Трудовые будни барышни-попаданки

Одно меня немного напрягало: если, покопавшись в Эммочкиной памяти, я смогла вспомнить дядю, то с Дарьей Сергеевной — не вышло. Поэтому взяла верх культурная ассоциация, оказавшаяся неверной. Думала я, что дядина супруга — кто-то вроде купчихи Кустодиева, которая, к тому же, дорвалась в поместье до сливок и прочих вкусностей.

Оказалось, не так. Дядя, как подсказали воспоминания Эммочки, был меланхоличный, улыбчивый толстяк. А вот Дарья Сергеевна не то, чтобы худышка-коротышка, но ростом ему по подбородок. И дородной не назовешь. Видимо, не только красота ее сыграла особую роль в сватовстве за именитого дворянина, а богатое купеческое приданое.

И еще я поняла, что женщина с таким лицом — настырная, наступательная, всегда добивается своего. И, конечно же, хочет добиться сегодня.

Встретила она меня широкой, почти непритворной улыбкой. Только вот не прошло и пятнадцати минут, как улыбка с лица ушла. Вернее, пока дядя показывал мне апельсины в зимнем саду, возок мой осмотрели и выяснили, что Ариши там нет. Я пару раз пыталась начать разговор с Иваном Платоновичем тет-а-тет, но каждый раз откуда-то чертиком выныривала Дарья Сергеевна, перебивая тему.

Семейный прием очень скоро перешел в семейный обед. Мне вспомнились свои пустые щи, с постными пирогами. А еще историческая байка, как Александр Македонский разгромил персидского царя Дария, захватил царский походный шатер, заглянул туда, оценил китайские шелка и золотые чаши, присвистнул и сказал: «Вот, что значит царствовать!».

Глядя на стол Ивана Платоновича можно было сказать: «вот, что значит барствовать!». Тарелки и приборы для всех блюд, рюмки под все напитки. А уж подача… Входит лакей в роскошной ливрее, за ним официант с накрытым блюдом:

— Потаж де сиг а лорже перле!

— Кулебяка же маршан а ля рюс!

— Филе де беф глясе а ля Варен!

Ладно, кулебяку а ля рюс — пирог с грибами и мясом я могу и сама испечь. Но филе а ля Варен — тут, пожалуй, без мультиварки не обошлось. Или томили четыре-пять часов в кастрюле, под присмотром. Нежнейшая говядина, к которой нож полагался лишь по сервировочному правилу, а так она ломалась вилкой проще паровой котлеты. После такого обеда крепкий кофе казался просто райским целебным напитком.

Но тут и мне нашлось чем удивить богатых помещиков. Пока суть да дело, я распатронила всю Эммочкину косметику, извела все бутылки, которые были из более-менее нормального прозрачного стекла, но соорудила еще несколько скипидарно-спиртовых ламп. И сейчас привезла с собой две штуки, самые красивые.

Обед тут поздний, а темнеет рано. И многие даже зажиточные помещики не используют свечей до полной темноты, сумеричничают. Так вот заправленные, зажженые и поставленные на стол среди богатых блюд лампы произвели на родню впечатление.

Дарья Сергеевна, правда, старалась не показывать эмоций, а вот дядюшка разахался, разохался и начал выспрашивать — откуда такая диковина?

Но я до поры до времени в подробности не вдавалась. Будет еще момент для этого аргумента.

Роскошный обед, казалось, был рассчитан на десять персон. Но обедали мы вчетвером. Четвертой, конечно, Лизонька. При виде меня она улыбнулась, но неуверенно, с оглядкой. Бедная маленькая девочка… сердце вздрогнуло и зашлось.

Вот что мне совсем не понравилось, так что она оглядывалась не на кормилицу, а другую няньку, приставленную Дарьей Сергеевной. Пожилая, крупногабаритная баба, то и дело косящая на свою барыню — «что прикажите». А на ребенка смотрела сурово, и я догадалась, что несчастной малышке, «сироте при живой матери», как я успела услышать в злом шепоте, от нее перепадало больше шлепков, чем добрых слов.

