидание с курфюрстинами Бранденбургской и Ганноверской, и «Юрнал» припоминает об этом свидании: «Приехали перед вечером в город Купенбрук, где курфирстина была, здесь и ночевали».

27 мая поутру, переменив лошадей, двинулись землей курфюрста Ганноверского, а далее владениями епископа Гильдесгеймского; миновали городок Элзе (Elze), где Карлом Великим в 796 г. было учреждено епископство, перенесенное Людовиком Благочестивым в 818 г. в соседний Гильдесгейм. Проехав далее деревню Попенбург, прибыли в Гильдесгейм, где на этот раз не останавливались, предпочтя сделать остановку для обеда, проехав город, в корчме. Продолжая путь после обеда, миновали деревню Грасдорф и замок Ленберг и ночью прибыли в городок Зальцгиттер и здесь стояли три часа[355]. В этот день, по исчислению «Юрнала», было сделано 6½ мили, т. е. 45½ версты. 40–50 верст можно считать скоростью, с которой Петр двигался по Германии на пути в Вену.

28 мая выехали утром и, сделав 1½ мили (10½ версты), меняли лошадей в деревне Амшлот[356]. Следующую остановку сделали в городе Остервике (Osterwick): «…стали на дворе и кушали и лошадей переменили и отсель поехали»[357]. Из Остервика послы вновь обратились с письмом к епископу Гильдесгеймскому, подобно тому как сделали это при проезде через его землю, когда ехали в Голландию, благодаря его за радушие, оказанное им в его владениях, и прося оказать такой же прием и второму отряду посольства, двигавшемуся с А. Д. Меншиковым[358]. К вечеру, проехав через Гальберштадт с его готическим собором, ратушей, зданием епископского дворца XIV–XV вв. и с сохранившимися деревянными домами, построенными в XV и XVI вв., «стали за городом на почтовом дворе и ночевали».

На другой день, 29 мая, на почтовом дворе под Гальберштадтом за починкой карет простояли до полудня и, пользуясь остановкой, устроили попойку. «Здесь были до полудня, — отмечает „Юрнал“, — и кушали и веселились довольно», — праздновали днем раньше исполнявшуюся 30 мая 26-ю годовщину царя[359]. Двинувшись после полудня, миновали город Ашерслебен и, переменив за городом лошадей, ночью приехали в село Альслебен (Alsleben) на левом берегу Эльбы, где и переправились через Эльбу.

Утром 30 мая были в городке Коннерн (Konnern)[360]; к полудню прибыли в Галле (Halle), пограничный город курфюрста Бранденбургского, где незадолго перед тем, в 1694 г., курфюрстом был основан знаменитый впоследствии университет. В Галле Петр в виде исключения останавливался в доме губернатора: «…стали у воеводы на дворе». Остановка, однако, не была продолжительной; в тот же день выехали дальше, останавливались еще для кушанья где-то на дороге между Галле и Мерзебургом. Проехали, оставив справа, но сделав все же отметку в «Юрнале», сохранивший в значительной степени средневековую физиономию город Мерзебург с громадным собором XIII в. и к вечеру, вступив во владения курфюрста Саксонского, приехали в Лейпциг, отпустив отсюда состоявшего при посольстве в пути от Клеве бранденбургского пристава Беккера, которому была на прощание подарена «государева персона», т. е. золотая медаль с изображением Петра в 20 золотых, и сверх того деньгами 80 золотых[361].

XXVI. Петр в Дрездене

О намерении Петра по дороге в Вену проехать через владения курфюрста Саксонского сообщил курфюрсту варшавский резидент А. В. Никитин. Август II поручил своему наместнику в Дрездене князю Фюрстенбергу распорядиться о приеме русского посольства и предписывал оказать посольству такие почести и такой прием (alle Ehre und Entretien), какие подобают столь великому государю, как царь, хотя он и находится при посольстве инкогнито. Тайный совет в Дрездене обратился к курфюрсту в Варшаву за более подробными инструкциями и, между прочим, очевидно, уже несколько зная вкусы Петра, спрашивал курфюрста, можно ли будет показать царю важнейшую саксонскую крепость Кёнигштейн, если он пожелает ее осмотреть, на что курфюрст отвечал утвердительно. Дрезденское правительство обращалось также в Берлин за справками о церемониале, который соблюдался при бранденбургском дворе во время пребывания русского посольства в Кенигсберге. Для приема царя назначены были обер-егермейстер Эрманнсдорф, начальник телохранителей (Trabantenhauptmann) фрейгер фон Рейхенберг и камергер фон Каленберг, снабженные подробной инструкцией. От всякой пышности приема пришлось, однако, отказаться. Саксонский посланник в Гааге Христофор Бозе от 14/24 мая сообщал в Дрезден, что царь при проезде через Саксонию желает соблюдать инкогнито и что он питает отвращение к излишним формальностям. С просьбой в том же роде обратилось с дороги к саксонскому правительству и само посольство: «мая в 30 день великие и полномочные послы приехали в Саксонскую землю в город Лепсик. Встречи великим и полномочным послом из того города не было для того, что посылали великие и полномочные послы напред своего приезду в тот город дворянина Адама Вейда, чтоб им встречи не чинить»[362].

