Помоги проекту - поделись книгой:
Тулузу, расположенную на восточном берегу Гаронны, с севера и запада прикрывает еще и канал. Атаковать город можно только с юга. Питая такое намерение, Веллингтон приказал построить мост через Гаронну вне досягаемости врага. На воду торопливо спустили и скрепили один с другим понтоны. Мост оказался на восемьдесят футов короче, чем нужно.
Вряд ли Веллингтон не понимал, какими жертвами может обернуться эта ошибка (его собственная ошибка, поскольку его предупреждали заранее). К этому моменту он относился к своему противнику с почтительной осторожностью — комплимент, вполне заслуженный Сультом. Еще со дней летнего перемирия в Саксонии маршал пытался закрепиться на любой оборонительной позиции, сражаясь с тающими силами против одного из талантливейших полководцев в мировой истории, и, хотя можно сказать, что Веллингтон выигрывал матч по очкам, таких разгромов, как под Виторией, французы больше не знали. Было сделано все возможное, чтобы удержать заднюю дверь Франции, и человек, когда-то мечтавший стать пекарем в деревушке Сент-Аман-ля-Бастид, вышел из этого неравного состязания с военной репутацией, которой лишилось большинство его товарищей-маршалов в промежуток между летом 1813 года и следующей весной.
В чем-то два противника были похожи. Оба предпочитали оборону, были осторожны во всех своих суждениях и безыскусно делили со своими солдатами все тяготы военного быта. Каждый из них считал войну наукой — не только в теории, но и на практике, — но за непрерывными боевыми успехами Веллингтона лежало его неоспоримое превосходство. Уже шесть лет он оказывался победителем во всех схватках, хотя во многих случаях ему приходилось отступать с поля боя, и его люди, так же как португальские и испанские союзники, научились видеть в его пристутствии залог победы.
Что касается Сульта, то с ним все было иначе. Он принял командование над деморализованной армией, постоянно сидевшей в обороне и сейчас сражающейся на родной земле с нелояльным населением в тылу. На крупномасштабное контрнаступление не было никакой надежды. Все, что могли сделать французы, чтобы притормозить победный марш Веллингтона, — найти хорошую позицию, окопаться, извлечь из нее все, что можно, а затем снова отступить с боем.
Тулуза стала классическим боем такого рода, и, чтобы выиграть его, Веллингтон был вынужден пойти на риск, чуждый его натуре. Не имея возможности форсировать Гаронну ниже города, он начал переправу через реку выше по течению, но, когда 18 тысяч его солдат оказались на правом берегу, мост обрушился, и в течение трех дней его авангард был уязвим для атаки всей французской армии — 35 тысяч пехотинцев и 7000 кавалеристов. Но французы не нападали. Сульт, прекрасно осознавая боеспособность англичан, предпочел сидеть за своими водными укреплениями и длинным кряжем Монрав, который поднимается на высоту триста футов между Тулузой и рекой Эр.
Именно Монрав определил исход этой финальной пробы сил. Веллингтон сделал приготовления к двум отдельным атакам на кряж — с севера и с юга, одновременно с которыми были предприняты отвлекающие атаки на мост через канал с севера и на укрепленный пригород Сен-Сиприен на западном берегу Гаронны.
Сражение было жестоким и кровопролитным. 10 тысяч испанцев Веллингтона (всего у него было 50 тысячи человек) выторговали право первой атаки на склоны Монрава, в то время как люди Бересфорда преодолели трясину, чтобы атаковать южный конец кряжа. Испанская атака, предпринятая слишком поспешно, закончилась провалом. Атакующие захватили дорогу, пересекающую кряж, но, несмотря на героический пример их полководцев, не смогли пройти дальше. Стрелки Сульта так стремительно сбросили их с возвышенности, что Веллингтон воскликнул: «Будь я проклят, если раньше видел десять тысяч бегунов одновременно!»
Тем временем обманная атака Пиктона превратилась в настоящую, но он тоже был отбит, потеряв 400 человек. Ситуацию спасло упорное и исключительно дисциплинированное наступление Бересфорда от болот на южном конце длинного кряжа. К темноте англичане оказались на вершине, зайдя во фланг ко всем укрепленным позициям Сульта, и французы отступили в город. Бой стоил победителям 4568 жизней, а защитникам — 3236. Два полка шотландских горцев лишились приблизительно половины своих солдат.
На следующий день Сульт отступил, пробираясь на юг на соединение с 15-тысячными силами Сюше, и 12 апреля Веллингтон, заняв город, узнал от полковника Понсонби, что все кончено и в бое не было необходимости. Даже Веллингтон кричал «Ура!», но вечером, за обедом, когда он предложил тост за здоровье Людовика XVIII, это вылилось едва ли не в самый трогательный момент в его жизни. Испанский генерал в ответ предложил выпить за освободителя Испании, а затем кто-то еще провозгласил Веллингтона освободителем Португалии. Вскоре уже все иностранцы были на ногах, славя Веллингтона как освободителя Франции и даже освободителя Европы! Мы не знаем, краснел ли герцог при этом, но он положил конец чествованию, поспешно поклонившись и потребовав кофе.
Однако и теперь война еще не кончилась. Ночью 13 апреля французский губернатор осажденной Байонны сделал успешную вылазку, и в этом идиотском столкновении погибло несколько сотен человек, которые вышли живыми из стольких битв! Сульт оказался более здравомыслящим. В конце концов убедившись, что его повелитель действительно отрекся, он вслед за маршалом Сюше сложил оружие, оказавшись предпоследним из защитников империи. Самый последний — Даву, герцог Ауэрштедтский — не верил русским, рассказывавшим ему, что произошло в Фонтенбло, до тех пор, пока не прибыла резкая нота за подписью Дюпона, нового королевского военного министра, сообщающая о том, что объявлено перемирие и что на замену Даву послан генерал Жерар. Непобежденный гарнизон Гамбурга покинул город с оружием в руках. Его предводителя, оказавшегося в большой немилости, предупредили, что он предстанет перед трибуналом по обвинению в захвате Гамбургского банка, разрушении пригорода, на месте которого был устроен гласис, и дискредитации имени Франции своей жестокостью. Но Даву эти угрозы не испугали. Он выполнял свой долг, как его понимал. Подобно его товарищу Макдональду, больше ему от жизни ничего не было нужно.