Когда обед закончился, стало ясно, что тянуть больше нельзя.

— Дядюшка, помните, мы в оранжерее хотели об одном важном деле поговорить.

Дядюшка не успел вспомнить-сообразить, как вмешалась жена:

— О вашем важном деле поговорить успеете, а пока надо с нашим важным делом выяснить. Насчет моей горничной.

— Да уж, не знаю, как она в Голубках моих обрелась…, — начала я.

— Зато известно, где живет она — в барском поместье, под твоим боком, — Дарья Сергеевна перебила уже меня.

Ух ты, какая информированность! Надо взять на заметку.

А пока я спокойно перечислила все резоны, заготовленные дома. Это было сделать не так и просто: уж слишком пристально, резко глядела на меня Дарья Сергеевна. И мой давний опыт подсказал: здесь не просто самодурство, не просто желание власть показать, а особая мотивация. Понять бы какая.

— Не буду и спорить с тобой, племянница, — наконец сказала тетя, — а просто попрошу вернуть девицу. Потому как она моя, и мне надобна.

Мудрой Павловне надо платок новый подарить и конфет-пряников.

— Была бы рада, — сказала я, с искренней смущенной улыбкой, — только вот теперь она не только в вашей воле, но и в мужниной. Повенчалась с моим мужиком.

На одну секунду лицо Дарьи Сергеевны исказилось так, что я испугалась. А еще отметила — пусть наушник в усадьбе и есть, но все же без телефона. Этой новости здесь не знали.

Потом злую гримасу сменила дежурная улыбка. И искреннее раздумье, унаследованное от отца-купца.

— Что же тут поделать можно? Ну, например, она покаялась попу насчет своей брюхатости? Ежели нет, поп узнает и разводную грамоту ей даст, а в консистории потом бумажку обделаем, как надо. Поп тридцатку ассигнациями получит, да еще подскажет, кому в консистории денежку отнести. Иван Платоныч, не вздыхай от такого расхода, ты ведь сам…

Тетя сообразила, что готова сказать что-то совсем неуместное.

— Или еще проще можно. Кто муж-то?

Я кратко рассказала и тут же догадалась для чего был вопрос.

— Лесоруб хороший? Нам такие надобны. Цена ему — триста рублей ассигнациями, но я и триста пятьдесят заплачу за хорошего работника.

Эта работорговля мне не понравилась совершенно. Даже несмотря на то, что была ожидаема.

— Извините, тетенька, мне Андрон самой нужен, — ответила я, — пусть духовные власти решают, разлучать его с женой или нет.

— А можно и совсем просто, — будто не слыша продолжила Дарья Сергеевна, — Андронову жену завтра ко мне привезти. Пусть у меня полгодика поживет, отработает — не бойтесь, тяжким трудом томить не буду. А потом верну ее законному мужу и денег много не возьму.

Это что? Аришка должна выносить ребенка в этом поместье и весной вернуться ко мне. Почему? Что еще за тайны мадридского двора?

— Да зачем же такое надобно? Пусть при муже живет, раз уж все так повернулась. Я за нее честную цену дам.

Тетя прищурилась и закончила торг уже без улыбки.

— Три пути есть, любой не обидный и без особого ущерба для тебя, племянница. Ты подумай, какой самый подходящий. Надумаешь — так приедешь и дочку свою заберешь. Акулька, отведи Лизоньку в детскую!

Глава 20

Бабища не очень вежливо взяла Лизоньку за руку.

И пусть несчастный ребенок не доел профитроли со сливками, поставила на ноги, чтобы вытащить из столовой.

— Маменька! — заплакала Лиза. Еще бы, ребенку всего два года с небольшим, а ее так дергают, и вообще!