В Лейпциге послы остановились в гостинице Раппольда и отклонили предложение поместиться в здании казначейства, ответив, что «довольны своею квартирою и не желают особенного стечения народа». Петру отведено было сначала помещение в гостинице «Das Wälsche Haus», но ввиду слишком высоких цен в этой гостинице тайные советники назначили квартирой для царя дом Аделунга. Вскоре же по приезде в город к послам явился с приветствиями назначенный состоять при них «королевского величества первой коморной (обер-камергер?) и воинской комиссарий Мейсенской провинции граф Рейхенберг». На приветствие послы отвечали благодарностью и были приглашены Рейхенбергом к устроенному им от имени курфюрста ужину: «Потом звал пристав (Рейхенберг) великих и полномочных послов к королевскому столу, и великие послы у стола были и в столе пили за здоровье великого государя царя… и про здоровье королевского величества полского и иных союзных потентатов; и при столе была музыка и стреляли из городовых из 12 пушек многожды»[363].

Весь день 31 мая был проведен в Лейпциге в увеселениях, среди которых не последнее место занимали артиллерийские упражнения, судя по отметке «Юрнала» за этот день: «были здесь и веселились довольно, из пушек стреляли. Поехали отсель в ночи». В Лейпциг в посольство явился присланный из Курляндии барон Бломберг с грамотами от нового малолетнего герцога Курляндского Фридриха-Вильгельма и от вдовствующей герцогини Елизаветы-Софии, извещавшими о смерти старого герцога Фридриха-Казимира[364].

День 1 июня был занят переездом из Лейпцига в столицу саксонского курфюршества Дрезден. Поутру переезжали реку Мульде (Mulde). «Проехали город Вурцом (Wurzen), переменили лошадей; проехали город Ашес (Oschatz); отъехав версты с две, стали на дворе и кушали от реки Мильде 3 мили[365]. Приехали в город Мес (Meissen), переменили лошадей». Здесь, в Мейсене, к послам явился надворный советник барон Герберштейн, присланный от короля для оказания посольству услуг[366]. Выехав из Мейсена[367], посольство в 11 часов вечера 1 июня прибыло в Дрезден и остановилось в курфюршеском замке. Торжественной встречи и здесь не было. Петр, чтобы лучше сохранить инкогнито, сидел при въезде в город в четвертой карете, был одет в испанский камзол, в узкое исподнее платье и в голландские башмаки. Выходя из кареты, он старался спрятать свое лицо от глазевшей толпы черной шапочкой. В замке послов встретил и приветствовал наместник курфюрста князь Фюрстенберг, окруженный свитой: «Встретил великих послов в полатах наместник королевской князь фон Финшенберх и иные многие служители, и с великими послы витався, спрашивал их о здоровье. А великие и полномочные послы взаимно о здоровье его спрашивали ж, потом были у стола и подчиваны»[368]. Когда Петра провожали в отведенные ему в замке покои умершей незадолго перед тем (1696 г.) курфюрстины Элеоноры-Эрдмуты, супруги курфюрста Иоанна-Георга IV, он выразил неудовольствие на то, что некоторые лица смотрели на него на пути к этим комнатам, потребовал, чтобы никто на него не смотрел, и грозил, если это повторится, немедленным отъездом. Назначенный состоять при царе граф Рехенберг с трудом успокоил его и уговорил поужинать, а когда царь поужинал, тот же граф Рехенберг уговорил его принять наместника — князя Фюрстенберга.