В приятной местности вокруг городка Кастель-Саразен в Лангедоке Джонни Кинсайд и его стрелки, с боем проделавшие путь от Лиссабона, наслаждались гостеприимством настроенного исключительно роялистски населения. Все до единого, включая самого Кинсайда, влюбились в красавиц брюнеток, чествовавших их как освободителей, и, когда настало время прощаться, «мужчины, почти разучившиеся плакать, пролили моря соленых слез». Но зрелище его возлюбленной верхом на коне, демонстрирующей свои изящные ножки, охладило пыл юного шотландца. Несмотря на то что Кинсайд прохохотал буквально всю дорогу из Португалии во Францию, он был слишком благовоспитанным шотландцем, чтобы стерпеть такое бесстыдство. В Кастель-Саразене, однако, никогда не забывали британских стрелков. Когда год спустя до городка дошел слух, что все офицеры батальона погибли под Ватерлоо и что полк был выведен из боя волонтером, командующему отправили письмо, подписанное всеми гражданами общины, «оплакивающее нашу участь и выражающее надежду, что эти известия преувеличены». Британскому «томми» никогда не составляло труда завоевать привязанность жителей оккупированной земли; если бы пруссаки Блюхера позаимствовали эту тактику и применили ее в Северо-Восточной Франции, кампания 1814 года могла бы стать более короткой и намного менее кровопролитной.
Глава 16
Весеннее путешествие
Его нервы были натянуты как струны. От малейшего инцидента, самого тривиального замечания, затрагивающего его гордость, они так звенели, что тем, кто разделял с ним его бдение, он казался капризным, как примадонна.
Для него всегда были характерны иррациональные вспышки гнева. Когда что-нибудь раздражало его, он мог перейти на язык и жесты беспризорного мальчишки, но раньше эти припадки вызывались некомпетентностью подчиненных. Как бы сильно они ни умаляли его величие, их в известной степени можно извинить, поскольку мало на ком из людей когда-либо лежала столь великая ответственность. Но сейчас все было иначе. Пока он не привык к безвестности и вел себя как неуправляемый ребенок.
Начиная с 13 апреля, когда Макдональд видел Наполеона после мнимой попытки самоубийства, и до 28 апреля, когда он взошел на борт английского фрегата «Неустрашимый» во Фрежюсе, его энергия иссякла, утекла прочь так же, как его власть и мужество, и при рассмотрении этих шестнадцати дней отдельно от всей его жизни Наполеон предстает жалкой фигурой, лишенной достоинства, растерявшей физическую и моральную храбрость. К несчастью для него, весь этот промежуток времени он провел под надзором четырех комиссаров, назначенных каждой из воюющих держав, и все они оставили свои впечатления на бумаге или пересказали их с большими подробностями. Справедливости ради, однако, надо добавить, что, когда самый постыдный из этих отчетов попал ему в руки на острове Святой Елены, ему хватило мужества признать его правдивость.
Четырьмя людьми, назначенными в конвоиры Наполеона по пути на юг, были сэр Нейл Кэмпбелл от Великобритании, генерал Шувалов от России, генерал Келер от Австрии и граф Вальдбург-Трухесс от Пруссии.
Эта четверка прибыла в Фонтенбло 16 апреля, получив инструкции «при обращении с ним соблюдать почтительность, достойную низложенного монарха». Наполеон принял конвоиров с детской мелочностью. С Кэмпбеллом он держался любезно, даже снисходил до обсуждения стратегии Веллингтона; с представителями Австрии и России был холодно-вежлив, а с пруссаком обращался крайне грубо, требуя ответить, зачем нужно его присутствие, ведь в пути на юг их не будут сопровождать прусские войска. Несчастный комиссар пробормотал, что быть сопровождающим бывшего императора для него большая честь, но на Наполеона эта лесть не подействовала. В дальнейшем его приязнь к Кэмпбеллу усилилась, и он научился доверять австрийцу, но по отношению к Вальдбург-Трухессу остался непреклонным и так же отчужденно держался с русским. Он вел себя как надутый ребенок, а вовсе не как опытный деловой человек, ведь он должен был знать, что все четверо получили четкие инструкции при своем назначении, которое имело все основания превратиться не только в обременительное, но и опасное.
Четыре комиссара прибыли в Фонтенбло, полагая, что им почти сразу придется отправляться в Сен-Тропе. Но их заблуждение очень быстро рассеялось. Наполеон, еще не понимая этого сам, разминал мускулы, готовясь к мученичеству. Отнюдь не желая сразу отправляться в путь, он заявил, что союзники нарушили условия соглашения, не позволив императрице сопровождать его в поездке до побережья. Он сказал, что не пошевельнет пальцем, пока не появится Мария Луиза, а может и вообще никуда не поехать!
Комиссары попали в очень щекотливое положение. Вокруг них стояла еще неразоруженная Императорская гвардия, а их самих сдерживал приказ обращаться с пленником уважительно. Они запросили новые инструкции и получили их, однако ответ их повелителей — что Наполеон может сам выбрать маршрут, но должен немедленно выезжать в Сен-Тропе с императрицей ли или без нее — по-прежнему связывал им руки. Наполеон был признанным мастером протокольного покера. Он раскритиковал выбранный маршрут и внес в него масссу изменений. Затем он надолго затянул сборы, набив не менее сотни фургонов мебелью, книгами и предметами искусства, чтобы скрашивать ими свою ссылку; он бранился, ворчал, упрямился и спорил. Кэмпбелл рассказывает, что облик Наполеона в этот промежуток времени оставлял желать много лучшего. Однажды он явился с крошками нюхательного табака, украшающими его жилет, подбородок и нижнюю губу. Его излюбленным фокусом была игра в чертика в коробочке. Он появлялся из своего кабинета, и, когда слуги широко распахивали двери и объявляли его имя, а все вскакивали на ноги, поворачивался на каблуках и снова удалялся в кабинет. При других обстоятельствах и с другим ведущим актером это могло бы стать забавным фарсом, и, может быть, он валял дурака, в душе надеясь отомстить за те унижения, которым подвергли его державы-победительницы. Но все равно зрелище было тягостным, особенно для терпеливого Коленкура, который любил Наполеона.
Он распрощался с приближенными, вручив Коленкуру, своему лакею Констану и мамлюку Рустану крупные денежные суммы. На Эльбу его должны были сопровождать генералы Бертран и Друо вместе с четырьмя сотнями тщательно отобранных ветеранов, среди которых разгорелось свирепое состязание за право разделить эту честь или наказание, — смотря с какой стороны взглянуть на уготованное для Наполеона подсахаренное мученичество.