Детский плач сорвал меня со стула. Я что, позволю этой интриганке шантажировать меня слезами ребенка? Да ни за что!

В той жизни мы с Мишей очень хотели ребенка. Но не случилось… и уже за одну Лизоньку я готова распрощаться с прошлым. Это действительно моя, только моя девочка! Наконец-то…

В два прыжка я оказалась на пути Акулины. Такая громадная бабища коня на скаку остановит, но сейчас ей предстояло справиться со мной.

— Это что же такое?! — не столько крикнула, сколько сказала я командирским голосом, какого ни дядя, ни тетя от меня еще не слышали. И взяла Лизоньку за ручку. Малышка тут же вырвалась от гренадерши-няньки и вцепилась в меня, спрятала лицо в моих юбках.

— Дарья Сергеевна, — неожиданно писклявым голосом произнесла Акулька, взяв Лизу за рукав и взглянув на барыню. Та препиралась с мужем. Донеслись слова Ивана Платоновича: «Ты не говорила, что до такого дойдет» — и ответ супруги: «Молчал бы, сам знаешь почему!»

Пусть заняты друг другом. Я займусь Акулькой. Как прежде их холуями.

— А ну-ка, отпусти мое дитя, — резко сказала я. Акулька не то чтобы отпустила Лизоньку, но теперь держала ее лишь за край платьица.

— Ты понимаешь, что делаешь сейчас?! — говорила я, стараясь не сорваться. — Я вдова капитана императорской гвардии Шторма. Это — дочь капитана гвардии Шторма. А ты, холопка, похищаешь ребенка! Такими делами жандармский корпус занимается, а приговор Сенат выносит. За такое одно наказание — кнутом да в Сибирь!

Краем сознания я понимала, что жандармский корпус если тогда и существовал, то такими делами не занимался. Но Акульке этого знать не надо. А мне — главное не сорваться.

— В Си-бирь! — грозно повторила я, так, чтобы в моем голосе прозвенели колокольчики жандармской фельдъегерской тройки. — Сразу на ртутный рудник. Если под кнутом выживешь, у тебя за год там руки почернеют и отвалятся. Будешь без рук по кровавому снегу ползать. Хочешь такого?

И я решительно выдернула подол детского платья из ослабевшей руки. Дарья Сергеевна прекратила препирательство с мужем, и я заметила тревогу на ее лице.

Акулька растерянно оглянулась.

— Дарья Сергеевна, — еще жалобнее протянула она.

— Ступай в людскую! — приказала барыня. — Понял, муженек, почему я велела других гостей не приглашать сегодня?

Я взяла Лизоньку на руки и прижала к груди.

— Ну хватит. — Кажется, дяденьку Ивана Платоныча таки довели до ручки. Он решил вспомнить, кто тут барин, хозяин и мужчина, в конце концов. — За мужиком теперь девка, да и хорошо. Баба с возу, как говорится. Ты ее купить хотела, племянница? Вот и порешим дело. Эй, там! Бумаги, чернил несите! Купчую тут же подпишем.

Дарья Сергеевна так глянула на мужа, что стало понятно: аукнется ему самоуправство и хозяйский гонор. Но это уже не мое дело.

— Сказывают, ты батюшкины деньги сыскала в доме? — Иван Платоныч, решительно отодвинув со скатерти блюдо пирогов, сам сел писать купчую. — Стало быть, честную цену за девку можешь дать.

— Пятьдесят рублей ассигнациями, — подтвердила я, мысленно позвенев в припрятанном на поясе кошеле золотыми империалами. И еще раз убедившись, как качественно работает осведомительная служба.

— Дешевенько… ну да ладно, между родни торговаться совестно, — Не сказать, что дядя был доволен сделкой. Но у него явно имелся какой-то свой мотив покончить дело разом. И я, кажется, догадывалась какой.