Дрезден в наши дни радует взор посещающего его путешественника красотой вида на Эльбу с Брюллевской террасы, многочисленными зданиями, построенными в стиле рококо, так что весь он оставляет по себе удивительно цельное впечатление этого светлого стиля, тихими кварталами нового города, живописной массой фарфоровых изделий в магазинах и на открытых рынках и привлекает к себе своими богатейшими художественными, ремесленными, естественно-научными и всякими иными коллекциями, собраниями физико-математических инструментов, оружия, драгоценных камней, саксонского и японского фарфора, знаменитой картинной галереей с ее перлом — Сикстинской мадонной, целым рядом музеев, как Цвингер, Иоганнеум, Альбертинум и др.; так что, покидая его, уносишь впечатление какого-то обширного, разнообразного и интереснейшего музея. Начало как обстройке города в новом стиле, так и этим знаменитым коллекциям было положено именно курфюрстом Фридрихом-Августом II, другом и союзником Петра, и продолжено затем его преемником Августом III. Петр, видимо, осведомлен был о дрезденских коллекциях; по крайней мере, почти тотчас же по приезде, поужинав, он, принимая князя Фюрстенберга, выразил ему желание немедленно же, хотя уже шел первый час ночи, осмотреть королевскую кунсткамеру. Желание было столь настойчиво выражено, что было сейчас же исполнено. Петр, сопровождаемый гофмаршалом графом Эком и хранителем кунсткамеры, отведен был туда и оставался там до рассвета, но в это первое посещение успел осмотреть только две залы[369]. Особенно тщательно он осматривал, как было замечено сопровождавшими его лицами, математические инструменты и ремесленные орудия. Были приняты меры, чтобы на пути в кунсткамеру и обратно в отведенные ему комнаты никто не мог встретиться с царем.

Явившись к царю на следующий день, 2 июня, поутру, князь Фюрстенберг был приглашен к обеду вместе с графом Рехенбергом. Кроме этих двух саксонских сановников, за обедом было трое послов и трое дворян посольства, но неизвестно, кто именно. Обед сопровождался музыкой. «На другой день, а именно 2/12 (июня), — пишет князь Фюрстенберг в донесении королю, — я очень рано пришел снова к нему, так как он очень просто обходился со мной; он рано пообедал, причем сам сел в конец стола, а все остальные разместились без соблюдения чинов, как попало. Во время обеда я велел поставить на балкон под его комнатой трубачей и флейтистов, а также приказал подойти маршем к балкону телохранителям, конным лейб-гвардейцам, одетым в швейцарское платье при протазанах, так как мне известно, что барабаны и свистки — его любимая музыка и вообще вкус его направлен всего более на относящееся к войне. За этим обедом я вопреки собственному желанию, после двухмесячной болезни, принужден был довольно долго пить, к чему давал мне пример сам царь, я же не мог отказать ему потому, что сообразно приказанию моего всемилостивейшего короля я всячески старался доставить ему удовольствие, если бы то было даже во вред моему здоровью»[370].

После обеда князь Фюрстенберг провел царя в Главный арсенал, осмотр которого продолжался 3 часа и производился с вниманием и познаниями в артиллерии, поразившими Фюрстенберга. «По окончании обеда, — пишет последний, — я провел его тайным ходом, который я велел охранять наистрожайшим образом для того, чтобы никто его не видел и никто ему не встретился, в Главный арсенал, в осмотре которого он провел 3 часа; он рассматривал все как нельзя внимательнее, и где только попадался ему наималейший недостаток в орудии, то он не только примечал его, но и указывал причину, по которой он произошел, и все это так основательно, что нельзя достаточно тому надивиться». Осмотр доставил царю большое удовольствие: «Он остался очень доволен большим числом отменных орудий и вообще количеством находящихся там ружей, число и превосходство которых, конечно, должен похвалить всякий». Из арсенала царь в сопровождении того же Фюрстенберга, более всего старавшегося о том, чтобы царю никто не встретился на дороге, отправился с визитом к матери короля, вдовствующей курфюрстине Анне-Софии. «Я провел его, — продолжает свой доклад князь Фюрстенберг, — к ее величеству королеве-матери, по дороге куда его приветствовал только один кавалер, на которого он, впрочем, не обратил никакого внимания и продолжал идти в комнату королевы-матери, где находился кур-принц и вдовствующая курфюрстина Пфальцская (сестра Анны-Софии); обе сестры приняли его в поименованной комнате, некоторое время стоя разговаривали с ним, а потом сели под балдахин, именно посередине его. Этот визит был окончен в какие-нибудь 7–8 минут, и несмотря на то, что он дал принять себя, как царя, так что его посланники в продолжение визита должны были стоять и составлять его свиту, тем не менее обе курфюрстины ни на шаг не проводили его далее того места, где он был ими принят. Придворные дамы этих курфюрстин стояли во время визита за дверьми соседней комнаты, в самой же комнате никого не было». Другое известие о посещении царем курфюрстины-матери, находящееся в «Theatrum Europaeum», сообщает некоторые нелишенные вероятия подробности визита, о которых мог не упомянуть князь Фюрстенберг. Петр одет был в тот же костюм, в котором вчера приехал. Он долго заставил себя ждать курфюрстин, разодетых и надевших драгоценные уборы для его приема. Он сидел, занимая место между курфюрстинами, был очень весел, ласкал, целовал маленького кур-принца, будущего польского короля Августа III, не позволяя ему целовать своих рук, когда тот намеревался это сделать. Из комнаты курфюрстины-вдовы он прошел в залу, где были собраны знатнейшие дамы. Визит длился с полчаса[371].