Ряды сторонников империи мало-помалу редели с каждым днем. Рядом с Наполеоном еще оставались Маре, генералы Бельяр, Гурго (который разделил с императором и его вторую ссылку), Флаот, любовник его падчерицы Гортензии, барон Фейн — его секретарь и кучка других, но все легендарные фигуры уже разбрелись; многие из них помирились с Бурбонами. Двор, сбежавший в Блуа, распался и рассеялся по стране под лавиной событий. Мария Луиза и ее сын вернулись в Орлеан, а затем в Рамбуйе, где императрица встретилась с отцом, Францем Австрийским. Убедить ее отправиться в Вену под почетным конвоем оказалось несложно. У императрицы на службе оставался доктор Корвизар, выдающийся врач, который спас ее и ее сына при труднейших родах в 1811 году. Его присутствие должно было стать оправданием претензии, что здоровье императрицы не позволяет ей противиться решимости ее отца обрубить все связи династии Габсбургов со свергнутым авантюристом.
Мать Наполеона, полагая, что предсказанное ею падение империи более чем оправдалось, направилась в Италию вместе с жизнелюбом кардиналом Фешем, ее единоутробным братом. Люсьен, второй брат Наполеона, много лет проживший пленником в Вустершире, вскоре присоединился к ним. Элиза, старшая сестра Наполеона, изгнанная из своих тосканских владений, также направилась в Рим, а три экс-короля — Жозеф, Луи и Жером — уехали в Швейцарию. Таков был клан Бонапартов. Каждый его представитель обнаруживал удивительное умение приспосабливаться к обстоятельствам, да еще и делать это с комфортом. Они не были рождены героями и не видели причины, почему бы не получить максимум удовольствий от грядущих лет и не жить точно так же, как они прожили прошлую блестящую эпоху.
Генерал Келер, австрийский комиссар, наконец сумел убедить Наполеона, что тому не стоит рассчитывать на Марию Луизу как на спутницу по путешествию, и утром 20 апреля императору сообщили, что оберцеремониймейстер двора объявляет — к отъезду все готово. Наполеон немедленно взорвался: «Я должен все делать по часам оберцеремо-ниймейстера? Я поеду когда захочу! Может быть, я вообще не поеду! Оставьте меня».
Однако в двенадцать он снова появился, пересек галерею и спустился по лестнице. Это был подходящий момент, чтобы сотворить легенду, и его интуитивное знание сценического мастерства не упустило случая. На внешнем дворе выстроилась, словно для смотра, гвардия: солдаты, которые шли за ним в Италию, по Синайской пустыне, через Альпы, вниз по Дунаю, в Варшаву, в Испанию, в Дрезден, в Москву и обратно. Среди них не было ни одного, кто не был бы растроган моментом, а некоторые гвардейцы — статные, опаленные солнцем, профессиональные головорезы — рыдали. Наполеон подъехал к ним верхом, спешился и прошел по их рядам. Комиссары и уцелевшие в сражениях бойцы пялили глаза, понимая, что больше такого зрелища не увидят. До них долетали слова финального обращения: «…Двадцать лет я постоянно шел с вами по дороге почестей и славы… с подобными вам людьми наше дело было бы непобедимо, но война бы продолжалась бесконечно… продолжайте служить Франции… Я собираюсь написать историю наших совместных великих достижений…» — стандартный жаргон солдат-политиканов в течение веков, но в исполнении Наполеона и в данных обстоятельствах полный, как мог бы сказать поэт Йейтс, «ужасной красоты». Наполеон обнял командующего, генерала Пти, и расцеловал своих орлов. Затем, точно зная, когда следует опускать занавес, объявил, что готов ехать.
Длинная кавалькада направилась в Бриар, место первой остановки. Наполеон ехал в одном экипаже с Бертраном. На этом первом этапе императора сопровождала гвардия. Печальное путешествие началось. Оно продолжалось восемь дней, которые остались в памяти Наполеона и в памяти тех, кто сопровождал его, горечью и моральным убожеством, каких не было ни при 550-мильном бегстве от Москвы к Неману, ни при долгом отступлении от Лейпцига к Рейну.
Их путь лежал через Невер и Руан к Лиону. Стояли погожие весенние дни, и на первом этапе продвижение шло быстро и без происшествий. Во всех городах и деревнях, через которые проезжал Наполеон, его встречали с почтением, а иногда и с энтузиазмом. В Невере он услышал знакомое «Да здравствует император!», а в Лионе какая-то старая дама прижалась к окну кареты и благословила его. Но когда кавалькада начала спускаться по Роне, атмосфера изменилась: на смену сердечности пришла угрюмость, а потом и враждебность, столь злобная, что Наполеон был расстроен и задет.
Около Баланса тех, кто ехал в авангарде, ожидала неожиданная встреча. Они столкнулись с маршалом Ожеро, лионским предателем, который ехал им навстречу, и предупредили его, что неподалеку император. Но Ожеро не стал уклоняться от столкновения, и, когда карета остановилась и Наполеон вышел из нее, он ответил на приветствие императора грубостью. Уже когда они расходились, Наполеон, возможно в насмешку, спросил: «Куда вы едете? Ко двору?»[9] Ожеро резко ответил, что он едет в Лион, и начался обмен колкостями. Наполеон сказал, что маршал плохо себя вел во время последней кампании, на что Ожеро ответил, что причина нынешнего жалкого положения Наполеона — его собственные ненасытные амбиции. Когда Наполеон вернулся к своему экипажу, маршал не снял шляпу, а продолжал угрюмо стоять сложив руки за спиной. Для императора это стало предвестием ожидающего его впереди приема. Ожеро с чувством заявил полковнику Кэмпбеллу: «Ему бы следовало выйти на батарею и погибнуть в бою!» Странный совет со стороны человека, сказавшего Макдональду на берегах Эльстера: «Вы думаете, я такой дурак, чтобы погибать ради немецкого пригорода?»