— Среди своих и впрямь невместно. — Я перечитала поданный документ и решительно подписала. А потом выложила на стол золотую монету. Если в бумажные деньги переводить, те же пятьдесят рублей и выйдет. Даже немного больше, потому как золото престижнее банковских билетов. — И позвольте, дяденька, вас порадовать. Лампы, что я привезла, в подарок оставлю. Все вам приятнее будет ужинать, да и газету перед сном почитать. Сумерничать прислуге не зазорно, а господам приятнее с лампой. Еремей бутыль с топливом для нее дворне вашей передаст. И покажет, как с лампой обращаться. Как закончится, в Голубки посыльного отправьте, еще пришлю.

Судя по взгляду Дарьи Сергеевны, чудо-лампы интересовали ее далеко не в первую очередь. Но все же подавлять открытый бунт главы семейства она не решилась. А еще она явно не ожидала такого решительного отпора с моей стороны.

Иван Платоныч же был доволен прямо по самые уши. Он слыл в околотке книжником и образованным человеком, почитать и порассуждать о литературе любил. Лампы в довесок к империалу его очень порадовали.

Дарья, скрипя зубами, вынуждена была подчиниться воле главы семьи и сделать хорошую мину при плохой игре. А как там они дальше станут разбираться — их проблемы. Со мной чета родственников попрощалась почти тепло — дяденька даже поцеловал в лоб и перекрестил на дорожку.

В возок я забрала и Лизоньку, и перепуганную Лушку с ее малышом на руках. Кажется, кормилице Эммочкиной дочери в доме дяди пришлось несладко.

Теперь все было позади. И можно, сидя в тряском возке, подумать: что за тайные мотивы завязались узлом вокруг беглой крепостной девки? А не дяденька ли пошалил? Тогда понятно, чего Дарья взъелась: сама она родила хоть и законных, но дочерей. И вторая беременность не гарантия наследника. А тут нате, возьмет барин да признает ублюдка, если мальчик родится. А не признает — так просто отпишет ему часть имения! Или будет держать в статусе «ни сын, ни холоп», если воли на это хватит. Чтобы маячил на глазах у барыни, напоминал ей, что пока наследника не родит…

— Мама, маменька, птика!

Лизоньке надоело сидеть без дела, она отдернула занавеску, выглянула и, смеясь, показала мне на какую-то чокнутую ворону, которой не спалось в вечернем осеннем лесу. Луна высовывалась в прорехи облаков и светила ярко, так что посмотреть было на что.

Кстати… Мне надо не о чужих байстрюках думать, а о своем ребенке. В доме дядюшки я смогла рассмотреть ее подробнее. Едой малую, конечно, не обижали. Но, судя по бледненькой землистой коже, прогулками не баловали — потому-то она с таким восторгом и глядит на окружащий мир.

О педагогике тех времен я имела самое скудное представление. Все же вспомнила, что главная задача мамушек и нянюшек — накормить дитя и уберечь от любых опасностей. Если ребенок в четырех стенах, в тепле, то опасностей почти никаких. Для него и для крепостной прислуги, с которой сурово спросят за самые простенькие сопли. Это крестьянские детишки на солнце и ветре чуть ли не с первого года.

Лушка, напуганная и забитая, не сразу поймет мои методы. Так что придется поначалу мне гулять с малой. Ну а пока…

Пока мы просто глядели на дорогу и смеялись вместе, над птичками, над лошадкой. Похоже, бедной девчонке и смеяться-то не разрешали вдоволь — «смех без причины — признак дурачины». Но я только ее подбадривала, а заодно выясняла словарный запас. Лизонька радостной скороговоркой прочла несколько утренних и вечерних молитв. Уже хорошо — нет проблем с памятью. Надо будет понемногу знакомить ее с окружающим миром. Придумать развивающие игрушки. Заодно перебрать в голове все стихи и сказки, какие ей подходят…

Вот я стала мамой впервые в жизни. Знать бы, какие педагогические ошибки наделала юная мамаша за эти два года, исправить их…

С этими мыслями я почти не заметила, как вернулась в родное, точнее, уже ставшее родным поместье. Недалече от ворот встретился Дениска, ставший в усадьбе пешим гонцом:

— Барыня, тут к вам приехали!