Но дворцовая кунсткамера, видимо, не давала Петру покоя, и он, распростившись с курфюрстинами, вновь отправился ее осматривать и оставался там до ночи. «Я опять должен был отвести его в кунсткамеру, — пишет князь Фюрстенберг, — приняв предварительно все меры предосторожности, выслав вперед людей, чтобы его никто не видел; там он оставался вплоть до ночи». Посещения дрезденских коллекций записаны и в русских документах. «Были здесь и в цегоусе, — читаем за этот день в „Юрнале“, — где снаряд пушечный, и в палатах, в которых всякие вещи и инструменты». Подробнее запись в «Статейном списке»: «Июня во 2 день в Дрездене показываны великим и полномочным послом в королевских покоях разные изрядные вещи, и оружейной дом, и цекауз, и конские збруи, и доспехи прежних курфистров и князей, и пушки, и мортиры множественным и уборным строением»[372].

После осмотра кунсткамеры Петр ужинал у князя Фюрстенберга. «Когда настало время ужина, — сообщает последний, — то я угостил его в своем доме, куда можно пройти из курфюрстского замка тайным ходом, и так как он пожелал видеть некоторых дам, то я пригласил пятерых, а также велел явиться прежним музыкантам, именно трубачам, гобоистам, барабанщикам и флейтистам, хотя эта музыка была не совсем прилична для подобного собрания, но я привел его этим в такое прекрасное расположение духа, что он сам взял барабан и в присутствии дам стал бить с таким совершенством, что далеко превзошел барабанщиков. Этот ужин продолжался часа четыре; на нем не было ни одного кавалера, а только пять преждеупомянутых дам; пили опять очень много, и так как он перед тем посетил обеих курфюрстин как царь, то я, не колеблясь, по его желанию велел стрелять из пушек при каждом тосте, так что было произведено несколько сотен выстрелов; при этом он так развеселился, что несколько раз обнимал меня». В числе этих дам, которых пожелал видеть Петр — и, может быть, это выраженное им желание относилось именно к ней, — была фаворитка короля, красавица графиня Кёнигсмарк, которой он также сделал визит по пути в арсенал, о чем князь Фюрстенберг не упоминает[373]. Ужин кончился в 3 часа утра[374].

День 3 июня в Дрездене начался подобно предыдущему. Князь Фюрстенберг опять поутру явился к царю и обедал с ним в его своеобразной обстановке. «3/13 числа, — читаем в его донесении, — я опять довольно рано отправился к нему и был уже настолько знаком с ним, что вошел без предварительного доклада, когда он не был еще одет. После чего неодетый сел за стол со мной, своими посланниками и другими дворянами. Во время обеда опять играла прежняя музыка, и он то вставал из-за стола, то опять садился, мы же нисколько этим не стеснялись. После обеда, зная, что ему доставляет большое удовольствие видеть солдат, я велел прийти роте кадет, и он из окна смотрел их. После того я повел его на литейный двор (Giesshaus), а оттуда с прежнею предосторожностью, чтобы никто не видал, опять в кунсткамеру». Должно быть, посещение литейного двора обозначено в «Юрнале» словами: «Десятник ходил в абалаториум (лабораторию)»[375]. Но, по-видимому, кунсткамера из всех достопримечательностей Дрездена привлекла наибольшее внимание царя и произвела на него наиболее сильное впечатление, судя по времени, посвященному ее осмотру, и, вероятно, в этом впечатлении надо искать зародыш мысли о русской кунсткамере, впоследствии созданной Петром в России.