До сих пор Наполеон был спокоен, даже жизнерадостен. Когда они пересекали места, где он служил в молодости лейтенантом, он сказал одному из спутников: «Я начал игру с шестифранковой монетой, а вышел из игры богачом». Но свет утреннего солнца, ложащийся на сады и виноградники, должно быть, пробуждал и более сентиментальные воспоминания. Именно здесь он влюбился в шестнадцатилетнюю Каролину Колумбье, застенчивую красавицу брюнетку, чья мать жалела бедного мальчика, оказавшегося вдали от дома без друзей и денег. «Никто не мог быть более невинным, чем были тогда мы, — напишет он на острове Святой Елены, описывая свои утренние свидания с Каролиной более тридцати лет назад. — Может быть, никто этому не поверит, но все наши радости состояли в том, что мы вдвоем ели вишни»*.
Первая явная демонстрация провансальской враждебности произошла в Оранже, где экипажи окружила толпа с криками «Да здравствует король!» и оскорблениями. Дело ограничилось восклицаниями, но настроение толпы было достаточно зловещим, чтобы комиссары поспешили миновать Авиньон в пять утра, не меняя лошадей. Часом позже в Сен-Андиоле с этой целью была сделана остановка, и Наполеон, выказывающий признаки депрессии и физического изнеможения, поднялся на холм с Кэмпбеллом и Бертраном. Впереди шел лакей, и именно он встретил курьера с почты, который спросил, правда ли, что экипажи у подножия холма входят в кортеж Наполеона. Чтобы не допустить новую демонстрацию враждебности, лакей пытался отрицать это, но курьер ему не поверил. Заявив, что он — старый солдат, служивший с Наполеоном в Египте, курьер предупредил лакея о приеме, который готовится императору в Оргоне, следующей деревне на пути. «Тамошние бедолаги воздвигли виселицу и повесили на ней чучело во французском мундире, залитом кровью, — сказал он. — Должен сказать, что я сильно рискую, но вы все же воспользуйтесь моим предупреждением». Затем он умчался прочь галопом, а лакей вернулся, чтобы сообщить весть генералу Друо.
На обочине дороги было проведено совещание, которое приняло решение. Наполеон, одетый в синий плащ и круглую шляпу (носить белую кокарду он отказался) был посажен на лошадь и послан вперед с одним курьером, которого звали Амандрю. По прибытии в Ортон всадники обнаружили, что страхи ветерана вполне оправданы. Здесь действительно стояла виселица с измазанным кровью чучелом, а вокруг нее толпились жители деревни, жаждущие крови тирана Никола — это была презрительная кличка Наполеона. Двое всадников поспешно миновали деревню, и, похоже, никто не заподозрил, что ездок в круглой шляпе был тем самым человеком, который почти поколение властвовал в Западной Европе.
Но свита так легко не отделалась. Толпа, возглавляемая мэром, тем же самым человеком, который пал на колени перед генералом Бонапартом, когда последний проезжал через деревню, возвращаясь на север из Египта, окружила комиссаров с криками: «Долой корсиканца!» Мэр, с готовностью признаваясь, что в 1799 году он совершил ошибку, заявлял, что хочет повесить негодяя собственными руками. Затем кто-то обнажил саблю и приказал кучеру императора кричать: «Да здравствует король!» Храбрый слуга отказался; его спас приказ комиссаров ехать дальше. Кортеж миновал деревню, но его пассажиры были сильно потрясены этим инцидентом. Раз тут такое происходит, решили они, то им очень повезет, если они довезут своего пленника до побережья живым.
Проехав немного вперед, Наполеон и Амандрю спешились у гостиницы «Ля Калад» — жалкого придорожного постоялого двора. Когда Наполеон вошел на кухню, хозяйка спросила его: «Тиран скоро здесь проедет?» В свете событий следующего года ее вполне можно назвать прорицательницей, так как она сказала: «Глупо думать, что мы от него избавились. Директория отправила его в Египет, но он вернулся. Я всегда говорила и буду говорить, что мы никогда от него не отделаемся, пока он не окажется на дне нашего колодца во дворе, засыпанный камнями!» Иногда утверждают, что Наполеон Бонапарт не имел чувства юмора, но данный случай доказывает обратное. Он от всей души согласился с хозяйкой и получил известное удовлетворение от ее смущения (и суетливой услужливости), когда прибыли комиссары и она узнала, кто ее гость на самом деле.
Когда экипажи были поставлены во двор и ворота заперты, все общество уселось обедать. Один из очевидцев говорит, что Наполеон, опасаясь яда, не притрагивался к еде. Скорее всего, у него просто не было аппетита.
Пришло известие, что в Эксе, следующем городе по пути, собирается враждебно настроенная толпа. Комиссары, решив не рисковать, отправили мэру написанное в энергичных выражениях послание, требующее запереть городские ворота и предупреждающее, что любая демонстрация будет разогнана силой оружия. Предупреждение возымело эффект — мэр ответил, что подчинится приказам и отвечает за поведение горожан.
Тем временем, однако, толпа собралась и у «Ля Калад». Любопытные сжимали пятифранковые монеты, чтобы сравнить отчеканенный профиль с обликом коренастого человека в синем плаще и круглой шляпе. Аналогичное сопоставление привело к опознанию бежавшего Людовика XVI и его аресту в Варение в 1791 году — ирония, возможно, не ускользнувшая от беглеца, ковыряющего вилкой в тарелке. По крайней мере, он познал истинную цену народного признания. Он задремал на плече у своего лакея, но был разбужен шумом за запертыми воротами. «Если бы мне сейчас предложили корону Европы, — тихо сказал он, — я бы от нее отказался… Я был прав в своей низкой оценке человечества». Затем, измученный долгим путем и дорожными приключениями, он уснул.
Но комиссары не спали. Они были заняты разработкой плана, как доставить их подконвойного к месту назначения живым. Было предложено одеть Наполеона в мундир австрийского офицера. Император согласился на этот маскарад и облачился в запасной мундир генерала Келера. Таким образом они сумели вырваться из «Ля Калад», но кавалькаду узнали, когда она проезжала под стенами Экса, и снова раздались крики: «Долой Никола! Долой тирана!» Наполеон, услышав их, уничтожающе отозвался о непостоянстве провансальцев. «Во время революции тут происходила ужасная резня, — вспомнил он. — Восемнадцать лет назад я прибыл сюда с тысячным отрядом, чтобы спасти двух роялистов, которых собирались повесить. Их „преступление“ состояло в том, что они носили белые кокарды, и я не без труда спас их. А теперь, как видите, здесь готовы проделать то же самое с людьми, которые не носят этих кокард!» За Эксом процессию поджидал жандармский эскорт, благодаря которому путники спокойно добрались до замка Люк.