Глава 21

Что за гости в имении, я выяснила, еще не доехав до хозяйственных служб. Прибыли прасолы — скупщики мяса и солонины, откуда и прозвание. А также шкур, шерсти, щетины, нередко и хлеба. Ничего странного в их появлении не было.

Странно другое: с чего их в этом году принесло в Голубки на ночь глядя? Обычно прасолы приезжают светлым днем, тщательно осматривают припас, торгуются, грузят добро на телеги и отбывают еще до сумерек. А тут нате…

Ах вот в чем дело. Прасолы приехали вскоре после полудня, но я к этому моменту уже погрузилась в собственный возок и отбыла в сторону дядюшкиного имения.

Поэтому с закупщиками, как обычно, разговаривал Селифан. И теперь солидный пузатый мужик с пегой бородой до ремня, похожий на карикатурного купца из учебника истории времен моего советского детства, степенно поздоровался со мной и начал уверять, что все улажено, дескать, барыне незачем головку утруждать. И задерживаться они, дескать, не собираются, хотят завтра до вечера вернуться, так что погрузятся и отбудут.

— Правда, Эмма Марковна, вы бы шли почивать. Устали в поездку-то, — с почти отеческой заботой сказал Селифан. — Мне это торговое дело известное, сейчас все справлю, а утречком вам доложу.

Вот добрый какой. Поня-а-атно…

Чуть вникнув, можно было уяснить главное: Селифан воспользовался моим отсутствием, чтобы провернуть какую-то аферу. И потом свалить на то, что от дедов, ну, не от них, а от старого барина заведено было. А барыня иного приказа не дала? Считай, она и распорядилась.

Но что-то пошло не так, и прасолы задержались до моего приезда. Попытка вытурить их втихую у старосты не прошла именно потому, что кто-то из дворни втихаря настропалил Дениску, а тот со всех ног кинулся докладывать мне.

Из возка донесся всхлип. Лизонька на последнем этапе путешествия вздремнула, проснулась от вечерней свежести и заплакала, как бывает с детьми, не попавшими в постельку в положенное им время.

Я заглянула в возок. Обняла малышку, взяла на руки, передала Луше.

— Сейчас тебя спать отнесут. А я по хозяйству дела доделаю, к тебе приду и спою песенку.

Лизонька плакать перестала. Для нее такое было в новинку. Здесь и сейчас у бар не принято лично нянчить детей. Утром к ручке допустили, вечером на ночь благословили. И все, дальше няньки-мамки.

Но я проводила Лушу с Лизой до крылечка и вернулась к менеджерской работе. Была почти кромешная темень, поэтому не то чтобы пришлось прислушиваться, но до меня донесся ожесточенный разговор Селифана с торговцем.

— Давай мне пятерку бумажкой или сгрузи полвоза. А то она глазастая, считать начнет.

Ох, жучило короедное! Воспользовался темнотой, чтобы погрузить на телеги мешков, уже не знаю, пятьдесят или шестьдесят, а потом объявить, что продал тридцать-сорок.

— Счастье твое, Селифанушка, — ласково сказала я, подходя к спорщикам, — что ничего сейчас считать не буду. И не полвоза разгрузить велю, а все телеги, все обратно в амбары занести.

Староста охнул, понимая, какая беда миновала его немытую голову. Купец же сказал с искренним удивлением:

— Барыня, зачем сгружать? Велите лучин принести побольше, зажечь, и пересчитаем все.

— Почтенный, — я вспомнила, как тогда полагалось ласково обращаться к купцам, — неужто не слышал вашу гильдейскую поговорку: «Без хозяина рассчитали»?