Вечером устроен был ужин в загородном курфюршеском дворце, находящемся в Большом саду (Grosser Garten). «Потом (т. е. после третьего посещения кунсткамеры), — пишет князь Фюрстенберг, — он велел отвезти своих послов и дворян в Большой дворцовый сад, где находится великолепное строение, сам же сел со мной и одним пажом, который должен был быть переводчиком, в мою карету, и более часу мы катались за городом; в это время он говорил о различных предметах так рассудительно, что нельзя было достаточно надивиться его природному уму». К ужину в загородном дворце приглашены были вчерашние дамы, общество которых, видимо, пришлось царю по душе: «В этом здании он ужинал с прежними дамами и кавалерами, как и в предшествовавший вечер; за ужином опять играла прежняя музыка вместе с большим числом французских охотничьих рогов, которые наделали страшного шума[376], ему же опять доставило удовольствие бить в барабан, впрочем, только в присутствии тех, кто сидел за столом». Фюрстенберг отмечает одну особенность во вкусах Петра — нежелание, чтобы у стола было много прислуги: «И в этот, как и в прежние раза, дозволено было служить за столом только трем лицам, именно двум фурьерам и одному писарю, которые служили ему с первого же дня, как он вступил в Саксонскую землю. Они подавали кушанья, наливали вино и вообще исполняли все требуемое, но при такой немногочисленной прислуге часто приходилось довольно долго дожидаться тарелки или стакана вина. По окончании ужина он дал понять, что допустил бы охотно, чтобы потанцевали, что и было исполнено, а именно по-польски. Это длилось до рассвета. Желая его видеть, многие дамы и кавалеры пришли в сад, но им это не удалось, так как на далеком расстоянии расставлена была стража. С рассветом 4/14 числа он вместе со своей свитой, состоящей приблизительно из 18–20 человек, уехал отсюда совершенно довольный в крепость Кёнигштейн и выразил такое удовольствие тем, как его здесь приняли, что несколько раз обнимал меня». «Ввечеру отсель (из Дрездена) поехали, — описывает это вечернее увеселение 3 июня „Юрнал“, — и, отъехав с версту, были на королевском дворе и кушали, и веселились довольно и поехали перед светом»[377]. Курфюрст Фридрих-Август II поставил целью сделать своему союзнику, помощи которого он, главным образом, был обязан польским престолом, пребывание в Дрездене как можно более занимательным и веселым, и он достиг этого, как можно судить по сохранившемуся коротенькому письму, которое Петр все-таки улучил время написать из саксонской столицы перед отъездом из нее к Виниусу 3 июня. «Min Her Vinius, — писал царь. — Две почты нам дошли: одна в Клеве, другая в Лейпциге. Против отповедь учиню из Вены, а ныне за дорогою нельзя; а здесь, хотя и два дни жили, только недосуг было, потому, что город саксонский: забавны иным были во все часы. Piter»[378].

XXVII. Путь от Дрездена к Вене

Петр двинулся в путь прямо с бала в карете, в которой ему устроена была постель, и, приехав через город Пирну в крепость Кёнигштейн 4 июня, в 8 часов утра, проспал в карете до 11[379].

Кёнигштейн находится в 35 километрах от Дрездена на левом берегу Эльбы, в гористой местности, в так называемой Саксонской Швейцарии. «Отсель пошли великие каменные горы и дорога вельми худа»[380], — как упомянул составитель «Юрнала» о путешествии от Дрездена до Кёнигштейна через Пирну. Крепость расположена на высокой скале, господствующей над равниной Эльбы. Теперь ее сооружения, верки и башни стратегического значения уже не имеют и привлекают к себе туристов красотой далекого вида, открывающегося с них на окрестности. В то время, о котором идет речь, Кёнигштейн считался сильной пограничной крепостью, запиравшей дорогу в Саксонию по Эльбе со стороны Богемии, — тем более было любезности в разрешении осматривать крепость, данном курфюрстом русскому посольству. Пробудившись в 11 часов утра, Петр начал осмотр с цейхгауза, где, по свидетельству сопровождавшего его князя Фюрстенберга, рассматривал все подробнейшим образом. Затем по его желанию бросались из крепости зажженные гранаты. Пообедав, он продолжал осмотр крепости до шести часов вечера, причем также принимались меры, чтобы ему не мешали посторонние зрители: «и все должны были сторониться от него». «Приехали в город Кенихштейн, — читаем в „Юрнале“, — здесь кушали; и после кушанья в цегоусе кругом города ходили; город стоит на высоком клине каменном». Осмотрены были, между прочим, достопримечательности Кёнигштейна: отличающийся глубиной в 187 метров колодец и обширные крепостные погреба, где стояли тогда колоссальных размеров бочки с вином (Riesenfasser): «В том городе колодезь глубиною 900 аршин (300 сажен); в том городе великие погребы и в погребах великие бочки: одна бочка 3319 ведр, длиною 15 аршин, вышина 11 аршин, кругом ее 33 аршина; а под тою бочкою стоят 10 бочек; если та большая бочка потечет, и то ренское мимо тех малых бочек не пойдет; из которой ренское пили, а ренское в тое бочку переменяют в 10 лет»[381].

В Кёнигштейне царь и посольство пробыли целый день и двинулись в дальнейший путь вечером, распростившись с гостеприимным князем Фюрстенбергом. Послы вручили Фюрстенбергу два документа: во-первых, письмо, которое просили доставить в Польшу к резиденту А. В. Никитину с предписанием благодарить короля за оказанный посольству прием и просить о вознаграждении князя Фюрстенберга и других бывших при послах чинов за их услужливость и предупредительность к послам; во-вторых, «роспись» мастеров, которых желательно было бы нанять в Саксонской земле на русскую службу в удовлетворение многократных представлений Виниуса, а именно: одного человека, который бы сталь делать умел, одного, который бы стволы всякие, и сабли, и шпаги делать умел, и одного, который бы умел лить пушки, ядра и гранаты. Князь Фюрстенберг, принимая письмо, сказал, что скоро собирается ехать к королю, донесет ему «о поведении их, посольском» и отдаст письмо резиденту; обещал также подыскать и приготовить в Московское государство мастеров и затем откланялся царю и послам[382].

Сам князь Фюрстенберг так описывает это прощание. Царь «приказал, чтобы, несмотря на значительное отдаление крепости, его послы и люди отъехали далее на расстояние четверти часа от нее; тогда только он с одним человеком поехал вслед за ними, и так как он боялся, что найдется еще кто-нибудь, желающий видеть его, то он взял несколько в сторону; туда я и явился к нему, простился с ним, причем он еще раз выразил свое удовольствие по поводу приема, оказанного ему в этих землях, два или три раза обнял меня и наговорил всевозможных любезностей». По поводу письма к резиденту князь Фюрстенберг сообщает, что, когда послы показали проект его царю, он нашел, что в нем недостаточно выражено удовольствие, в особенности мало сказано о заботливости к нему князя Фюрстенберга, и велел сильнее это выразить. Несмотря на все эти любезности, князь Фюрстенберг, видимо, распростился с высоким гостем с большим облегчением. «Я благодарю Бога, — заключает он свое донесение, — что все кончилось благополучно, ибо ничего другого так не желал, как не прийти в столкновение с этим очень требовательным господином и не лишить таким образом вашего королевского величества того удовлетворения, которого вы могли ожидать в силу данного вами приказа. Легко судить, как трудно мне было примениться к обстоятельствам, особенно при моей слабости после 8 недель, проведенных по болезни в постели»[383]. То же чувство и в письме курфюрсту другого генерала, генерал-майора Иордана (коменданта крепости?): «Царь очень доволен угощеньем, я же с своей стороны рад, что освободился от такого дорогого гостя»[384].

Из Кёнигштейна на чешскую границу был отправлен Адам Вейде условиться с чешскими властями о проезде посольства. Царь и посольство ночью прибыли в деревню Лангенерсдорф (Langenersdorf); здесь ужинали и ночевали. 5 июня поутру, отмечает «Юрнал», «приехали на цесарскую границу и стали на почтовом дворе, именуемом Питершфелт… здесь мешкали за подводами. Приехали в город Аус (Aussig); здесь кушали и лошадей переменили»[385]. В Ауссиге встречали и угощали посольство чешские власти. «Июня в 5 день, — читаем в „Статейном списке“, — великие и полномочные послы пришли на цесарскую границу в ческой город Аус. А как великие и полномочные послы в тот город въезжали, и у ворот того города встретили великих и полномочных послов градцкие комендант и урядники, и великим послом кланялись и подчивали их за столом»[386]. Выехав из Ауссига, заметили на противоположном берегу Эльбы замок Шрекенштейн (Schrekenstein): «стоит на высоком клине»; прибыли затем в местечко Ловозиц (Lowositz), где меняли лошадей и, не останавливаясь на ночлег, всю ночь продолжали путь. 6 июня весь день пробыли в дороге, направляясь через города Будин и Вельварн (Budin, Welwarn) и сделав остановки для перемены лошадей в Будине, Миканце и для обеда в корчме под названием Кузамыка. Перед вечером проехали через Прагу: «ехали сквозь город, и город великий, столица чехская, и стали за городом, в корчме кушали… И быв здесь 4 часа, поехали в ночь»[387]. Эта четырехчасовая остановка в корчме под Прагой была, по-видимому, вызвана приездом сюда навстречу послам присланного к ним цесарским правительством барона Барати. После обычных приветствий, вопросов о здоровье, просьбы не прогневаться, если послам в дороге учинено какое недовольство — такого скорого их прибытия при дворе не ожидали, — и после выражений благодарности со стороны послов барон поставил им два вопроса: об их продовольствии и о месте их стоянки в Вене. Прежним московским послам, как в дороге, так и при дворе цесарского величества, вместо съестных кормов и питей давалось из цесарской казны деньгами «для того, что их иноземные ествы московского народу людем не велми угодны и непривычны». Не угодно ли и им, великим послам, получать вместо кормов деньги, если им иноземские ествы «непотребны»? Послы ответили, что им в дороге брать деньгами неудобно, посольство разделилось на три отряда; передовой отряд (Богдана Пристава) получает подводы и кормы натурой; они просят также снабжать подводами и кормами в натуре и отставший отряд под предводительством дворянина А. Д. Меншикова, состоящий из 44 человек, которому нужно 90 подвод. Когда части посольства соберутся в Вене, тогда им будет удобнее брать деньги, нежели получать их иноземские столовые припасы «для того, что московские люди обычай в приуготовлении еств свой имеют, и всяк по своему нраву строить будет, как кто хочет». На второй вопрос: где поставить послов — прежние послы стаивали в городе, а теперь приготовляются помещения для них за городом возле цесарского дворца, потому что цесарь живет теперь за городом, — послы сказали, что на то воля цесарского величества, где их поставят, там они и будут стоять. На этом переговоры кончились; Барати уехал, и посольство выехало из корчмы, продолжая путь всю ночь[388].

Дорога шла по Чехии, и составителю «Юрнала» приходилось заносить на его страницы географические имена со славянскими названиями. 7 июня рано утром посольство было в городке Чешском Броде (Böhmisch-Brod)[389], затем двигалось через деревню Планяну (Planian) и город Колин (Kolyn). Ночь стояли в деревне Малине. 8 июня выехали перед рассветом и утром были в городке Часлау (Caslau), где находилась некогда могила Жижки, разрушенная в 1623 г. В Часлау стояли часов пять[390] и двинулись после полудня. Дальнейший путь лежал через местечко Еникау (Ienikau) на Немецкий Брод (Deutsch-Brod), где ужинали[391]; всю ночь продолжали путь и поутру 9 июня прибыли к городу Иглаву (Iglau), на реке Иглаве. «Не доехав до города за две версты, стали на дороге, дожидались задних карет, которые в ночи остались в трех милях»[392]. В Иглаве, как повествует «Статейный список», «встретил великих и полномочных послов того города комендант Годфрид, Моравские земли комисарий и великих и полномочных послов по поздравлении подчивал за столом с доволством»[393]. В полдень приехали в город Насталица-Мурава и стали в корчме, где обедали. Миновали затем деревню Гаратиц. Ночью прибыли в город Бедвицы (Bedwitz), ужинали и продолжали путь[394]. Утром 10 июня Петр прибыл в город Знайм, живописно расположенный на высоком берегу реки Таи с развалинами старинного замка маркграфов моравских XII в. В Знайме послы нашли передовой отряд посольства под начальством Богдана Пристава. Сюда же явился и представился послам назначенный состоять при них приставом от цесарского правительства «цесарский советник и коморной комисариус Христофор Газен». Взяв с собой часть отряда Богдана Пристава, а остальной части с обозом приказав выступать вслед за собой, послы после обеда двинулись из Знайма. Остановка была в корчме Каллендорф (Kallendorf) в одной миле от Знайма, оттуда продолжали путь ночью[395]. Перед утром 11 июня прибыли в городок Обер-Голабрун (Ober-Hollabrunn) и в тот же день достигли местечка Штокерау (Stockerau), в 28 верстах от Вены, где пришлось сделать продолжительную, длившуюся 4 дня остановку.

XXVIII. Остановка в Штокерау. Переговоры

Тотчас же по приезде в Штокерау посольством был командирован в Вену майор Адам Вейде с поручением объявить цесарскому правительству о приезде послов и просить о немедленном приеме в Вене. Ему же приказано было также осмотреть отведенные для послов дворы, «где они по указу цесарскому отведены, за городом ли, или в городе Вене». Исполнив поручение, Вейде в тот же день вернулся с донесением, что о приеме посольства говорил цесарским ближним людям канцлеру чешскому графу Кинскому и подканцлеру римскому графу Ка-уницу, которые по цесарскому приказу потребовали от послов представления проезжей грамоты и росписи личного состава посольства. В этом требовании явно проглядывало намерение затянуть прием, крайне унизительное для русского посольства, так как в Вене, конечно, было известно, что при посольстве находится сам царь. Послы отправили проезжую грамоту и список личного состава с приставом Христофором Газеном[396], которому наказали донести цесарю через ближних людей, чтобы велел принять их без задержания. Вслед за послами в тот же день, 11 июня, прибыл в Штокерау отряд Богдана Пристава. «Статейный список» отмечает также в этот день приезд в Штокерау из Вены навстречу государю и посольству дворян Головиных: брата второго посла А. А. Головина и сына его И. Ф. Головина, которые «оставлены были для науки в Бранденбургской земле, учились свободным наукам в Берлине», а из Берлина приехали в Вену перед прибытием туда посольства[397].