Именно здесь, в доме префекта, произошла единственная приятная для Наполеона встреча на всем пути. Здесь его ждала сестра Полина, самая красивая и дружелюбная из всех сестер Бонапарт. Она расстроилась, увидев брата в австрийском мундире, и Наполеон сменил его, чтобы сделать ей приятное. Полина сказала ему, что отправится вслед за ним на Эльбу, и впоследствии сдержала обещание. Это произошло 26 апреля, на седьмой день его пути в ссылку.
Бернадот, шведский кронпринц, мечтавший о том, чтобы взойти на опустевший трон, не долго оставался в Париже. Он вскоре решил, что было бы неразумно проверять чувства парижан к нему, поведшему шведов в бой против своего благодетеля. Он полагал, что его совершенно неправильно поняли. Направленные против него лично демонстрации, происходившие за время его недолгого пребывания, удивляли его, так как он не видел ничего дурного в том, что на пути от Саксонии до нижнего Рейна помогал рубить своих бывших товарищей. Бурьен, сам предатель, был слегка удивлен такой наивностью, особенно когда Бернадот признался, что его ставит в тупик мнимая готовность французов взять в правители принца-Бурбона. «Я был удивлен, — говорит Бурьен в один из редких моментов откровенности, — что Бернадот с его-то умом может воображать, что воля подданных оказывает какое-то влияние на смену власти. Не слишком довольный своим пребыванием в Париже, — продолжает Бурьен, — он через несколько дней отбыл в Швецию».
В тот момент в Париже собралось столько коронованных и лишившихся короны особ, сколько никогда не бывало ни в одном городе. Император Наполеон покидал Фонтенбло, императрица Мария Луиза с королем Римским готовилась уезжать в Вену. Разведенная императрица Жозефина развлекала правящего царя России, императора Австрии и короля Пруссии, а ей помогала дочь Гортензия — бывшая королева Голландии. В столице находился и граф д’Артуа как полномочный представитель восстановленного на престоле короля Франции, ожидающего официального приглашения в Стэнморе в английском графстве Миддлсекс. Средний француз не знал, кому присягать на верность, и это невежество вполне простительно.
Призыв Людовику пришел 20 апреля, в тот самый день, когда его соперник покинул Фонтенбло. Под одобрительными взглядами толпы кокни затянутый в тугой корсет принц-регент в сопровождении пышного военного эскорта отправился за своим царственным братом. Повсюду были развешаны белые цвета Бурбонов, стены Девоншир-Хаус украшали флаги и гербы Франции и Англии, а лондонцы насвистывали популярную песенку сезона — «Белую кокарду». Два толстых монарха встретились и обнялись у «Аберкорн-Армз» в Стэнморе, куда изгнанника привезли радостные англичане, которые сами впряглись в его экипаж. Жалко, что едкий герцог Веллингтон не присутствовал при этом акте примирения двух стран. В противном случае историю, возможно, украсила бы очередная из его сардонических острот. Когда веселых франкофилов заменили лошадьми, процессия направилась к отелю Гриллона на Албемарл-стрит, на Пикадилли, где оркестр герцога Кентского играл «Боже, спаси короля» в честь хозяина и гостя. Царственных особ вышли встречать лорд-мэр и олдермены, а за их спинами толпились эмигранты (среди которых была и Фанни Барни) в надежде, что утомленный Людовик запомнит их как тех, кого наполеоновские амнистии не соблазнили на возвращение домой. Несколько дней спустя, когда враждебность южан заставляла свергнутого императора поторопиться с выездом из страны, Людовик ступил на берег Франции навстречу приветствиям не менее громогласных северян. Сопровождавшие его эмигранты были в возбуждении. После двадцати лет изгнания они вернулись на французскую землю, и мысли большинства из них, без сомнения, были обращены к будущему. Однако среди них был один, кто не забывал о прошлом. Покидая свое убежище в британском Сомерстауне, аббат Каррон обращался в своем прощальном письме к «благородным и чувствительным душам, которые… относились как к брату и лелеяли как сына бедного иностранца, неприметного гражданина в своей стране, который остался и должен был остаться неизвестным у вас». Его письмо заканчивается такими словами: «Провидение требует от меня этой великой жертвы, которая для меня подобна новой эмиграции…» В 1814 году политические изгнанники могли быть абсолютно уверены, что в Англии они найдут безопасность и гостеприимство. Никто их не арестовывал на основании полузабытых договоров и не сажал в самолеты, доставлявшие их в руки палачей. В этом отношении мы, англичане, похоже, совершили большой регресс. Копию письма аббата Каррона следовало бы вставить в рамку и повесить на стенку в кабинете сменяющих друг друга министров внутренних дел.
Долгое путешествие к Средиземному морю почти закончилось. 27 апреля усталые путники достигли Фрежюса, маленького порта, где менее пятнадцати лет назад генерал Бонапарт и более удачливые из его спутников сошли на берег после окончания своих египетских приключений и отправились на север, чтобы положить конец революции. Сейчас Наполеона не окружали обрадованные французы, умоляющие избавить их от коррумпированного и некомпетентного правительства, однако капитан Ашер, командующий английским фрегатом «Неустрашимый», устроил салют из двадцати одной пушки в знак приветствия то ли бывшему императору, то ли комиссарам. Как бы то ни было, начальство сделало ему за это выговор.
Неподалеку на якоре стоял французский бриг с метким названием «Непостоянный», но на нем развевались цвета Бурбонов, и Наполеон предпочел британское гостеприимство. К счастью, русский и прусский комиссары отбыли. На Эльбу Наполеона должны были сопровождать представители Англии и Австрии — полковник Кэмпбелл и генерал Келер, пара воспитанных сторожевых псов.
В одиннадцать вечера 28 апреля Наполеон поднялся на борт и сразу проявил свою сердечность и дружелюбие, которыми столь часто превращал врагов в друзей. Первыми он покорил матросов на нижней палубе, и вскоре вся команда называла его «отличным парнем» — вся, за исключением боцмана Джо Хинтона, который оказался неподвластен очарованию Наполеона и рычал «Чушь!» всякий раз, как его товарищи начинали восхвалять своего великого пассажира. Сварливость Хинтона продолжалась до тех пор, пока он не получил свою долю наполеондоров, которые император раздал команде, покидая судно.
К тому времени Наполеон окончательно успокоился. Собранный, рассудительный, умственно бодрый и дружелюбно общительный, он стал доктором Джекилом из Тильзита, а мистер Хайд последних четырех недель отошел в тень[10]. Кроме того, он был очень тактичен. На борту судна по странному совпадению находился племянник сэра Сиднея Смита, английский авантюрист, о которым Наполеон как-то выразился, вспоминая, как упорно Смит оборонялся в Акре: «Этот человек заставил меня пожалеть о моей судьбе». Но теперь он сказал лишь: «А, я встречался с этим человеком в Египте».
Для всех плавание оказалось приятной, спокойной прогулкой, а для немногих привилегированных, обедавших и разговаривавших с государственным узником, оно стало откровением — они познакомились не только с поразительной способностью Наполеона оправляться после удара, но и с его тайными мыслями.
Австрийца Келера он предупреждал, что торжествующая Россия будет опасна, и объяснял, что означает для Габсбургской империи ее расширение. Капитану Ашеру он поведал о своей мечте построить флот из трехсот линейных кораблей. Когда скептичный моряк спросил, где взять для них экипаж, Наполеон сказал, что намеревался набрать моряков во всех приморских городах Франции и обучить их в Зейдер-Зе[11]. Снисходительно улыбаясь, британский капитан ответил, что моряк-призывник во время урагана будет представлять собой жалкое зрелище. Вероятно, он позабыл, что половина его собственного экипажа была завербована насильно. Без всякой злобы Наполеон предсказывал Бурбонам бурную судьбу и сделал несколько пренебрежительных замечаний о боеспособности австрийцев, русских и пруссаков, которые только что скинули его с трона, но, похоже, к Блюхеру он относился с большим уважением. «Этот старый черт, — признался он, — причинял мне больше всего хлопот. Я разбивал его вечером — а утром он уже был тут как тут. Если я громил его утром, он собирал армию и давал новый бой еще до вечера». Он словно заглядывал на год вперед, оценивая вклад Блюхера в финальный разгром 18 июня 1815 года.
4 мая, когда «Неустрашимый» бросил якорь у Портоферрайо, боцман Хинтон тоже подпал под чары императора и присоединился к хору английских матросов, желающих на прощанье: «Доброго здоровья, ваша честь, и пусть вам в следующий раз повезет больше».
На смену весне шло лето, а со всех концов Европы к границам Франции тянулись длинные шеренги усталых людей в ветхих, залатанных мундирах. Это были военнопленные, освобожденные по условиям мира, попрошайничающие по пути домой, в страну, которую они покидали закаленными бойцами или новобранцами в одну из кампаний, почти беспрерывно сотрясавших континент. Они шли на юг от портов на Ла-Манше, сходили на берег с английских кораблей после своего освобождения с блокшивов в эстуариях английских рек, или из новой тюрьмы, окутанной туманами Дартмура, которая до сих пор выполняет свою роль Голгофы, или из тех городков, протянувшихся на север вплоть до Эдинбурга и Ашбертона, где они жили почти на свободе, в отличие от гораздо меньшего числа пленных англичан, с 1803 года томившихся в крепостях Биче и Верден.
Они шли по Пиренейским перевалам, мимо бесчисленных неглубоких могил своих товарищей, из португальского и испанского плена, и по Саксонской равнине, видевшей много поражений и побед. Они шагали на запад из Силезии, из Чехии, с Балтийского побережья и на север из Италии, а иногда встречались и смешивались с группами изможденных людей, переживших отступление из Москвы и сибирский плен, уготованный для тех солдат Великой армии 1812 года, которые не захотели умирать. Призраки эпохи, уже ставшей историей, они с изумлением глядели на праздничные приготовления во французских приграничных городах, ожидавших почетного визита бурбонского принца. Бывшие пленные слышали о Бурбонах, но не многие среди них когда-либо видели их воочию. Их умственный горизонт был ограничен более свежими воспоминаниями о триумфах кое-как вооруженных добровольцев под Жемапом и Флерюсом и о долгой цепочке императорских побед от Лоди до Бородина. По большей части они пресытились славой, но не могли себя заставить аплодировать хлыщам аристократам, вырядившимся в мундиры Национальной гвардии, пришедшим на смену Имперской гвардии, или с энтузиазмом отвечать на приглашения буржуа надеть белые кокарды и салютовать людям, игравшим в вист на английских водах, пока они брали одну за другой все европейские столицы. Вскоре многие из них попали в беду, а то и оказались в тюрьме за открытое выражение бонапартистских взглядов. Они не могли и не хотели приспособиться к образу жизни, который уже умирал, когда их отцы разграбили арсенал в Доме инвалидов и с теми 30 тысячами мушкетов совершили революцию. Именно они составили ядро тех, кто отвергал абсолютизм — не только в Париже, но и в Вене, Мюнхене, Варшаве, а потом и в Москве. Сами того не зная, они стали знаменем и движущей силой национализма, схватившись за веревки колоколов, которые возвестят кончину монархий. Но прежде чем это случилось, еще должен был состояться короткий и шумный эпилог.
Одна из групп имперских солдат, медленно движущаяся на юг по Нидерландам, шла на родину через Брюссель и Шарлеруа. Может быть, они останавливались купить фрукты и сливки у одной из двух ферм, расположенных при большой дороге — Ла-Айе-Санте и Угумона — и не знали, что иные из них сложат свои кости в окрестных садах и канавах: в нескольких минутах ходьбы от обеих ферм находилось низкое плато, которое местные жители называли Мон-Сен-Жан, а за ним скрывалась деревушка, известная как Ватерлоо.
Комментарии
Стр. 28. Маршалу Макдональду в течение следующего года еще неоднократно придется давать своему повелителю совет сконцентрировать силы. И лишь когда станет слишком поздно, этот совет будет принят. Интересно отметить, что в молодости Наполеон был решительным сторонником концентрации сил, а теперь в общей стратегии уступал некоторым из своих учеников. Только двое из двадцати шести маршалов Наполеона, Даву и Массена, были способны выигрывать крупные битвы собственными усилиями. Превосходным стратегом также был Сульт, но его стратегия была по преимуществу оборонительной. Остальные военачальники были мастерами тактики, но обнаруживали неспособность командовать более крупными силами, чем отдельные корпуса.