Унизительная задержка в Штокерау вызывала у послов и еще более, вероятно, у Петра чувства нетерпения и досады, и 12 июня в Вену вновь был командирован Адам Вейде с заявлением, что послам «стоять в том местечке и задерживать их не для чего, потому что посланы они от его царского величества к его цесарскому величеству для нужных дел». Вейде вернулся в тот же день вместе с приставом Газеном; тот и другой докладывали послам, что о приеме их цесарским ближним людям они доносили, проезжую грамоту и роспись посольства он, пристав, графу Кинскому отдал; цесарю о прибытии послов известно, и для переговоров с послами о церемониале приема будут высланы особые уполномоченные, сегодня же цесарцы справляют праздник (Троицы?)[398]. Скучая в Штокерау, Петр занялся почтой и отвечал на письма, полученные ранее. Отвечая Виниусу на письмо его от 22 апреля, царь выражает надежду, что Виниус, получив, наконец, три задержавшиеся почты из-за границы, раскаивается в том напрасном сомнении, которое им овладело вследствие задержки почт. Причины задержки оказались самыми простыми и обыкновенными; и впредь при замедлении почт тревожиться не следует. «Min Her Vinius, — писал царь. — Писмо твое, апреля 22 писанное, мне отдано маия в 21 день, в котором пишешь, что три почты, которые замешкались от нас, вдруг вам отданы, которые приняв, чаю, не без раскаяния пред тем бывшего в вас суетного сумнения, которое сами и пред тем будущими разрушено почтами, явное показалось почтам к задержанию обыкновенная, а не чрезвычайная; того для надобно и впредь на закоснение почт не зело сумневатца». Далее Петр касается нового предмета, о котором Виниусу сообщал в письме от 22 апреля: постройки православной церкви в Пекине и учреждения там православной миссии. Петр сочувствует этому делу, но советует поступать осторожно, чтобы не раздражить, с одной стороны, китайские власти, а с другой — иезуитов, издавна уже обосновавшихся в Китае. Надо поэтому назначать туда священников не столько ученых, сколько людей с тактом, чтобы дело миссии не пришло в упадок, как это случилось в Японии: «Тут же пишешь, ваша милость, что в Пежине построили христиане церковь нашего закона, и многие из китайцов крестились. И то дело зело изрядно; только для Бога поступайте в том опасно и не шибко, дабы китайских началников не привесть в злобу, также и езувитов, которые уже там от многих времен гнездо свое имеют. К чему там надобеть попы не так ученые, как разумные и покладные, дабы чрез некоторое кичение оное святое дело не приизошло в злейшее падение, как учинилось в Епании. Piter. Из деревни Штакроу июня 12 1698, за 4 мили до Вены»[399].

13 июня в Штокерау приехали цесарские уполномоченные, назначенные вести с послами переговоры о церемониале въезда в Вену, — знакомый уже нам барон Барати, секретарь Гравенбрух и переводчик, также известный нам Адам Стилла. После взаимных приветствий уполномоченные сообщили принимавшему их Лефорту, что цесарь назначил на 15 июня переезд посольства из Штокерау на «подхожий стан» — на подгородную остановку в деревню Ланген-Церсдорф (Langenzersdorf) в 2 милях (14 верстах) от Вены; а на 16 июня — торжественный въезд в Вену. Далее они изложили предполагаемый проект церемониала. Встречать посольство «за город на пистолетный выстрел от Таборской заставы выедет для встречи и приема послов в звании комиссара шествия кто-нибудь из состоящих при внешнем дворцовом штате, например, мундшенк или чашник с переводчиком Стиллой, в двух придворных каретах с несколькими порозжими министерскими экипажами, при отряде земских трубачей, к которым присоединятся из нового шанца за Табором две роты гарнизонных драгун. Между тем послы двинутся из подхожего стана к месту, назначенному для их приема и, поровнявшись с комиссаром шествия, остановятся, держась правой стороны; комиссар, в свою очередь, станет также справа, послы один за другим выйдут из дорожных экипажей в одно время с цесарскими чиновниками: сперва младший посол и переводчик Стилла, потом оба старшие и комиссар. После приличного приветствия послам предложены будут придворные кареты: в первую на главных местах сядут старшие послы; против них комиссар и переводчик; вторую займет младший посол с двумя дворянами своей свиты и с гофкаммердинером Гас-сом (приставом). На мосту чрез Дунай и при въезде в город у Красной башни будет поставлено несколько человек городской стражи»[400].