Стр. 47. Капитан гессенских лейб-гвардейцев Редер, уцелевший при отступлении из Москвы, после бегства из России был на несколько недель интернирован в Штральзунде. Гарнизонный командир-садист взял в привычку избивать своих солдат возле двери узника стеком и саблей плашмя. Похоже, что служба в шведской армии была столь же унизительной и жестокой, как и в прусской, где офицеры обращались с рядовыми как с крепостными.
Стр. 74.
Стр. 75. Густав Адольф погиб в бою, но эта битва оказалась поворотным пунктом в Тридцатилетней войне, которая опустошала Центральную Европу в первой половине XVII века.
Стр. 84. Латур-Мобур был типичным солдатом того времени. Позже в этой кампании он потерял ногу, а когда слуга посочувствовал ему, сказал: «Ты дурак! Теперь тебе придется чистить только один сапог!»
Стр. 96. Невоенному человеку может показаться странным, что главнокомандующий может спать во время подобного сражения, но на самом деле это случается не так уж редко. Фельдмаршал Монтгомери поступил так же при начале наступления под Эль-Аламейном, удалившись спать в свой прицеп. Как он позже объяснил в радиопередаче, чтобы управлять ходом боя, нужен ясный ум, а для этого совершенно необходимо отдыхать. Раз все планы приняты, полководцу остается только ждать, когда подчиненные воплотят их в жизнь. А за двое суток, предшествовавших 21 мая, Наполеону выпадало не более чем один-два часа для отдыха.
Стр. 126. Дружба Жюно с Наполеоном восходит к штурму Тулона в 1793 году, когда он был сержантом, а Наполеон командовал артиллерией. Жюно сопровождал Наполеона в большинстве его кампаний, включая экспедицию в Египет. Когда создавалась новая знать, Наполеон хотел сделать Жюно герцогом Назаретским в честь его победы над турками в Святой земле, но передумал, когда ему сказали, что солдаты будут звать нового герцога «Жюно из Назарета». Жюно, верный друг и доблестный солдат, был одним из самых невезучих генералов Великой армии. Снова и снова он оказывался в одном шаге от желанного маршальского жезла, но всякий раз какая-нибудь неудача с его стороны все расстраивала. Он был первым из личных друзей Наполеона, который столкнулся с Веллингтоном в 1808 году, во время французского десанта в Португалию, закончившегося победой англичан под Вимиеро и перемирием, по которому французы были любезно доставлены домой на английских кораблях. Вскоре после своего возвращения во Францию в 1813 году Жюно покончил с собой.
Стр. 177. То же самое произошло в Линьи, за два дня до Ватерлоо, когда корпус д’Эрлона, достаточно сильный, чтобы добиться под Катр-Бра либо под Линьи решительной победы, весь день маршировал туда-обратно, подчиняясь взаимоисключающим приказам начальников. Что любопытно, в первом из этих сражений командовал Ней.
Стр. 178. Понятовский заслуженно получил свой жезл. Племянник Станислава, последнего польского короля, он поступил на службу к французам, когда Великая армия взяла Варшаву в 1806 году. Хотя Наполеон так и не дал свободу Польше, на что надеялись Понятовский и все патриотично настроенные поляки, князь сохранил верность императору, и возглавляемые им отряды были из самых боеспособных и решительных во всей французской армии. Они участвовали во всех кампаниях, которые Наполеон вел в последние семь лет. 36 тысяч поляков перешли Неман, участвуя во вторжении в Россию в 1812 году.
Стр. 186. Но это не помешало Бернадоту издать собственный бюллетень (серьезное нарушение военной дисциплины), в котором восхвалялось их поведение. За это он был разжалован и изгнан с поля боя.
Эти ракеты, изобретенные полковником (впоследствии сэром Уильямом) Конгривом, применялись в войне на Пиренейском полуострове по настоянию принца-регента, но консервативный Веллингтон не питал к ним ни малейшего доверия вследствие их непредсказуемости. «Я не собираюсь поджигать города, а для чего еще нужны ракеты — не знаю», — писал он в своих донесениях.
Лейтенант Стрэнджуэйз впоследствии поднялся в чине до генерала. По иронии судьбы он погиб при Инкермане, сорок один год спустя сражаясь против русских в Крыму.
Стр. 189. Интересно сопоставить процент потерь среди старших офицеров Великой армии с соответствующими цифрами Первой и Второй мировых войн. При Ипре и Эль-Аламейне случаи гибели старших чинов с обеих сторон были сравнительно редки. В наполеоновских кампаниях вероятность быть убитым, раненым или попасть в плен возрастала после повышения в чине до полковника. В один-единственный день Бородинской битвы в сентябре 1812 года погибло более двадцати генералов.
Стр. 207. Этим изображением Жерома-изгнанника мы обязаны перу Беньо, его министра финансов, но справедливости ради добавим, что Беньо писал и следующее: «Будучи лучше подготовленным, он бы, без сомнения, выдержал груз своего имени, каким бы тяжким тот ни был». Более симпатичная сторона неровного характера Жерома проявилась в битве при Ватерлоо, случившейся восемнадцать месяцев спустя. Под Угумоном он сражался с большой доблестью. Он был единственным из первых Бонапартов, который дожил до основания Второй империи в середине века и воспользовался выпавшими при этом на его долю почестями.
Стр. 212. Гвардейского артиллерийского генерала Друо не следует путать с генералом Друэ, графом д’Эрлоном, знаменитым дивизионным генералом Великой армии. Друо, которого маршал Макдональд описывает как «самого честного и искреннего человека, которого я когда-либо знал, образованного, храброго, преданного и скромного», прошел целым и невредимым через все наполеоновские войны. В обычае Наполеона было посылать свою артиллерию далеко вперед, и Друо всегда спешивался и шел рядом со своими людьми, нацепив все свои регалии, словно нарочно вызывал огонь на себя. Однако он ни разу не получил даже царапины, а когда после Ватерлоо верность Наполеону угрожала привести его к такому же концу, что и Нея, он отказался бежать, лично явился в тюрьму Аббе в Париже и вызвался предстать перед судом. Впоследствии он был оправдан.
Стр. 220. После смерти отца Наполеон лично вызвался воспитывать своего десятилетнего брата Луи и дать ему образование, забрал его во Францию и поселил у себя. Наполеон, которому тогда был двадцать один год, жил на свое лейтенантское жалованье, и по прибытии в гарнизонный город у братьев было восемьдесят пять франков на двоих. Позже, когда Наполеон стал командующим, он взял Луи к себе в штаб.
Стр. 224. Письмо короля Баварского к Эжену. Письмо от тестя пронес Эжену через линию фронта молодой офицер, называвший себя майором Эберле, который на самом деле был князем Августом Турн-и-Таксис, адъютантом короля.
Стр. 232. Выражение «волосатые ранцы» обязано своим происхождением невыделанным козьим шкурам, из которых были сделаны ранцы французских пехотинцев.
Стр. 234. Майкл Гловер в книге «Победы Веллингтона на Пиренейском полуострове» сообщает некоторые интересные факты об убойной силе применявшихся с обеих сторон ружей. Англичане и португальцы, говорит он, были вооружены гладкоствольными кремневыми ружьями со стволом длиной 39 дюймов, стреляющими пулями весом чуть больше унции, которые могли поразить человека на расстоянии до трехсот ярдов, но тренированные солдаты часто промахивались уже на расстоянии восьмидесяти ярдов, а число осечек достигало двух на тринадцать выстрелов. Такое ружье можно было перезарядить за 12–15 секунд. Ненадежность огнестрельного оружия с обеих сторон диктовала тактику боя: именно поэтому солдаты сражались в тесном строю, а пехота строилась в каре для защиты от вражеской кавалерии. Однако некоторая часть английских солдат была вооружена винтовками Бейкера с дулом длиной 30 дюймов и нарезкой в стволе на четверть оборота, которые точно били на триста ярдов. Сэр Джон Мур, убитый в 1809 году под Ла-Коруньей, уделял большое внимание стрелковой подготовке во время обучения новобранцев, и это, вкупе с наличием винтовок у британских подразделений, давало стрелкам Веллингтона решительное преимущество. Наполеон тоже мог бы принять на вооружение винтовки, но отказался от них в 1807 году, потому что их перезарядка требовала 30 секунд.
Стр. 243. Случай полковника Вирио интересен тем, что показывает, как несправедливость может уничтожить честного человека, по неведению попавшего в жернова политики. В 1800 году переодетые агенты Фуше ворвались в дом одного сенатора в поисках компрометирующих документов и похитили хозяина. Сенатор вернулся домой невредимый и, довольный уже и этим, хотел замять дело, но Наполеон, придя в ярость из-за такого бесцеремонного обращения с одним из своих представителей, велел Фуше провести строгое расследование и арестовать виновных, что Фуше и сделал, избрав в жертвы двух невинных козлов отпущения, которые предстали перед судом по обвинению в похищении. Так случилось, что одним из их судей был Вирио, знающий, что они невиновны, и он приложил все усилия, чтобы спасти их от палача. Когда это не удалось, он не оставил своих попыток хотя бы добиться для них посмертной справедливости. В результате он сам стал жертвой безжалостного полицейского преследования, впал в немилость и пребывал в отставке до тех пор, пока стране в минуту опасности не понадобились даже мечи козлов отпущения.
Вирио шестьдесят лет вел борьбу за свое честное имя, но не преуспел и умер в 1860 году, так и не узнав, кто же исковеркал его жизнь. Это выяснили Кретино-Жоли, историк Вандейского восстания, который изучил все бумаги полковника, и Ленотр, терпеливый исследователь всех тайных сторон Революции и империи, поставивший своей целью доказать невиновность не только Вирио, но и тех несчастных, из-за которых он пострадал.
Стр. 247. Капитуляция генерала Дюпона в Байлене в 1808 году нанесла большой урон боевому духу Великой армии и стала, в сущности, первой катастрофой такого рода. В плен попали 18 тысяч человек. Генерал по приказу Наполеона предстал перед трибуналом и был приговорен к заключению.
Стр. 249. Виконт Каслри, в свои молодые годы политический оппортунист (его избрание в возрасте 21 года в парламент от графства Даун обошлось в 60 тысяч фунтов), тем не менее был крайне прозорливым и дальновидным государственным деятелем, своим консерватизмом не уступавшим Меттерниху. В годы, следовавшие за свержением Наполеона, в котором он играл такую важную роль, он игнорировал поднимающуюся волну национализма и стал непопулярен у себя на родине. Он совершил самоубийство через год после смерти Наполеона в возрасте 53 лет.
Стр. 275. Описывая поведение своих необученных солдат в этом бою, Мармон пишет в мемуарах: «Новобранцы, прибывшие днем раньше, стояли в строю и вели себя в смысле храбрости подобно ветеранам. О, сколько героизма во французской крови!» Затем он приводит рассказ о тех двух новобранцах в бою под Шампобером.
Стр. 324.
Стр. 330. Оригинал этого важнейшего донесения до нас не дошел, поскольку Блюхер, прочитав его, отпустил гонца. Текст донесения взят из немецкого перевода, сделанного в то время, и, кажется, сомневаться в его достоверности не приходится.
Стр. 352. Во время написания памфлета Шатобриан жил со своей женой на улице Риволи в страхе перед тайной полицией Наполеона. По ночам писатель прятал все черновики себе под подушку, а днем мадам де Шатобриан таскала их под нижней юбкой. Во время наступления союзников на Париж памфлет был в строжайшем секрете отпечатан страница за страницей, но был обнародован в тот же день, когда союзники вошли в город. Его полное название «От Бонапарта к Бурбонам».
Стр. 399.
Стр. 402. Битва при горе Табор неподалеку от Акры произошла во время Египетской экспедиции 1798–1799 годов. Генерал Клебер (позже французский главнокомандующий; он погиб от руки убийцы) целый день сражался в пустыне против 25-тысячной турецкой конницы, отрезавшей его двухтысячный отряд от основных сил. Его спас лично Наполеон, устроивший туркам страшную резню.
Стр. 420. Каролина Колумбье писала Наполеону вскоре после того, как он в 1804 году присвоил императорский титул, напоминая ему об их юношеской идиллии и спрашивая, нельзя ли что-нибудь сделать для ее брата. Наполеон, всегда исключительно благородный по отношению к своим старым друзьям, ответил ей сразу же, несмотря на то, что Каролина была замужем за неким Брессье. Вскоре Брессье стал президентом коллегии выборщиков, брат Каролины — лейтенантом, а сама Каролина — фрейлиной при матери Наполеона. Кроме того, все родственники семьи Колумбье, во время революции объявленные вне закона, были вычеркнуты из списка эмигрантов.
Поделиться книгой: