Страна Оз за железным занавесом

Александр рано научился читать, слушая, как отец учил грамоте его мать. Волков объяснял: «Я не мыслю свое детство без книги. Читать я выучился необычно рано, на четвертом году жизни. По требованию мамы папа учил ее грамоте, а я вертелся около и запоминал буквы» (1978, 65). Он также вспоминал, что в местной церкви хранились старинные книги времен царя Михаила Федоровича (1596–1645) и что он мальчиком «любил перелистывать огромные тома <…> с непонятными крюками, изображавшими ноты» (Черных 1981, 206). Несмотря на скудное жалование, отец Волкова считал необходимым выписывать журналы, чтобы у детей всегда было что почитать. Таким образом, книги и журналы занимали важное место в детстве Александра, пробуждая сохранившийся на всю жизнь интерес к чтению и знаниям.

Маленький слабый ребенок, Волков отставал от сверстников в физическом развитии, но зато жил полной приключений параллельной жизнью, читая книги. В «Повести о жизни» Волков объясняет, что был не по годам активным читателем и уже в пять лет читал Майн Рида и многих русских поэтов-классиков, включая Пушкина, Лермонтова и Некрасова. В шесть лет в казарме отца он увидел первый фильм, что также дало толчок его воображению и любознательности, но все-таки чтение оставалось его главной страстью (Галкина 2006, 22). В детстве Александру особенно нравились книги Жюля Верна, Артура Конан Дойля, Редьярда Киплинга, Герберта Уэллса, Макса Пембертона и Чарльза Диккенса. Он вспоминал, что впервые прочитал «Тома Сойера» и «Гекльберри Финна», еще когда учился в Томске, и обе книги произвели на него огромное впечатление (Галкина 2006, 42). В двенадцать лет Александр начал сочинять свою первую повесть в духе «Робинзона Крузо» – о человеке, выжившем в кораблекрушении и приплывшем на необитаемый остров, но смог написать лишь шестнадцать страниц (Волков 1978, 70). Когда Волкову исполнилось тринадцать, он начал издавать свой собственный журнал «Мои досуги», сам писал все статьи, рисовал иллюстрации и сам печатал, но признавался, что читатель у него был только один – его брат Петр (1978, 68). Без сомнения, то, что Волков с раннего детства был погружен в книги, помогло ему, когда в 1899 году он начал учебу в городском трехклассном училище.

На вступительных экзаменах он продемонстрировал, что уже умеет читать и писать, и это позволило ему начать учебу сразу во втором классе. На следующий год из‐за возникшей напряженности в отношениях с Китаем Мелентий Волков был переведен в Зайсан, маленький пограничный город на востоке Казахстана. Через год семья вернулась в Усть-Каменогорск, и Александр возобновил учебу. В 1902 году отец демобилизовался и устроился продавцом в государственную винную лавку, которая находилась в двухстах километрах от Усть-Каменогорска, так что в двенадцать лет Александру пришлось жить самостоятельно и самому о себе заботиться. Этот непростой опыт способствовал выработке сильного независимого характера, так пригодившегося ему в годы потрясений и тягот.

Несмотря на эти перипетии, Александр успешно учился, и его регулярно награждали за успехи в учебе, дисциплину и трудолюбие. К тринадцати годам он получил свой первый аттестат, но ему были необходимы дополнительные занятия, чтобы поступить в подготовительный класс Семипалатинской гимназии. На скудное отцовское жалование в десять рублей надо было прокормить семью из семи человек, так что о занятиях с репетитором не приходилось и мечтать. К счастью, появилась возможность поступить в Семипалатинскую учительскую семинарию, где студенты получали государственную стипендию. Ныне большинству россиян Семипалатинск известен как город, где Ф. М. Достоевский провел пять лет в ссылке, и благодаря советскому атомному полигону, действовавшему там с 1949 по 1989 год. Но юному Волкову этот город дал возможность воплотить самые заветные мечты и надежды.

Семипалатинская учительская семинария, одно из первых специализированных училищ в Казахстане для подготовки учителей, открылась в 1903 году и приняла двадцать четыре студента из окрестных сел, которым предстояло учиться семь лет. К сожалению, в подготовительный класс принимали только тех, кому исполнилось пятнадцать, а Александру было лишь тринадцать. Поэтому ему пришлось два года проработать в книжном магазине, что, впрочем, дало ему возможность пользоваться частными библиотеками наиболее состоятельных людей станицы Усть-Бухтарминской, где до 1906 года проживали Волковы (Черных 1981, 208). Добираться до Семипалатинска – а это путешествие длиной в 225 км – Волков планировал на пароходе, но тот не прибыл. То лето выдалось очень засушливым, так что пароходы стояли на приколе и ждали, когда поднимется вода в Иртыше. Волков был в отчаянье, но позднее вспоминал: «Эта неудача впоследствии обернулась для меня неожиданной большой удачей, изменившей к лучшему весь последующий ход моей жизни» (Галкина 2006, 27). Действительно, это событие сильно повлияло на дальнейший жизненный путь Волкова. Он рассказывал, что его товарищи, учившиеся в Семипалатинской семинарии, служили потом сельскими учителями и передавали начатки знаний детям всех возрастов в бесчисленных крошечных городках в удаленных районах. Многие из них были мобилизованы в 1914–1915 годах и погибли в Первую мировую, Гражданскую войну или пали жертвами сталинских репрессий (Галкина 2002, 9). А вот жизнь Волкова сложилась совершенно иначе.

Продолжение образования, работа и семейная жизнь

В 1906 году в Томске открылся новый учительский институт. Это было десятое подобное учебное заведение в России и первое в Сибири. Институт получил 150 заявлений на 25 мест, но молодой Александр Волков старательно готовился и получил высокие оценки на вступительных экзаменах. В 1907 году в шестнадцать лет он самостоятельно отправился в Томск, проделав путь почти в тысячу километров. Волкову дали бесплатное место в общежитии и назначили ежегодную стипендию, размер которой позволял ему отправлять часть денег домой, чтобы помогать семье. Преподаватели в институте были строгими и требовательными, многие получили образование в европейских университетах. В это время Волков начал самостоятельно изучать иностранные языки: латинский, греческий, немецкий. Директор института, Иван Александрович Успенский, вспоминал Волкова как тихого скромного молодого человека, который оказался отличным студентом, лучше всего успевавшим по истории и географии (Галкина 2006, 35). Эти достижения в семье Волковых воспринимались как огромный успех и воплощение мечты отца, стремившегося дать своим детям образование. В Сибири на рубеже веков образование было залогом успешной карьеры и финансовой стабильности.

Спустя три года, в девятнадцать лет, Александр Волков получил диплом учителя городского училища и младших классов гимназии. Этот диплом позволял ему преподавать в образовательных учреждениях более высокого ранга, чем те, в которых он смог бы работать, окончив Семипалатинскую учительскую семинарию. Первое назначение привело Волкова в старинный алтайский город Колывань, что в трехстах километрах к юго-западу от Томска, на границе с Казахстаном. Здесь у Волкова появилось семьдесят учеников. Он вспоминал: «Во время работы в школе я преподавал все или почти все: физику, математику, естествознание, русский язык, литературу, историю, географию, рисование и даже латынь. Кроме пения» (Черных 1981, 210). Александр продолжал посылать домой деньги, помогая семье, но позволял себе роскошь подписки на два-три журнала в год. В свободное время он занимался рисованием, учился играть на скрипке, мандолине и балалайке, иногда принимал участие в постановках гастролирующей театральной труппы. Он также продолжал самостоятельно изучать иностранные языки – французский и немецкий. В те годы, когда Волков учился, а потом работал учителем в Сибири, в Европейской части России происходили интенсивные и драматичные перемены, которые постепенно распространялись на восток.

В 1894 году, после смерти Александра III, на престоле – вопреки собственной воле – оказался его сын Николай II. Он стал правителем страны, переживавшей экономические трудности и культурные потрясения, явившиеся следствием быстрой индустриализации и урбанизации. Организованная в 1902 году партия социалистов-революционеров объединила граждан, недовольных слабостью режима царя Николая. Эсеры требовали социальных перемен, в том числе в интересах промышленного пролетариата и крестьянства. Эта партия сыграла активную роль в революции 1905 года, которая вызвала волну затронувших все слои общества политических и общественных протестов, включая военные мятежи, забастовки рабочих и проблемы в сельском хозяйстве. Революция 1905 года завершилась установлением конституционной монархии и выборами в Государственную думу. Но эти реформы были проведены слишком поздно и не смогли предотвратить падение империи: спустя десять с небольшим лет страна погрузится в затяжную гражданскую войну. В 1914 году Россия вступила в Первую мировую войну на стороне Антанты, чтобы сражаться против Центральных держав в самом смертоубийственном конфликте всех времен, где впервые были применены новейшие технологии и вооружение. В разгар Великой войны в результате Февральской революции 1917 года царь Николай II отрекся от престола. Так завершилось трехсотлетнее царствование династии Романовых. Большевистская октябрьская революция 1917 года сбросила Временное правительство и провозгласила Всероссийский центральный исполнительный комитет Советов рабочих и солдатских депутатов (ВЦИК) главным руководящим органом. Однако различные партии, недовольные результатами выборов, начали борьбу за власть, и в ноябре разразилась гражданская война. Это долгое и кровавое противоборство продолжалось до 1922 года и в конечном счете привело к созданию Советского Союза. Хотя вся страна пострадала за долгие годы войны и разорения, жители Сибири, и семья Волковых в том числе, не ощущали в полной мере тяжесть этих бедствий до 1919 года.

К счастью, слабое с раннего детства здоровье Александра Волкова освобождало его от службы в армии. Он был мобилизован в 1912 году, но его быстро комиссовали из‐за слабого сердца. В 1913 году, оставив деревню Колывань, он вернулся в свой родной город Усть-Каменогорск, где более десяти лет проработал в школе для мальчиков – преподавал физику, математику, естествознание, русский язык, литературу, историю, географию и рисование. На деньги, полученные за работу в школе и частные уроки, Александр вместе с братом Петром купил родителям небольшой домик в городе. Вскоре все государственные винные магазины были ликвидированы, отец потерял работу, и Александр стал единственным кормильцем в семье.

Примерно в это время Александр Мелентьевич познакомился со своей будущей женой Калерией Александровной Губиной (1891–1946) – миниатюрной девушкой, которая преподавала гимнастику и танцы. Увидев ее на праздновании нового, 1915 года, он сразу влюбился. Калерия, очевидно, разделяла чувства Волкова, потому что уже через шесть с половиной месяцев они поженились. Волков признавался, что роль Калерии в его жизни была очень велика. В неопубликованных мемуарах он писал: «Всем, чего я достиг в жизни, что я смог и успел сделать, я обязан только ей» (Галкина 2006, 61). В 1915 году Волкова снова призвали в армию, но он опять был признан негодным к военной службе по состоянию здоровья и остался дома с молодой женой. Сначала они жили с его родителями, потом переехали на второй этаж в доме родителей Калерии, а в 1923‐м построили свой собственный дом неподалеку от родительского. На следующий год 26 апреля родился первенец, которого назвали Вивианом – необычное имя для России, происходящее от латинского «жизнь». Дневники Волкова этого периода свидетельствуют, что он наслаждался отцовством и с радостью следил за тем, как рос и развивался младенец.

В 1917 году Волков стал директором в своей школе. Повышение означало значительную прибавку к жалованию. В соответствии с духом времени он в 1917–1918 годах начинает публиковать в местных газетах «Сибирский свет» и «Друг народа» квазиполитические стихи, а вскоре берется писать и пьесы для местного самодеятельного театра. В первой пьесе «Товарищ из центра» («Современный ревизор») видна явная перекличка с юмористическими произведениями Николая Гоголя и его сатирической пьесой 1836 года «Ревизор». Александр при поддержке семьи и друзей поставил пьесу в своей школе для местных зрителей. Первый успех в комическом жанре побудил Волкова продолжать писать для театра. Но семья оставалась для него главным. Обучая сына чтению, он впервые обратил внимание на детскую литературу. Увлеченный возможностями драматургии, Волков написал несколько пьес для детского театра, в том числе: «Толя – пионер», «Домашняя учительница» и «Орлиный клюв» (Черных 1981, 210). Эти пьесы были поставлены и прошли с успехом сначала в Усть-Каменогорске, а позднее – в Ярославле. Волков решил попробовать опубликовать свои произведения. Он переписал пьесы в тетрадь и передал другу, чтобы тот доставил ее в московское издательство. Но, к сожалению, чемодан украли на вокзале. Вторая попытка закончилась письменным отказом. Но все же эти первые литературные опыты позволили Волкову почувствовать вкус того мира, который его привлекал и куда он вернется через двадцать лет.

В первые годы семейной жизни Волков не только учительствовал, руководил школой и пробовал себя в писательстве, но и продолжал образование. Он самостоятельно занимался латынью, французским и немецким, а также поступил на заочные курсы, чтобы подготовиться к экзаменам на аттестат зрелости. Сдав эти экзамены в 1918 году, он взял трехмесячный отпуск и отправился в Томск, чтобы написать дипломную работу по высшей математике в Томском технологическом институте. Волков отучился первый семестр, а на второй взял отпуск и вернулся к семье, предполагая приехать в Томск уже вместе с женой и сыном и в следующем году закончить учебу. Но разразившиеся в европейской части России революция и гражданская война к тому времени докатились и до Сибири. И Волкову пришлось отложить свои планы.

Сибирь в конце XIX – начале XX века

Жителям Сибири постоянно приходилось противостоять силам природы, поэтому люди научились рассчитывать только на себя. Благодаря низкой плотности населения у них всегда было достаточно земли для ведения сельского хозяйства и строительства, они не знали крепостного права, не подчинялись помещикам и могли самостоятельно заниматься охотой и земледелием. Общественная жизнь, даже в таких больших городах, как Иркутск и Омск, была весьма скудной, поэтому сибиряки, такие как Волков, научились развлекать себя сами, организуя самодеятельные театры и литературные кружки. Сформированная обстоятельствами самодостаточность стала основной чертой сибиряков, которые гордились своей способностью существовать независимо от Европейской России. Это в свою очередь позволило им хотя бы какое-то время избегать политических и социальных потрясений.

В конце XIX века в Сибири усилились сепаратистские настроения. Из опасения лишиться части территории, которая могла добиться самостоятельности или отойти Соединенным Штатам или Китаю, в 1880 году Александр II велел начать строительство железной дороги из европейской части России до Владивостока. Но в 1881 году Александр II был убит террористами, и строительство Транссибирской магистрали началось лишь через десять лет, в год рождения Волкова, уже при императоре Александре III, а завершилось через двадцать пять лет, в 1916‐м. Транссиб позволил увеличить вывоз из Сибири в Центральную Россию сельскохозяйственной продукции, в первую очередь зерна. Население городов, расположенных вдоль железной дороги, значительно увеличилось. В конце XIX века Томск был самым большим сибирским городом, а также важнейшим образовательным центром. Магистраль проходила южнее, через Омск, что, с одной стороны, приостановило дальнейший рост этого университетского города, но с другой – уберегло его от жестких проявлений борьбы за власть.

К 1900 году европейская часть Центральной России была перенаселена. Несколько неурожайных лет стали причиной распространения голода, который вызывал крестьянские волнения. В 1906 году царь Николай издал указ, по которому крестьянам разрешалось переселяться за Урал и в Сибирь, где они получали дешевые, а часто и бесплатные, земельные наделы. Государство давало займы, информационные материалы и направляло агитационные поезда, чтобы побудить переезжать на восток. Население Сибири увеличилось с 5,8 миллиона в 1893 году до 10 миллионов в 1913‐м (Hartley 2014, 172). При этом Сибирь по большей части оставалась аграрной территорией с небольшой прослойкой рабочего класса и еще более незначительной – интеллигенции. Представители среднего класса до начала Гражданской войны составляли 55–60 тысяч (включая членов семей) из 10 миллионов жителей Сибири (Шиловский 2003, 25). К 1917 году городское население составляло лишь 13 процентов, причем три четверти жили в самых крупных городах – таких как Томск, Омск и Иркутск (Шиловский 2003, 25). Здесь издавались газеты, и горожане первыми узнавали о переменах, которые с безумной скоростью происходили в российской столице.

Поначалу сибиряки приветствовали новость о Февральской революции 1917 года. Они без жалости сместили назначенных царем чиновников и образовали советы рабочих и солдатских депутатов, которые стремились получить всю полноту власти. Малочисленная городская интеллигенция состояла из сторонников самых разных партий с кардинально различающимися политическими взглядами. Приверженцы умеренных взглядов и промышленники объединились вокруг общей идеи регионализма и независимости Сибири, в то время как другие поддержали Временное правительство, образованное в Петрограде (Haywood 2010, 107). Как и в европейской части России, власть в регионе переходила то к красным, то к белым, но в мае 1918 года Красную армию удалось вытеснить, белые взяли под свой контроль многие сибирские города и создали Временное Сибирское правительство, которое не имело влияния вне Сибири и не было признано в европейской части России (Haywood 2010, 108). Однако, опираясь в основном на необразованное местное население, красные, проводя политику «разделяй и властвуй», полностью вернули себе контроль над территорией. В декабре 1922 года было официально объявлено о создании Советского Союза.

Вслед за политическими волнениями и сражениями Гражданской войны в Сибирь пришли и лишения, от которых уже страдала европейская часть России. Жизнь Волкова, как и других сибиряков, радикально изменилась. К 1919 году инфляция уничтожила семейные сбережения, так что Александр больше не мог продолжать образование. Несколько последующих лет были отмечены инфляцией, обнищанием, болезнями, политической нестабильностью и гражданскими беспорядками. Волков нередко принимал плату за частные уроки сеном, хлебом или керосином. Как образованный гражданин, Волков был втянут в драматические революционные события своего провинциального города, несмотря на то что, по его собственному признанию, был «очень слабо развит политически» (Галкина 2006, 69). Волков был назначен секретарем Совета рабочих и солдатских депутатов Усть-Каменогорска и избран заместителем председателя городской думы и заместителем председателя земского собрания. Теперь ему приходилось выступать на различных собраниях, хотя он признавался, что его понимание социализма было смутно, а уж марксизма тем более. Когда в январе 1918‐го город впервые перешел в руки красных, Волков поспешил отказаться от руководящих постов, которые он короткое время занимал. И все-таки благодаря Февральской революции он приобрел первый литературный опыт, поскольку сотрудничал с усть-каменогорской газетой «Друг народа», где публиковал стихи, короткие рассказы и очерки.

В 1919 году дядя Волкова Александр и самый близкий ему брат Петр были призваны в армию, а в следующем году Петр умер. Единственным просветом в череде мрачных событий стало рождение в 1920 году второго сына, Ромуальда, которого в семье звали Адиком. В мае следующего года первенец Волковых Вивиан умер от дизентерии. Ему было всего пять лет. Адик тоже заразился, но выздоровел. Однако через два с половиной года он все же умер от крупа – респираторного заболевания, вызванного острой вирусной инфекцией. Потеряв обоих сыновей, Волковы тяжело переживали утрату, но, как и миллионы других россиян, которым пришлось жить во времена горьких испытаний, пытались держаться и сохранять веру в будущее. Волковы старались сосредоточиться на текущих семейных делах и максимально отдалиться от политических потрясений. Они обрадовались рождению 11 января 1924 года третьего сына, которого также назвали Вивианом – в честь умершего первенца. В 1926 году Волкову предложили место директора школы в Ярославле, и он поспешил воспользоваться шансом и вывез семью из Сибири в европейскую часть России, где условия жизни были лучше. Весной 1927 года Волков возобновляет свои занятия математикой, он учится заочно и работает на полную ставку в Ярославле. Очарованный достижениями техники, на уроках физики он преподает теорию и технологию радиоволн и фотографию, организует в своей школе радиокружок. Семнадцатого января 1929 года у Волковых рождается четвертый ребенок, которого они называют Адик, в честь умершего сына.

Вскоре Волков отправляется в Москву изучать высшую математику в Московском государственном университете – старейшем и самом престижном университете России. Поскольку у жены Волкова на руках был младенец и к тому же она работала в школе учительницей математики, семья осталась в Ярославле. Когда старший сын Вивиан заболел скарлатиной, отец приезжал из Москвы дважды в месяц, чтобы помогать ухаживать за мальчиком в госпитале.

В конце концов Волкову удалось перевезти жену с детьми в Москву, но Калерия и младший сын тоже заболели скарлатиной. Для Волкова настали трудные времена, ему приходилось заботиться о маленьком сыне и жене, оказавшихся в больнице, продолжая при этом учебу и работу учителем физики и математики в разных московских школах. К счастью, жена и дети поправились, и жить стало легче. В 1931 году Волков был назначен директором по учебной части на рабфаке (это особая форма образования, введенная в 1920–1930‐е годы с целью в кратчайшие сроки обучить рабочих и крестьян и превратить их в полезные советскому обществу трудовые ресурсы). К удивлению своих начальников, несмотря на большую нагрузку, Волков окончил пятилетний заочный курс за семь месяцев. В 1931 году сорокалетний Волков получил диплом и теперь мог преподавать в вузах. В тот же год он принял предложение Института цветных металлов и золота имени Калинина, где и проработал четверть века – до выхода на пенсию.

В 1930‐е годы, когда страной руководил Сталин, в советском обществе царила гнетущая тревога. Как и в смутные годы революции, Волков старался не выделяться и сосредоточился на семье, работе и получении новых знаний. Его дневники свидетельствуют о том, что еще в Усть-Каменогорске он начал самостоятельно изучать английский. В 1936 году он утверждал, что свободно читает на этом языке, но не может говорить. Углубляя свои знания, в начале 1930‐х он наткнулся на книгу, с которой началась его карьера детского писателя. Конечно, в это время он не догадывался, что книге Баума суждено навсегда изменить его жизнь.

Чтобы иметь возможность публиковаться и получить доступ к иным льготам, существовавшим для профессиональных писателей в Советском Союзе, необходимо было быть членом созданного в 1932 году Союза советских писателей. Волков вступил в Союз писателей в январе 1941 года, предъявив при вступлении свои ранние произведения и уже снискавшую первый успех адаптацию книги Баума. Членство в Союзе гарантировало ему не только доступ в издательства, но и официальный статус писателя. Своими «крестными» в мире литературы Волков называл Самуила Маршака, Антона Макаренко и Ивана Ильина (Волков 1978,74). Это были известные и влиятельные писатели, они не только помогли начинающему автору войти в литературное сообщество, но и поддерживали его конкретными советами и с одобрением отзывались о его ранних литературных опытах. Более того, они познакомили начинающего автора с некоторыми из самых известных современных детских писателей: Корнеем Чуковским, Агнией Барто и Сергеем Михалковым. В разговоре с председателем Союза писателей Александром Фадеевым Волков признался в желании изменить свою жизнь: «1 июля 1940 года исполнилось 30 лет моей научно-педагогической деятельности. Но я намерен проработать еще лет тридцать на писательском поприще» (Волков 1978, 74). С самого начала у Волкова были цель и план.

Но турбулентный век готовил для семьи Волковых новые испытания. В июне 1941 года фашистская Германия напала на Советский Союз. Когда в июле в Москве начались бомбежки, Волков попытался уехать с семьей в эвакуацию, но разрешения на отъезд ему не дали. В конце концов, благодаря членству в Союзе писателей, в сентябре он с семьей получил необходимые документы. Но тут заболел старший сын. В конце октября Волков с несколькими другими оставшимися писателями должен был отправиться на поезде в Томск, но передумал и решил, что скорее найдет работу в Алма-Ате. В столице Казахстана Волков не смог устроиться учителем и зарабатывал исключительно литературным трудом. Он сочинял патриотические стихи, которые клали на музыку, делал переводы и писал рассказы и пьесы для радио, а также произведения для детей на военную тему, художественные и научно-популярные. Его книжка «Бойцы-невидимки», в которой рассказывается о применении математических расчетов в артиллерии и авиации, была опубликована в 1943 году, когда Волков еще жил в Алма-Ате. В тот же год его старшего сына призвали в Красную армию, а потом Волков с женой и младшим сыном вернулись в Москву. В 1946 году Волков написал еще одну познавательную книгу «Самолеты на войне», в которой рассказал историю военной авиации. Книга победила в конкурсе на лучшее произведение о войне и принесла Волкову большой гонорар, в котором он очень нуждался. После войны за свои военные публикации он был награжден медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов». Так то, что началось для Волкова как попытка найти заработок во время эвакуации, стало весьма продуктивной литературной деятельностью.

Пережив войну и эвакуацию, семья Волкова вернулась в Москву. Но прежде, чем жизнь вошла в нормальное русло, случилась еще она трагедия. Седьмого октября 1946 года внезапно умерла жена писателя Калерия, с которой они прожили тридцать один год. Волков был опустошен. В годы многочисленных тяжких испытаний жена была его музой, критиком и помощником. Волков посвятил ей все свои книги.

В 1954 году Александр Мелентьевич перенес две серьезные операции, после второй временно ослеп на левый глаз, но все-таки вернулся к работе в институте, где заведовал кафедрой. В 1957 году Волков вышел на пенсию и целиком посвятил себя литературе, отдавая этому занятию все свое время и силы. Начав печататься лишь в возрасте сорока восьми лет, он провел последние тридцать лет своей жизни, сочиняя книги для детей – как и обещал Фадееву, вступая в Союз советских писателей.

За волшебными сказками

Сказочные повести о Волшебной стране остаются самыми известными произведениями Волкова, но его вклад в русскую детскую литературу выходит за рамки жанра сказки, а его творческий путь начался намного раньше. После революции 1917 года Волков пробовал писать стихи на политические темы и короткие рассказы для усть-каменогорской учительской газеты. В 1920‐е он сочинял пьесы, в том числе и для детского театра, но они остались не опубликованными. Волков говорил о литературе: это «моя страсть, мое призвание с юных лет» (Галкина 2006, 87), однако всерьез о писательстве он задумался только в 1930‐е, после того как вместе с семьей переехал в Москву и завершил свое образование. Маленькие сыновья стали для Александра Мелентьевича внимательной и заинтересованной аудиторией. Волков также хотел найти источник постоянного дохода, чтобы обеспечивать семью.

С ранних школьных лет Александр Волков интересовался историей. В детстве он зачитывался приключенческими романами Майн Рида и Жюля Верна. Поскольку в историческом романе увлекательный сюжет успешно сочетается с познавательным содержанием, Волков считал его лучшим жанром, в котором и сам желал бы работать. Как-то раз он обнаружил в старой газете статью о подьячем по фамилии Крякутный, который смастерил воздушный шар и поднялся на нем в воздух, это произошло в 1731 году, задолго до знаменитого полета французов – братьев Жозефа-Мишеля и Жака-Этьена Монгольфьеров. Волков выбрал эту историю для исторической повести «Первый воздухоплаватель», действие которой происходит в эпоху царствования Екатерины Великой. В своей первой детской книге он рассказал историю Дмитрия Ракитина (это вымышленный персонаж), ученика знаменитого ученого Михаила Ломоносова. Волков приступил к работе над повестью в 1936 году, но начинающему и неизвестному автору было непросто добиться ее издания. В конце концов он обратился за помощью к Антону Макаренко, одному из основателей советской педагогики. Благодаря его поддержке и редакторским советам в 1940 году книгу удалось издать в Государственном издательстве детской литературы под названием «Чудесный шар». В шестидесятые годы Александр Мелентьевич вернулся к этой повести, значительно ее переработал и дополнил сюжет. Второе издание появилось в 1972‐м.

В годы войны Волков писал принесшие ему известность патриотические произведения на военные темы и познавательные книги, но продолжал работать в своем любимом историческом жанре. Действие романа «Два брата» происходит первые в годы правления Петра Первого10. Рукопись была принята к печати в 1941 году, но из‐за военных ограничений издание ее было отложено, и книга появилось только в 1950‐м. Роман в 430 страниц, сопровождаемый 232 сносками-комментариями, рассказывает историю сыновей погибшего стрельца. Действие происходит в конце XVII – начале XVIII века, в основе сюжета – истории жизни двух братьев на фоне Петровской эпохи. Их судьбы складываются по-разному, но в конце концов оба оказываются на службе у молодого царя Петра и участвуют в строительстве новой столицы. Хотя первые критики указывали на ошибки в некоторых исторических фактах, книга использовалась как источник на уроках истории в одной из московских женских школ (Галкина 2006, 190–191). В 1961 году книга в значительно переработанном и расширенном варианте вышла в массовой серии «Школьная библиотека» тиражом 100 000 экземпляров с иллюстрациями Петра Алякринского (1892–1961), известного графика и автора плакатов периода Великой Отечественной войны.

Третий исторический роман Волкова «Зодчие» был опубликован в 1954 году. Книга уводит юных читателей еще дальше в глубь истории России – в XVI век. В ней рассказывается о покорении Иваном Грозным Казани и Астрахани и строительстве удивительного храма Василия Блаженного в Москве. Как и при создании первого исторического романа, Волков, приступая к работе, провел тщательное историческое исследование, что позволило ему включить в текст многочисленные детали и достоверные описания Москвы, различных слоев общества и самого Ивана Грозного в первые годы его царствования. Игорь Годин (1926–2000), опытный художник, оформивший более двухсот детских книг, выполнил для «Зодчих» черно-белые перьевые иллюстрации. Работа над романом началась в 1946 году, и, как и в случае с другими историческими произведениями, потребовала долгих исследований эпохи и языка. Волков хотел воспроизвести речь и идиомы того далекого времени, но, к сожалению, критики с неодобрением отнеслись к использованию архаизмов, и в последующем, переработанном издании писатель был вынужден многие из них удалить. В 1955 году историческому роману Волкова «Зодчие» было присуждено третье место в конкурсе на лучшее научно-художественное и научно-популярное произведение для детей, который проводило Государственное издательство детской литературы. Впоследствии книга была включена в список рекомендованного чтения для учащихся средней школы (Галкина 2006, 194).

Добившись успеха, Волков продолжил работать в историческом жанре. В 1963 году выходит роман «Скитание» о жизни итальянского философа и астронома Джордано Бруно. В 1969‐м – «Царьградская пленница» – об эпохе Ярослава Мудрого, великого князя Новгородского и Киевского, объединившего эти два княжества в период своего правления.

В дополнение к этим историческим романам и книгам военной тематики, Волков опубликовал серию познавательных книг для детей среднего школьного возраста. Вышедшая в 1957 году книга «Земля и небо», которую сам Волков особенно ценил, представляет собой энциклопедию по астрономии и путеводитель по вселенной. Она состоит из сорока двух коротких статей об астрономии и географии, в которых рассказывается о возникновении астрономии, появлении системы Птолемея, путешествиях Христофора Колумба и Магеллана, открытии польского астронома Коперника и пр. Лауреат многочисленных премий художник Борис Кыштымов (1927–2007) выполнил для этой книги более ста цветных иллюстраций. В 1958 году книга заняла второе место в конкурсе на лучшее издание о науке и технике. После полета Юрия Гагарина в космос в апреле 1961 года Волков внес в книгу ряд дополнений. Благодаря популярности и актуальности своей энциклопедии, Волков получил возможность познакомиться с Гагариным и в мае того же года подарил ему книгу. К 1980 году «Земля и небо» выдержала тридцать переизданий и была переведена на семнадцать языков, в частности на английский, французский, немецкий, болгарский, польский, хинди, бенгальский, китайский и вьетнамский (Черных 1981, 227). Она также была включена в СССР в список рекомендованной литературы для средней школы. Черных восхищенно восклицает: «Если бы Волков написал только эту книгу, то и это создало бы ему широкую известность» (Черных 1981, 203). Хотя «Земля и небо», как и другие познавательные книги, не принесли Волкову всенародной известности, они позволили ему расширить читательскую аудиторию.

Перу Волкова также принадлежат короткие рассказы на самые разные темы, включая рыбную ловлю, военную авиацию, историю викингов, спорт, историю науки и научную фантастику. Всю свою жизнь Александр Мелентьевич был поклонником творчества Жюля Верна, который оказал значительное влияние на развитие научно-фантастической литературы. Волков перевел многие рассказы Верна. В 1939 году он опубликовал в журнале «Пионер» сокращенный перевод романа «Необыкновенные приключения экспедиции Барсака». В 1958 году Волков издал переработанный перевод этого произведения в виде книги. Даже когда его литературная карьера пошла в гору, в перерывах между работой над собственными произведениями Волков продолжал переводить Жюля Верна и в 1958 году опубликовал перевод «Дунайского лоцмана». Он также перевел патриотическое сочинение Верна «Лицом к флагу» (1896), но журнал «Вокруг света», в котором была запланирована эта публикация, после войны изменил свою концепцию.

За долгие годы литературной деятельности Волков создал множество разнообразных произведений, многие из которых продолжают издаваться в России и по сей день, а также полностью доступны онлайн. Все вместе они лучше представляют своего автора, чем любая биография. Александр Мелентьевич был человеком, увлеченным познанием и просвещением.

Последняя глава

«Не мыслю себе жизни без работы» – так Волков закончил свою «Повесть о жизни». И он действительно продолжал работать до самого конца, вопреки возрасту (78 лет) и ухудшающемуся здоровью. С огромным интересом встречал писатель новейшие научные открытия и достижения современной техники и инженерной мысли. Когда в 1975 году друг Волкова Станислав Черных посетил писателя, тот показал ему лежавшую на столе рукопись своей последней книги для детей «В поисках правды» (Черных 1981, 230). А через год во время их последней встречи предоставил гостю возможность ознакомиться с письмами читателей: в архиве писателя их были десятки тысяч, и это доказывает, что, несмотря на отсутствие внимания критики, Волков не был неизвестным писателем (Черных 1981, 231). Через тридцать пять лет после вступления в Союз советских писателей Волков с гордостью отмечал, что опубликовал почти две дюжины книг, которые выдержали множество переизданий, переведены на тридцать языков, а их общий тираж достиг почти двадцати миллионов экземпляров (1978, 74). Теперь, почти сорок лет спустя, можно уже говорить о более чем пятидесяти миллионах экземпляров (Олеар 2014, 11).

Волков тихо скончался 3 июля 1977 года, не дожив всего нескольких недель до восьмидесяти шести лет. Он похоронен на Кунцевском кладбище, одном из старейших в Москве.

Глава 3

ВОЛШЕБНЫЕ СКАЗКИ И РАЗВИТИЕ ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

«Удивительный волшебник страны Оз» считается первой американской волшебной сказкой, но до сих пор ведутся споры о том, что конкретно означает этот титул. Как «Оз» можно считать «первой», если в Соединенных Штатах фантастические произведения существовали в изобилии уже с середины XIX века? И что именно делает этот текст американским? Место действия? Персонажи? Сюжет? Мораль? Существуют ли в литературе уникальные американские свойства? Имела ли эта сказка политическое значение? Или указание «американская» – скорее маркетинговый ход, способ добавить популярной сказке глубины и серьезности и попытка продать ее на неосвоенном и изначально настроенном критически рынке детских книг? Вот основные вопросы, важные для понимания восприятия сказки Баума.

Еще более удивительно то, что сам термин «волшебная сказка» неоднозначен. Хотя Баум назвал свое знаменитое произведение «осовремененная волшебная сказка» (Baum 2000, 4), многие считают, что она больше сродни таким произведениям в жанре фэнтези, как книги о Гарри Поттере. Баум описывает своих персонажей очень детально, а истории их прошлого оказывают большое влияние на развитие сюжета, в то время как в волшебных сказках имеют первостепенное значение сюжет и тема, а развитие характеров персонажей почти отсутствует, поскольку сказки в основном работают с типическим, а не со специфическим. Место действия также внушает сомнения: обычно в волшебных сказках действие происходит в условном месте и в неопределенное время: «Давным-давно в далеком королевстве». Джон Роу Таунсенд считает, что когда авторы помещают свою историю в настоящее, как в «Алисе» или в книгах о стране Оз, это относит их скорее к жанру фэнтези, чем к волшебной сказке (Towensend 1996, 77). Таким образом, назвав свое произведение «осовремененной волшебной сказкой» и нарушив каноны жанра, Баум оставил свое произведение открытым для интерпретаций и противоречивых суждений.

Поскольку волшебные сказки в сознании американцев были связаны с европейской культурой и светской моралью, произведения этого жанра столкнулись с проблемами при адаптации в ранний период американской колонизации, а также позднее – в 20‐е годы XX века, когда педагоги-реформаторы начали оспаривать традиционно доминировавшее право библиотекарей решать, что следует читать американским детям.

В 1924 году, на заре советской власти, Надежда Крупская, руководитель Народного комиссариата просвещения и жена Владимира Ленина, тоже выступала за запрет волшебных сказок, считая их неподходящим чтением для детей. В первые годы перестройки в постсоветской России исследователи и критики детской литературы, а также политики и православная церковь снова подвергли сомнению ценность и оправданность широкого распространения волшебных сказок. Аналогичным образом в конце 1990‐х некоторые родители и церковные группы в США осуждали книги Дж. К. Роулинг о Гарри Поттере за то, что они якобы прославляют магию. Тот факт, что в Америке, Советском Союзе и России время от времени объявляли сказочную фантастику, а особенно жанр волшебной сказки, угрозой для детей, подчеркивает значение, которое педагоги, библиотекари и политики придают этому жанру. Поэтому публикация первой американской волшебной сказки в сталинском Советском Союзе в конце 1939 года кажется чудом до тех пор, пока мы не рассмотрим внимательно историю, развитие и задачи детской литературы.

С тех времен, когда детская литература использовалась как образовательный и воспитательный ресурс и до превращения ее в вид развлечения и источник удовольствия, она постоянно находилась в центре дискуссий о религиозных и моральных ценностях, споров о необходимости создания книжных магазинов и издательств, а также обсуждений школьной программы и библиотечных коллекций. Само понятие «детская литература» с трудом поддается определению, поскольку включает в себя и произведения для взрослых, вошедшие в круг детского чтения, и литературу, написанную специально для детей, и тексты, созданные самими детьми. Изучение разных точек зрения на развитие детской литературы в США, СССР и России поможет понять не только значение появления сказок Баума и Волкова, но и то, почему оба автора столкнулись с сопротивлением при попытке издать их, а также объяснить, почему столь популярные произведения были встречены с таким равнодушием критиками, библиотекарями и учителями.

Я не ставлю перед собой задачу дать в этой главе исчерпывающий детальный очерк развитии детской литературы в Соединенных Штатах, России и бывшем Советском Союзе. Об их сложной исторической эволюции рассказали с большей тщательностью другие исследователи; более того, поскольку детская литература все еще относительно молода и лишь недавно стала объектом научного изучения, многие детали и суждения все еще нуждаются в подробном рассмотрении и анализе. Поэтому я лишь коротко обозначу основные тенденции и назову некоторые известные имена, которые повлияли на формирование детских читательских предпочтений, образование и книгоиздание в этих странах, чтобы проиллюстрировать, как волшебные сказки Баума и Волкова вписываются в более широкую историю развития детской литературы, и, используя этот контекст, объяснить, как и почему их произведения стали культурными маркерами, несмотря на противодействие, с которым они столкнулись.

Волшебные сказки и британская модель детского чтения

Поскольку формальную концепцию детства еще предстояло создать и дети еще не рассматривались как личности с их собственными потребностями и интересами, самые ранние истории – в виде устного фольклора, басен и сказок – были общим достоянием, их не создавали для детей специально, а просто делились с ними, как с членами семьи. Обычно это были назидательные сказки, которые учили морали, религии, общественным ценностям и правилам поведения и таким образом помогали воспитывать и цивилизовать массы. Джек Зайпс, авторитетный специалист в области волшебной сказки, считает именно эту социализирующую функцию причиной того, что волшебные сказки получили столь широкое распространение (Zipes 2006, 14). Сказки также представляют традиционные верования, мифы о сотворении мира и повседневную жизнь разных народов, часто имеющих общие корни. После записи архетипические сюжеты и сказочные персонажи естественным образом становились предметом адаптаций – благодаря своей универсальности и отсутствию привязки к определенному общественному укладу, языку и эпохе (Sanders 2006, 82). Таким образом, сходные сюжеты, персонажи и мотивы появлялись в различных культурах, что свидетельствует о том, что сказки постоянно заимствовались и смешивались. Известно около пятисот версий сказки о Золушке, которая существует почти в каждой культуре, причем одна из самых старых, «Е-Сянь», впервые появилась в Китае примерно в 860 году н. э. (Dutheil de la Rochère 2016, 3). Вместо волшебницы-крестной девушке помогает рыба, но мачеха, бал и туфелька – все это присутствует и в этой ранней версии сказки. Почти тысячу лет спустя, в 1697 году, Шарль Перро записал и опубликовал сказку, которой суждено было стать самой популярной версией «Золушки» на Западе, и таким образом ввел ее в детскую литературу (Nesbitt 1969, 288). После того как волшебные сказки записали и начали передавать как литературные тексты, они приобрели статус, которым прежде не обладали, и стали рассматриваться как еще более важное средство социализации и способ представления детям мировой культуры, этикета и нравственных ценностей.

По мере того, как в Европе Нового времени развивались представления о детях и их месте в обществе, появлялось осознание потребности детей в собственной литературе, написанной специально для них. Просветительские идеи Джона Локка о невинности детства и потребности в игре, изложенные в «Мыслях о воспитании» (1693), были опубликованы в период роста среднего класса, заинтересованного в воспитании добродетели; это подразумевало и признание того, что ребенок не просто маленький взрослый, нуждающийся в воспитании, но личность, меняющаяся с каждым годом по мере взросления (Hewins 1888, 114–115). Труды Жан-Жака Руссо, который признавал, что детский ум отличается от ума взрослого, и утверждал, что детей «не надо вести, а надо сопровождать в поиске знаний», заложил основу будущих западных моделей воспитания (Megis 1969, 88), оказавших влияние на репертуар чтения русских детей.

Это новое внимательное отношение к детям и изменившийся социальный концепт детства привели к осознанию острой потребности в книгах, написанных специально для образования детей, а также для их развлечения. Джон Ньюбери (1713–1767), преуспевающий английский книготорговец, усвоив идеи Джона Локка, издал не менее тридцати книг, написанных специально для детей. Небольшого «детского» размера, с яркой обложкой, книжка Ньюбери «Маленькая хорошенькая карманная книжечка» (A Little Pretty Pocket-Book, 1744) содержала стихи, пословицы и рифмованные алфавиты. Однако эти привлекательные и интересные детям книжки все еще были перегружены морализаторством и в XIX веке постепенно были вытеснены в Англии произведениями, созданными более смелой фантазией, более увлекательными и активно пробуждающими воображение – такими как «Приключения Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла (1865) и «Сквозь зеркало, и что там увидела Алиса, или Алиса в Зазеркалье» (1871). Вскоре всевозможные продолжения «Алисы» Кэрролла, а также подражания историям о Стране чудес стали появляться повсеместно, их авторы и художники пытались повторить успех Кэрролла. Начало XX века отмечено в Великобритании расцветом жанра волшебной сказки. «История Кролика Питера» (1902), «Питер Пен» (1904), «Ветер в ивах» (1908), «Винни-Пух» (1926), «Хоббит» (1937) стали классикой детской литературы. Эти книги быстро полюбились и американским детям, но еще важнее то, что они указали пути развития детской литературы, которая постепенно вступала в противоречие с предпочтениями первых американских поселенцев, считавших, что дети должны читать то, что учит их ценностям нового общества пионеров-первопроходцев.

Альтернативный путь детской литературы в Северной Америке

Люди, переселившиеся на богатые ресурсами и возможностями новые земли, отличались практичностью и оптимизмом. Первые колонисты не испытывали потребности в сказках, суливших богатство и процветание, наоборот – они твердо верили в воздаяние за упорный труд и терпение. Жители Северной Америки слагали сказки о подвигах обладавших сверхчеловеческими способностями легендарных героев, таких как Пол Баньян и Дэви Крокетт. (По иронии, та же самая героика в избытке была представлена и в Советской России.) Отражая прагматические ценности колониального общества, первые американские детские книжки учили честности, религиозной морали и пользе упорного труда. Они часто осуждали праздность и занятия, которые не способствовали материальной или моральной пользе. Джиллиан Эйвери считает, что одним из основных различий между британскими и американскими книгами является осуждение американцами свойственной британцам склонности «придавать чрезмерное значение досугу» (Avery 1994, 6). Сравнение показывает, что у детей представителей высшего класса в Великобритании детство длилось дольше, чем у юных американцев. Дети иммигрантов и фермеров гораздо раньше вступали в трудовой мир взрослых и начинали нести ответственность наравне со старшими. Это обстоятельство способствовало воспитанию с ранних лет серьезного отношения к делу, привычке полагаться только на себя и сосредоточенности на заботах о семье и доме, так что у американской молодежи просто не оставалось времени на фантазии и сказки. Волшебные сказки с их выдуманными сюжетами и нереальными героями бросали вызов учению Библии и считались низкопробной литературой. Они возглавляли список книг, которые вызывали подозрения в раннем американском обществе. В 1830‐х была начата кампания по изгнанию из детского чтения стихов «Матушки Гусыни», поскольку они не содержали поучений и не способствовали утверждению правильных моральных ценностей (Lanes 1976, 92–93). И наконец, волшебные сказки и детские стихи хранили вкус «старой страны», а американцы, по крайней мере в теории, стремились отмежеваться от британских социальных устоев и традиций.

Исайя Томас одним из первых начал издавать и продавать детские книги в американских колониях. Примерно в 1788 году он открыл книжный магазин в Ворстере, штат Массачусетс, и торговал пиратскими репринтами британских книг Ньюбери, отредактированными в соответствии с культурными предпочтениями американцев. Самуэль Грисволд Гудрич уже во взрослом возрасте вспоминал, как читал в детстве «Матушку Гусыню» и переводные волшебные сказки, при этом писатель убежденно заявлял, что «детские книги того времени были наполнены одними небылицами и ужасами, подстрекавшими читателей к преступлениям и кровопролитию» (Hewins 1888, 126). В 1827 году Гудрич опубликовал свои «Сказки Питера Парлея об Америке», а в последующие тридцать лет написал и подготовил к изданию еще более ста дидактических томов, в которых в упрощенном виде пересказывал для американских детей исторические факты, сведения по географии и путешествиям. По иронии судьбы его «Сказки Парлея» стали так популярны, что их переработанные другими писателями версии были опубликовали в Англии. Примерно десять лет спустя, в 1836‐м, Гудрич издал «Книгу басен Питера Парлея», в которой также морализаторство преобладало над развлекательностью, но все-таки это издание обозначило растущую тенденцию – перемену в отношении к детской литературе, которую постепенно начинали воспринимать не только как средство воспитания и образования.

Не всем американским авторам удалось избежать увлечения романтической модой, которая охватила Германию, Францию и Англию и привела в конце XVIII и начале XIX века к созданию богатой традиции готических, фантастических и приключенческих произведений. Европейский романтизм как художественное, философское и литературное течение представлял собой реакцию на рационализм Просвещения и промышленную революцию. Утверждая значимость мира природы и примат личности, романтизм прославлял воображение, индивидуализм и интуицию. В начале XIX века возрос интерес к национальной культуре, и романтизм с более пристальным вниманием стал рассматривать историческое и культурное прошлое каждой нации, изучая противоречия и страсти выдающихся личностей. Писатели и художники-романтики черпали вдохновение в волшебных сказках, поскольку считали, что их фольклорное начало хранит мудрость и опыт простого народа. Джон Рёскин и Джордж Макдональд, вдохновленные старыми устными формами и темами, создали так называемую современную волшебную сказку, но их произведения часто превращались в социальную сатиру или религиозные аллегории, адресат которых находился поверх детских головок (Townsend 1996, 78–79). Отчасти это объясняет, почему многие из этих современных волшебных сказок так и не прижились в детском чтении.

Как и волшебные сказки, первые приключенческие и фантастические книги, включая «Робинзона Крузо», сказки «Тысячи и одной ночи» и «Путешествия Гулливера», изначально были написаны для взрослых, но часто присваивались детьми. Помимо этих книг, которыми взрослые поделились с детьми, можно назвать еще «Легенду о сонной лощине» (1820) и «Рип Ван Винкля» (1819) Вашингтона Ирвинга. Марк Вест считает, что уже к 1850‐м годам американские авторы, например Натаниэль Готорн, начали публиковать фантастические истории для детей, представлявшие собой красочный пересказ часто значительно переработанных мифов Древней Греции, к которым добавлялись романтические готические интонации (West 1989, 3). Вдохновленные европейскими сказками, другие североамериканские авторы также создавали получившие известность сказки для детей – Джеймс Кирк Полдинг, Говард Пайл, Лукреция Хейл, Гораций Скаддер, Палмер Кокс, Фрэнк Стоктон, Кристофер Пирс Кранч и Джейн Гудвин Остин. Многие произведения этих авторов все еще перегружены морализаторскими поучениями, но со временем такие писатели, как Стоктон, Кокс и Хейл, стали больше внимания уделять сочинению интересной, часто смешной истории, а не поучению. Решив, что в его книгах не будет «ни боли, ни преступлений, а только смех», Палмер Кокс создал комический мир ночных фей Брауни и начиная с 1887 года сочинил о них весьма популярную серию детских книг, первой в которой стала «Брауни. Их книга» (Avery 1994, 144). Хотя Кокс продолжал издавать новые тома вплоть до 1907 года, а Истман Кодак в 1900 году даже назвал одну из своих первых ручных камер «Брауни», этим сказкам так и не удалось достичь известности «Страны Оз» Баума.

Через двенадцать лет после появления серии «Брауни» Л. Ф. Баум в предисловии к рассказу о своем собственном вымышленном мире страны Оз заявил, что ставит перед собой схожую задачу – развлекать и дарить радость: «Современное образование включает моральное нравоучение, поэтому современный ребенок ищет развлечения в чудесных сказках и радостно пропускает все эпизоды, которые ему не нравятся» (2000, 4). Эта «современная» задача, реализованная в серии о стране Оз, отличает творчество Баума от большей части того, что публиковалось до него, и, возможно, определяет то, что ученые позднее, анализируя его серию, воспримут как «американское». Признание того, что детское чтение должно не только содействовать социализации детей, но и развлекать их, стало важным, но все еще спорным критерием при оценке тех книг, которые читали американские дети в начале XX века.

Хотя первые попытки американских авторов создать литературную сказку можно расценивать как важное пополнение американской детской литературы, из этих произведений сохранилось и осталось на полках немного, и они редко привлекают внимание современных исследователей. То, что «Удивительному волшебнику страны Оз» удалось выдержать испытание временем, в отличие от более ранних опытов других авторов, отчасти объясняет, почему именно эта книга, появившись спустя почти 125 лет после рождения новой нации, получила титул «первой» американской волшебной сказки. Более того, создав волшебный мир страны Оз, Баум увел туда детей от домашнего очага, семьи, церкви и повседневных хозяйственных дел, которые прежде царили в большинстве детских книг, и увлек их чистой эскапистской фантастикой. «Волшебник страны Оз» стал первым образцом популярной детской литературы и научил американских читателей радоваться историям, наполненным сказочной фантастикой – как отечественным, так и пришедшим из других стран.

Американские волшебные сказки и детская литература в целом получили важный импульс к развитию после того, как «Скрайбнерс мэгэзин» начал издавать иллюстрированный журнал для детей «Сейнт Николас», который полюбился всем, поскольку здесь публиковались первоклассные произведения знаменитых авторов. В июле 1873 года Мэри Мейп Додж (анонимно, поскольку сама была первым редактором журнала) сформулировала задачи нового издания:

Журнал для детей должен быть сильнее, честнее, смелее и бескомпромисснее [чем журналы для взрослых]. Его веселый голос должен быть подобен пению птиц, а не снисходительной редакторской бубнежке <…> никаких назиданий, никакого скучного перечисления фактов, не надо перебирать сухие кости истории <…> Идеальный журнал для детей – это площадка для радостного досуга (Lanes 1976, 18).

«Сейнт Николас: иллюстрированный журнал издательства „Скрайбнер“ для девочек и мальчиков под редакцией Мэри Мейп Додж» появился в 1873 году и на протяжении шестидесяти семи лет публиковал американскую детскую литературу высочайшего качества. Здесь увидели свет произведения таких знаменитых авторов, как Лора Инглз Уайдлер, Брет Гарт, Луиза Мэй Олкотт, Марк Твен и Уильям Каллен Брайант, а также произведения, написанные самими детьми, включая ранние опыты Генри Люса11, Эдны Сент-Винсент Миллей12, Л. Фрэнка Баума, Роберта Бенчли13, Юдора Уэлти14, Ф. Скотта Фитцджеральда и Е. Б. Уайта. Мэри Мейп Додж создала в журнале несколько тематических разделов, чтобы привлечь разные возрастные группы и удовлетворить интересы как можно большего количества читателей; здесь публиковались рассказы о природе и ее защите, о науке и техническом прогрессе. Благодаря своей долгой истории и широте тематического охвата «Сейнт Николас» заложил основы американской детской литературы.

Эволюция американской педагогики и руководство детским чтением

На рубеже XIX–XX веков, когда в США хлынул поток иммигрантов и начался рост индустриализации и урбанизации, образование стали считать средством социализации и ассимиляции, а также условием для карьерного роста. Тогда и родилась современная идея о том, что «все дети имеют право читать и получать удовольствие от хороших книг», – объясняет Джулия Микенберг. Считалось, что не только средний и высший классы, но и «даже дети бедняков и иммигрантов могут быть „спасены“ и „американизированы“, если им разрешить иметь детство» (Mickenberg 2006, 27–28). Образовательная система США рано начала пользоваться передовыми идеями, рожденными европейским романтизмом, который исповедовал демократизм, либерализм и социальную вовлеченность. Джон Дьюи (1859–1952) рассматривал прогрессивное воспитание как средство создания демократического и либерального общества, он обогатил учебную программу начальных школ США своими книгами по педагогике, имевшими огромное влияние, три из которых появились в 1897–1903 годах. Среди прочего Дьюи считал, что все усилия по созданию детских книг – их написание, иллюстрирование, критическая оценка и рекомендации – должны иметь своей целью интеллектуальное развитие ребенка. Он утверждал, что детей следует учить думать и рассуждать, а не заставлять просто зубрить. Школы использовали результаты исследований Дьюи и его методики для подготовки нового поколения педагогов, которые верили в то, что школы должны служить «моделью для внешнего мира, учить демократии и сотрудничеству и наделять детей знаниями и навыками, чтобы они могли противостоять социальным проблемам» (Mickenberg 2006, 31). Дьюи и другие прогрессивные педагоги в 1920‐е годы даже посещали Советский Союз, а потом отправляли домой «восторженные рассказы о советской педагогике и о том, как образование содействует задачам общественного планирования» (Mickenberg 2006, 63). Но все-таки на родине некоторые рекомендации Дьюи шли вразрез со взглядами библиотекарей, которые в то время принимали большинство решений по поводу того, что можно разрешать читать детям, а что нет.

В конце 1870‐х – начале 1880‐х годов библиотеки в США начали выделять специальные зоны для детей и детской литературы. Библиотекари быстро стали влиятельными экспертами, определявшими направления развития детского чтения. Взяв на себя обязанность с раннего детства защищать и развивать юные умы, они считали себя защитниками морали и образцами культурного поведения для детей. Первые библиотекари-новаторы, включая Минерву Сандерс в Род-Айленде и Каролину Хьюинс в Коннектикуте, с 1876 года начали составлять аннотированные списки, готовить статьи и монографии о литературе, которая может быть рекомендована детям. Они также выступали на конференциях основанной в 1876 году Американской библиотечной ассоциации и ратовали за создание читальных залов для детей и специальных библиотечных фондов, предназначенных детям. Анна Лундин объясняет, что эти первые детские библиотекари «предпочитали заниматься отбором лучших книг, а не выбором лучших методик чтения, литературой, а не грамотностью – Книгой как транслятором знаний, а не Ребенком-читателем» (Lundin 2004, 3). Подобные принципы и образ мыслей неизбежно приводили к тому, что одним текстам отдавали предпочтение перед другими и таким образом влияли на состав библиотечных фондов и на то, какие книги будут читать дети – на много лет вперед. Лундин утверждает, что первые американские детские библиотекари отбирали книги так же, как они бы делали это для взрослых, – опираясь на собственное представление о том, что лучше, и неизбежно ориентируясь на свои женские вкусы и испытывая влияние европейской литературы (2004, 4). Чтобы поддерживать высокие стандарты качества и осуществлять контроль в области детской литературы, библиотекари определяли, какие книги следует издавать, закупать и читать. Со временем они стали утверждать, что издательства, ориентированные на прибыль и поставляющие массовую литературу и десятицентовые книжки в дешевые универмаги, пагубно влияют на всю отрасль. Подобная точка зрения, конечно, не способствовала попаданию в библиотеки книг из серии о стране Оз.

Энн Кэрролл Мур, без сомнения, самый влиятельный и уважаемый детский библиотекарь ХХ века, приложила немало усилий для поддержки детской литературы и придания ей профессионального статуса. Мур одной из первых заговорила о необходимости профессионального образования для детских библиотекарей и в 1896 году сама начала читать лекции о библиотечной работе с детьми в Институте Пратта. Она не только готовила будущих библиотекарей, но и добилась в 1900 году создания в Американской библиотечной ассоциации секции, посвященной детской литературе. С 1906 по 1941 год Мур руководила детским отделом Нью-Йоркской публичной библиотеки, она достигла удивительных результатов и внесла огромный личный вклад в развитие американской детской литературы, поскольку то, что она делала в Нью-Йоркской публичной библиотеке, становилось образцом для детских отделов других библиотек по всей стране. Благодаря ее усилиям Нью-Йоркская публичная библиотека в 1911 году открыла двери первого читального зала для детей. А два года спустя Мур добилась для детей права самим брать книги на абонемент, и вскоре на долю юных читателей приходилась уже треть общей книговыдачи всех библиотек-филиалов Нью-Йорка (Lepore 2008, 66). Отдавая предпочтение традиционной, восходящей к европейским образцам детской литературе и заботясь о ее высоком художественном качестве, Мур брала за эталон произведения, которые печатались в журнале «Сейнт Николас». Работая в тесном контакте с издателями Нью-Йорка, Мур содействовала учреждению премий за выдающиеся детские книги – таких как Медаль Ньюбери в 1922 году и Медаль Кальдекотта в 1937. Это доказывает, что она обладала талантом и решимостью, необходимыми для продвижения книг и поддержки писателей – ради установления канона в области детской литературы. Первые книжные обзоры и списки литературы, включая регулярную колонку Мур о детских книгах в ежемесячном журнале «Букмэн», способствовали рекламе и продаже книг, это также укрепляло понимание важности детской литературы в издательствах, библиотеках и школах, и содействовали увеличению количества детских книг и росту их доступности. С тех пор ни один библиотекарь не приобрел столь большого авторитета для контроля и управления детским чтением.

Для поддержки детского чтения с 1913 года начали проводить национальный День детской книги, который с 1919 года стал ежегодным. В том же году издательство «Макмиллан» организовало у себя первую редакцию детской книги. В 1919 году в Белом доме прошла конференция «Стандарты детского благополучия», по ее результатам был составлен обстоятельный отчет о потребностях детей, в котором указывалась и важная роль чтения. Двадцатые годы были отмечены ростом числа детских читальных залов, книжных магазинов, книжных премий, тематических недель детской книги и национальных инициатив в поддержку чтения. Все эти усилия были направлены на удовлетворение потребностей детей и отвечали желаниям взрослых, особенно библиотекарей, стремившихся защитить подрастающее поколение от легкомысленных видов массовых развлечений, дешевой коммерческой продукции и сомнительной политики и идеологии.

Эти ранние попытки контролировать то, что читают дети, подготовили почву для создания в 1924 году в Бостоне первого американского журнала, посвященного обзору детской литературы, – «Хорн бук мэгэзин». Сначала он представлял собой перечень рекомендуемых к покупке книг, который составляли Берта Махони Миллер и Элинор Уини Филд, открывшие в 1916 году в Бостоне первый магазин детской книги. Вскоре «Хорн бук» стал выходить раз в два месяца и он существует по сей день. Здесь публикуются статьи о тенденциях и темах в детской литературе, эссе авторов и иллюстраторов детских книг и рецензии на новые книги, написанные штатными и приглашенными рецензентами, в том числе библиотекарями, учителями и книготорговцами. «Хорн бук», несомненно, был одним из первых изданий, где публиковались исследования о детской литературе, и таким образом проложил дорогу для будущих более широких научных изысканий.

Вслед за Дьюи и его соратницей Люси Спрэг Митчелл прогрессивные педагоги начали подвергать сомнению уместность волшебных сказок, особенно для самых маленьких детей. Как социальный реформатор и неукротимый идеалист, Митчелл считала, что маленькие дети обладают удивительной способностью к самостоятельному языковому творчеству с помощью «прямого наблюдения». Она решила создать книгу, используя словарный запас детей младше восьми лет (Marcus 1992, 52). В предисловии к своей «Книге рассказов здесь и теперь»15 Митчелл выражала недовольство романтизмом и волшебными сказками, которые занимали прочное место в детской литературе того времени. «Воображение ребенка несомненно расцветет, если предоставить ему свободу выражения, не прибегая к дополнительному подталкиванию со стороны взрослых. Только пресыщенный взрослый ум, который боится довериться свежим источникам детской фантазии, полагает, что дети нуждаются в побуждении волшебством» (Mitchell 1948, 25). Вместо того чтобы ограждать детей от реального мира, книги Митчелл предлагали рассказы из повседневной жизни современного города, в которых большое внимание уделялось социальным отношениям. Эти книги учили детей тому, что они способны изменить и улучшить общество. Радикальное переосмысление Митчелл того, что должны читать дети, вступало в противоречие с позицией библиотекарей и оказало значительное влияние на педагогические методики и школьную программу. Таким образом, библиотекари и педагоги заняли противоположенные позиции, но влияние обеих групп вскоре вступило в конфликт с возникавшими новыми издательствами, для которых определяющей при принятии решений являлась выгода, а не идеология.

Закон о международном авторском праве, принятый в США в 1891 году, впервые гарантировавший иностранным авторам защиту их прав, вызвал рост национального рынка детской книги. Большинство американских издателей встретили закон в штыки, потому что теперь они не могли больше перепечатывать иностранные издания, не выплачивая авторам гонораров, что уменьшало их собственные доходы. Поэтому издатели начали более внимательно присматриваться к местным авторам, что содействовало созданию редакций детской литературы. В 1919 году, почти через двадцать лет после того, как Баум написал свою самую известную сказку, издательство «Макмиллан» первым в США открыло Редакцию книг для мальчиков и девочек, а вскоре этому примеру последовали «Даблдэй», «Пэйдж энд компани» (1922), «Э. П. Даттон» (1925), «Харпер энд бразерс» (1926), «Литтл», «Браун» (1927), «Альфред А. Кнопф» и «Оксфорд юнивёрсити пресс» (1928). Ежегодный тираж изданий для детей вырос с 12 миллионов книг в 1919 году до 31 миллиона к концу 1920‐х (Schick 1958, 220). К сожалению, экономические и социальные трудности, которые принесла Великая депрессия, привели к неизбежным сокращениям и даже закрытию некоторых недавно созданных детских редакций: издательствам пришлось переориентироваться на выпуск дешевой массовой продукции – комиксов и бульварных романов. Некоторые библиотекари и учителя восприняли это как конец серьезной детской литературы.

К 1940 году снова наметился рост книгоиздания, но комиксы, бульварное чтиво и дешевые издания продолжали набирать популярность, поскольку американцы, и молодые, и старые, пытались найти убежище от войны. Ведущие библиотекари, такие как Мур и ее последователи, считали массовую литературу угрозой для образования и эмоционального здоровья американских детей и настаивали на более продуманной и критической оценке всех книг, предназначенных детям. Но и они постепенно начали сознавать, что американская детская литература, возможно, слишком далека от реальной жизни, особенно в ту пору, когда США после бомбардировки Перл-Харбора вступили во Вторую мировую войну в составе антигитлеровской коалиции (Mickenberg 2006, 99).

Не все отрицательно относились к тому, что детские книги продаются на каждом углу в любом универмаге. Урсуле Нордсторм, новому редактору детской редакции «Харпер энд бразерз», занявшей этот пост в 1940 году, подобные книги нравились, и она стала активным промоутером комиксов, книжек-картинок и книг иностранных авторов. В 1940‐е продажи книжек-картинок пошли вверх, особенно после того как в 1942 году «Саймон и Шустер» запустили серию «Маленькие золотые книжечки». Эти маленькие книги в твердом переплете и с цветными иллюстрациями стоили всего двадцать пять центов, что делало их доступными и популярными. Ими торговали в универмагах и аптеках, где их расхватывали мамаши, совершавшие еженедельные закупки. За год «Саймон и Шустер» поставили на рынок 2,7 миллиона «Маленьких золотых книжечек» и получили заказов еще на 2 миллиона (Marcus 2008, 165). Даже без поддержки библиотекарей эти книжки расходились как горячие пирожки, особенно после того, как издательство заключило эксклюзивный контракт с Диснеем на производство «книжечек» по сюжетам фильмов и с диснеевскими персонажами. За первые десять лет «Золотые книжечки» стали лидерами в списке бестселлеров.

Огромные социально-экономические перемены, происходившие в США после Второй мировой войны, привели к дебатам о том, какой культуре следует отдавать предпочтение в обществе: популярной культуре современного общества или культуре цивилизации, известной как высокая культура. Культурные войны неизбежно привели к переменам в характере досуга американцев. Радио, кино и телевидение соперничали с книгами за внимание детей. Последователи и ученики Мур с тревогой отмечали рост влияния Диснея и коммерциализацию детства, особенно с появлением в 1954 году на канале АВС еженедельной воскресной вечерней программы «Диснейленд». Микенберг отмечает, что «слушания в Конгрессе по поводу влияния комиксов и телепередач на детей стали вставным номером слушаний комиссии Маккартни и содержали признаки одного общего культурного недуга – попытки сдерживать и контролировать непредсказуемые силы, которые, индивидуально или коллективно, угрожали тщательно создаваемому образу нации демократии, преуспевания и согласия» (2006, 132). После того как в октябре 1957 года Советский Союз осуществил успешный запуск космического спутника, американцы начали всерьез опасаться, что их страна отстала от СССР в техническом развитии, а также в науке и образовании. Американская образовательная система вновь подверглась пересмотру, и школьные программы были обновлены. На следующий год Конгресс издал «Закон об образовании в интересах национальной обороны», который предусматривал увеличение занятий наукой, математикой и иностранными языками. Появились исследования, утверждавшие, что влияние масс-медиа и популярной литературы отчасти ответственны за снижение стандартов образования и показателей грамотности населения. В 1963 году в Библиотеке Конгресса открылся Центр детской книги, что также косвенным образом свидетельствовало о желании государства поддерживать образование детей как средство укрепления американского общества.

Хотя уже в 1900 году Американская библиотечная ассоциация и признала детскую литературу одним из направлений своей деятельности – по совпадению, в тот самый год, когда Баум издал первую книгу о стране Оз, – академические исследования в этой области начались довольно поздно. Университет Питтсбурга и Саймон-колледж открыли курсы по детской литературе в 1933 году, но считается, что серьезное ее изучение в США началось в 1970‐е. Изначально исследованием детской литературы занимались педагогические факультеты и кафедры библиотечного дела, они сосредотачивались на описательных и исторических аспектах, но в 1970‐е эти исследования распространились на кафедры английской филологии, истории и популярной культуры (организованные в 1973 году), там детская литература рассматривалась в контексте литературной теории и критики. В 1972 году профессор английской филологии Университета Коннектикута Франселия Батлер начала выпускать первый научный журнал, посвященный изучению детской литературы: «Детская литература: Великие исключенные», который позднее стал называться просто «Детская литература». Потом появились и другие научные журналы о детской литературе, а также книжные серии академических исследований, посвященных тенденциям и проблемам в этой области. В 1973 году Батлер и Энн Деверо Джордан, профессор английской филологии в Университете Западного Мичигана, создали Ассоциацию детской литературы, которая по сей день остается основной американской профессиональной организацией, посвященной изучению детской литературы, и таким образом помогает определять направления развития в этой области.

Несмотря на невероятный прогресс в исследовании как детской литературы, так и популярной культуры, позволивший включить эти две дисциплины в академический канон, критические работы по детской литературе все еще часто обходят вниманием Баума и его книги о стране Оз, ссылаясь на их невысокое качество и репутацию популярного чтива. Когда в 1980 году в Ассоциации современных языков возникла секция детской литературы, комиссия из экспертов-профессионалов создала канонический список из шестидесяти трех книг, которые были объявлены основополагающими произведениями в этом жанре. «Удивительный волшебник страны Оз» и, само собой, все книги серии не были включены в это перечень, опубликованный в трехтомнике «Основные произведения: лучшее в детской литературе»16, по причине их очевидных стилистических художественных недостатков. Отмечая «причудливое воображение» как главную отличительную черту книги Баума, редактор трехтомника Перри Нодельман называет ее «небезупречным шедевром, увлекательной книгой, которая заслуживает большего восхищения, чем она получает от специалистов по детской литературе» (Nodelman 1989, 11). Развивая свою мысль, он поясняет:

Вряд ли Баума можно назвать особо искусным стилистом; на самом деле его проза довольно небрежна, так что отличительная особенность его произведений заключается в противоречии между изобретательной фантазией и натужным прямолинейным ее представлением (1989, 12).

Такая оценка работы Баума вызывает вопрос: что же определяет хорошую детскую литературу? И кто должен принимать решение? В последние годы дети все громче заявляют о своих предпочтениях и хотят быть услышанными.

Те же самые упреки в низком качестве текстов и их вредном влиянии ученые предъявляли и семи книгам Дж. К. Роулинг о Гарри Поттере; тем не менее, как и в случае с книгами о стране Оз Баума, они стали самыми главными бестселлерами всех времен, которым мы должны быть благодарны за обращение в страстных читателей фэнтези целого поколения детей. Рекордные цифры продаж первых книг Роулинг заставили «Нью-Йорк таймс» создать в июле 2000 года отдельный список детских бестселлеров, чтобы убрать Гарри Поттера из топов традиционного рейтинга, несмотря на то что эти книги читали не только дети, но и взрослые. Хотя подобные усилия также подтверждают значение детской литературы, само это решение выделить детские книги в особый список свидетельствует об устойчивости популярного мнения, что детская литература – это литература более низкого качества, чем та, что создается для взрослых, особенно это касается тех книг, которые становятся популярными. Лана Уайтед объясняет:

Весьма распространенным стереотипом является точка зрения критиков, согласно которой произведения великой литературы и высоких художественных достоинств не способны снискать коммерческий успех <…> некоторые, развивая эту мысль, утверждают, что коммерческий успех и литературное качество – в худшем случае взаимно исключают друг друга, а в лучшем – обратно пропорциональны (Whited 2002, 7).

К 2000 году книги о Поттере были переведены на почти сорок языков и издавались по всему миру. Дж. К. Роулинг дала огромный толчок книжным продажам по всему миру, но именно этот факт некоторые считают причиной ее непризнания. Называя книги о Гарри Поттере «феноменом», Джек Зайпс отмахивается от них, говоря:

Если вы прочитали одну, то считайте, что прочитали все: фабула одна и те же, и на мой взгляд, сюжетные линии становятся до раздражения скучными, после того как вы прочитали первую книгу (Zipes 2001, 176).

Он утверждает, что успешные продажи объясняются привычкой «потреблять без разбора» и объясняет: «Сегодня опыт чтения у детей определяется масс-медиа и рынком, так что удовольствие от чтения и понимание прочитанного часто диктуется общественным мнением» (2001, 172). Несомненно, книги Роулинг, как и серия Баума, отчасти обязаны своей популярностью коммерческим киноверсиям, но называя их «вторичными» и «популярной беллетристикой» – или того хуже – и полностью исключая из критического дискурса, невозможно лишить их культурного влияния, пусть и противоречивого. Объявив книги о Поттере негодными для детского чтения, потому что они прославляют магию и волшебство, и потребовав запретить их, консервативные христианские группы и несколько десятков школ в разных регионах США действовали точно так же, как в конце 1950‐х поступали с книгами Баума. Утверждая необходимость серьезной критической оценки книг о Поттере, Жизель Анатоль обращает внимание на то, что они «могут стать произведениями, оказавшими наибольшее влияние на формирование этого поколения, и поэтому нуждаются в исследовании и изучении, а не в отбраковке, как заурядное криминальное чтиво, поп-культура или мимолетная мода», поскольку они определенно повлияют «на интеллектуальное и социальное развитие сегодняшних детей и завтрашних взрослых» (Anatol 2009, XV). Содержит ли книга глубокие смыслы, служит ли высоким целям или только развлечению, не определяет того, чтó эта книга может означать для ребенка и как она способна повлиять на его жизнь. Это подтверждается вновь и вновь, когда взрослые обсуждают степень влияние на них прочитанного в детстве – неважно, была ли это популярная беллетристика или серьезная литература.

В США и в России контроль за детской литературой и чтением, педагогические идеи и издательские методы во многом были похожи. Советскому государству, как еще одному молодому обществу, которое стремилось сформировать будущие поколения по меркам новой системы ценностей, опиравшейся на отрицание старой культуры, приходилось сталкиваться с теми же проблемами в попытках создать после революции свою оригинальную детскую литературу. В том, что касалось подходов к детскому чтению и образованию, США и СССР в 1920‐е годы развивались параллельными путями, это проявилось и в склонности на ранней стадии к заимствованию и адаптации иностранной литературы и педагогических идей. Но если американцы прежде всего обращались к Англии, своей англоговорящей прародине, как к источнику вдохновения и примеру для подражания, то русские по большей части смотрели на Западную Европу, и их задачи осложнялись необходимостью перевода. Однако в России существовала долгая и прочная традиция перевода и переработки иностранной литературы, она продолжалась и в советские годы и оказала влияние на развитие русской детской литературы.

Переводы и адаптации в царской России

Под влиянием Петра I и его последователей российское дворянство часто обращалось к опыту Западной Европы, перенимая культуру, стиль, ценности и педагогические идеи. Дворяне выписывали гувернеров из Франции и Германии и учили своих детей говорить только по-французски – на языке светского общества и образованного слоя в России. В их чтении также преобладала иностранная литература. Круг чтения дворянских детей мало отличался от чтения их родителей, и книги поступали в основном из Европы. На самом деле и в Западной Европе многие книги, написанные для взрослых, со временем оказывались в руках детей, включая произведения таких известных авторов, как Дефо, Свифт, Скотт и Дюма. Евгений Брандис утверждает, что до середины XVIII века европейская и русская детская литература мало отличались друг от друга (Брандис 1980, 6).

Возможно, самой важной фигурой в развитии русской детской литературы на раннем ее этапе оказался немецкий педагог Йоахим Генрих Кампе (1746–1818). С 1779 по 1784 год Кампе готовил многожанровую и энциклопедическую по охвату серию книг для детей «Маленькая детская библиотека». Эти большие антологии переводных текстов включали поэзию и различные прозаические жанры, такие как исторические анекдоты, басни, драматические сценки и назидательные сказки, которые Кампе заимствовал из других изданий. Произведения Кампе часто адаптировались или служили образцом для подражания, они неоднократно переиздавались в России наряду с текстами французского педагога и переводчика Арно Беркеня (1747–1791). Например, в 1783 году Александр Шишков (1754–1841), русский адмирал, государственный деятель, писатель и переводчик, опубликовал на основе книги Кампе «Детскую библиотеку», которая снискала огромную популярность и переиздавалась на протяжении почти пятидесяти лет, служа основой для воспитания и культурного развития нескольких поколений детей. Не менее популярным был изданный в 1787 году на основе текстов Кампе и Беркеня сборник из ста коротких рассказов «Золотое зеркало для детей». Эта антология, включавшая произведения самых известных детских писателей Европы, также выдержала множество изданий. Книги Кампе положили начало долгой истории заимствования и адаптации переводных произведений в русской детской литературе, которые служили важными образцами и источниками вдохновения для развития национальной русской детской литературы.

Помимо этих популярных антологий, в XVIII веке на русский язык переводилось много классических произведений европейской литературы, которые затем адаптировались, подвергались сокращению и упрощению, чтобы стать пригодными для детской аудитории. Рассматривая корпус из более 1250 переводов, сделанных для русских детей, Брандис поясняет:

Русские переводчики способствовали развитию в стране культуры и просвещения, систематически знакомя читателей с сокровищами человеческой мысли и знания, накопленными на протяжении всей истории (1980, 3).

Это мощное влияние западных идей сформировало русское высшее общество, транслировав педагогические принципы и традиции детского чтения, которые сохранят свое значение до середины XIX века. Например, опираясь на идеи Жан-Жака Руссо о простой и неиспорченной природе ребенка, русские писатели рассматривали создание литературы для детей как средство воспитания души и формирование поведения. Детская литература того времени состояла преимущественно из рассказов и новелл, которые учили морали и этикету, используя пример положительных героев и моделируя общественно полезные цели.

Изначально преследуя не только развлекательные, но и воспитательные цели, русская детская литература расцвела с появлением журналистики. Николай Новиков, считающийся пионером русской журналистики, создал первый в России журнал для детей «Детское чтение для сердца и разума», который выходил с 1785 по 1789 год. Выпускник Московского университета, Новиков воплотил в своих произведениях и изданиях либеральные просветительские идеи. Существовавший как бесплатное приложение к газете «Московские ведомости», детский журнал публиковал произведения ведущих писателей того времени, включая Николая Карамзина, который активно сотрудничал с изданием и даже помогал его редактировать, содействуя тем самым поддержанию высокого художественного качества и значимой тематики. «Детское чтение» послужило важным образцом для будущих детских журналов в России.

Поскольку национальная русская детская литература еще только зарождалась, издатели «Детского чтения» обычно включали недавно переведенные классические произведения западноевропейских писателей, особенно из коллекций Кампе и Беркеня. Марина Костюхина утверждает, что недостаток оригинальных русских сюжетов, который обусловлен очевидной высокой европеизацией русского общества, побуждал авторов перерабатывать европейские сказки (2008, 73). По мере распространения романтизма и в пору национального подъема во время вторжения Наполеона в Россию в 1812 году исторические темы и жизнеописания становились все более популярными. Регулярно появлялись переводы и адаптации «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха, где биографии знаменитых греков и римлян были представлены в парах, чтобы подчеркнуть как нравственные добродетели, так и пороки.

В детской и юношеской литературе понятие «плутарх» понималось более широко: под ним подразумевали особый тип книги – собрание биографий великих людей разных эпох и разных народов (Привалова 1972, 60).

Заимствованное из Франции наиболее популярное произведение этого жанра – четыре тома «Плутарха для юношества» и «Плутарха для девиц», представлявшие биографии семидесяти шести знаменитых женщин из разных стран, – было расширено и переработано переводчиками, которые включили и очерки о русских (Привалова 1972, 60). Эти книги сообщали информацию о знаковых личностях и одновременно учили качествам и нравственным ценностям, необходимым для того, чтобы стать достойным гражданином.

Произведения мировой классики при переводе для детей часто подвергались адаптации, чтобы упростить сложный текст или сделать его доступным различным возрастным группам с разными способностями. Переводчики начала XIX века не считали нужным точно следовать оригинальному тексту; что-то они свободно пропускали, кое-что добавляли, а также «меняли стиль автора, пытаясь придать произведению русский колорит» (Привалова «XVIII» 1972, 45). Такие адаптации повсеместно печатались под измененными названиями с именем переводчика (или составителя, в случае антологий) вместо имени автора на обложке. Например, в 1820–1830‐е Жан-Николя Буйи (1763–1842), ученик Беркеня, выполнил новые переводы европейских рассказов для детей, которые охотно публиковали русские детские журналы. Позднее эти рассказы были собраны в антологии. Чтобы убедить русских читателей в педагогической качественности и ценности подобных изданий, русские издатели «торопились поставить на обложках своих книг авторитетные имена Кампе и Беркеня» (Костюхина 2008, 13). К 1830 году наметился обратный процесс: издатели начали снабжать старые тексты новыми обложками, убирая имена авторов. Со временем сюжеты и персонажи становились общественным достоянием и повсеместно подвергались переработкам и адаптациям, которые выполняли русские авторы (Костюхина, 14). Этот креативный подход к адаптации и переводу продолжился и в XX веке, о чем свидетельствует творчество Льва Толстого (сказка «Три медведя»), Корнея Чуковского («Робинзон Крузо» и «Доктор Дулитл») и Алексея Толстого («Приключения Пиноккио»). Он же повлиял на подход Волкова к работе по адаптации сказки Баума.

Тенденции в русском детском чтении после 1830 года

К 1830‐м годам на русской сцене наконец появились профессиональные детские писатели, стремившиеся создавать высококачественную литературу, в том числе Анна Зонтаг, Петр Фурман и Александра Ишимова. Их произведения выходили как отдельными книгами, так и в антологиях и новых детских литературных журналах. Следуя давней устоявшейся традиции, многие из этих авторов либо начинали с переводов, либо совмещали перевод с написанием собственных произведений. Часто они переводили и адаптировали иностранные волшебные сказки. Например, Зонтаг, автор многих оригинальных и переводных произведений, опубликовала также переводы сказок Шарля Перро. По настоянию своего знаменитого дяди Василия Жуковского она собирала, записывала и адаптировала русские народные сказки. В 1828 году она опубликовала сборник «Повести для детей», составленный из французских, немецких и английских переводов. Две повести принадлежали англо-ирландской писательнице Марии Эджворт, «но были восприняты русскими читателями как оригинальные» (Костюхина 2008, 65). Точно так же переработки рассказов Жана-Николя Буйи, выполненные в это время Виктором Бурьяновым (псевдоним Владимира Бурнашева), часто ошибочно принимали за оригинальные произведения, поскольку они отличались ярким живым языком и переводчик добавлял текстам национального колорита, чтобы сделать их более привлекательными для детей.

Признаком возрастающего значения детского чтения в России в 1830‐е годы можно считать и то, что влиятельные литературные критики начинают замечать и оценивать детскую литературу. Утверждая, что детские авторы должны ставить перед собой не только дидактические, но и художественные задачи, Виссарион Белинский (1811–1848) писал о роли литературы в развитии умов и изменении общества. Рецензии на детские книги начали появляться в «Литературной газете» в 1830 году (Разова 1972, 97). В многочисленных обзорах новинок детской и учебной литературы Белинский и его последователи Николай Чернышевский (1828–1889) и Николай Добролюбов (1836–1861) выражали общее убеждение в важности и ценности детской литературы как средства воспитания будущих поколений в духе гуманизма и гражданской активности ради построения нового демократического общества. Они верили, что детская литература, вне зависимости от жанра и тематики, должна с ранних лет внушать детям идеи патриотизма и любви к родине и содействовать развитию у них революционных взглядов на мир. Как и Мэри Мэйп Додж, издательница американского журнала «Сейнт Николас», Белинский советовал авторам, пишущим для детей, изучать свою аудиторию: «Они хотят видеть в вас друга, а не ментора, ждут от вас удовольствия, а не скуки, историй, а не поучений» (Белинский 1954, 48).

Хотя эти критики отстаивали реалистические тенденции в литературе и обращали внимание прежде всего на русских авторов, им была присуща широта взглядов. В статье «Подарок на Новый год» (1840) Белинский в том числе отмечал достоинства фантастической литературы (59–95), а Чернышевский в статье «Собрание чудес, повести, заимствованные из мифологии» (1860) (215–232) советовал детям читать истории Натаниэля Готорна17, который смешивал в своем творчестве реализм и фантастику, Добролюбов в статье 1858 года «Французские книги» (278–289) рекомендовал сказки Ханса Кристиана Андерсена (Белинский 1954). Желая познакомить детей с лучшей литературой, эти критики также считали важным побуждать детей читать русскую классику. В 1850‐е годы Чернышевский и Добролюбов даже написали и издали свои собственные книги для детей. Таким образом, как в своих произведениях, так и в рецензиях эти передовые критики, мечтая в XIX веке о создании в будущем более демократического и образованного общества, закладывали основы для развития высокохудожественной литературы для русских детей.

Благодаря усилиям Белинского и его соратников детское чтение в России было тесно связано с тенденциями, интересами и заботами литературы для взрослых, на которую в свою очередь оказывали влияние литературная критика, текущие события и общественные настроения. Например, откликом на войну 1812 года стало появление в первой половине XIX столетия популярнейших детских книг Анатолия Погорельского, Владимира Одоевского и Петра Ершова, в которых национальные, романтические и патриотические идеи воплощались в форме приключенческих историй или волшебных сказок. Если Белинский и его последователи уделяли больше внимания реализму, считая, что он лучше способен отразить важные общественно значимые темы, другие, такие как Борис Федоров, защищали волшебные сказки, утверждая, что они помогают детям развивать воображение (Федоров 1827, 122). Подобные аргументы использовали в дальнейшем как Л. Ф. Баум, так и советский нарком просвещения А. Луначарский. Когда в 1829 году Погорельский опубликовал литературную сказку «Черная курица, или Подземные жители», «один из рецензентов обвинил автора в использовании сказочных приемов, нарушавших всякое правдоподобие» (Костюхина 2008, 56). В 1830‐е годы появляется антисказочная тенденция давать всем чудесам рационалистические объяснения. Так, в 1835 году Бурьянов пересказал сказку Э. Т. А. Гофмана «Щелкунчик и Мышиный король», озаглавив ее в русской версии «Кукла г-н Щелкушка», и в конце сказки добавил пояснение, что Даша (так переименовали Клару) уснула, и вся история – это лишь ее сон (Костюхина 2008, 57). (Точно так же поступали сценаристы «МГМ» с историями Баума.) Вскоре сказки стали считать «пустым чтением», которое выдумками отвлекает детей и потому является вредным. Поскольку сказки оказались в немилости у некоторых писателей и критиков, постепенно формировался запрос на реалистические произведения. В 1842 году появляется новый журнал «Звездочка», создатели которого обещают публиковать реалистические и достоверные произведения, а в то же время «из номера в номер переходят истории о детях, испорченных чтением сказок» (Костюхина 2008, 56).

В отличие от критиков-западников, таких как Белинский и его соратники, славянофилы прославляли и идеализировали исторические традиции и все то, что они считали уникально русским. Поэтому они выступали против упрочившейся за многие годы традиции заимствований, переводов и адаптаций иностранных книг. Вместо этого славянофилы требовали, чтобы литература, в том числе и детская, обращалась к своим исконно русским корням и находила там источник вдохновения и мерило ценностей. В 1835 году издатель журнала «Детская библиотека» Амплий Очкин объявил, что будет печатать отечественных авторов и «все отечественное» (Костюхина 2008, 50). Критики стали обращать внимание на степень самобытности рецензируемых книг; тенденция переписывать иностранные истории для русской аудитории стала терять популярность. Известная талантливая писательница Анна Зонтаг подвергалась насмешкам, а редактор одного журнала «упрекнул ее в том, что она якобы издала под своим именем французскую повесть» (Костюхина 2008, 51), хотя еще недавно это было общепринятой практикой. Некоторые славянофилы придерживались утопической веры в то, что дети обретут нравственную опору, познакомившись с простыми самобытными знаниями, полученными от русской общины, где исконно народные ценности и духовность сохранились не запятнанными западной моралью и верованиями. Русская интеллигенция обратилась к простому народу за мудростью. Эта тенденция вскоре сказалась и на отношении к детям. Считалось, что дети обладают врожденными знаниями, которые могут помочь исправить русскую культуру, поэтому их стали поощрять к созданию собственных произведений для детского чтения. Лев Толстой опубликовал рассказы своих учеников и советовал учителям учиться у этих «неиспорченных» крестьянских детей в том числе развитию языка и литературы (Арзамасцева 2003, 85–86).

После отмены крепостного права в 1861 году популистская концепция единой национальной идентичности или «народности», которая «подразумевала как уважение к национальным русским традициям, так и идеализацию простого народа», стала основой как детского чтения, так и для образовательных тенденций того периода (Kirschenbaum 2001, 15). Лиза Киршенбаум утверждает, что именно из‐за ориентации на народность русские школы начали отказываться от немецкой модели детских садов, привнесенной в Россию в конце 1850‐х, а преподавание русского языка в школах стало преобладать над изучением латыни, греческого и европейских языков (Kirschenbaum 2001, 13–15). Народничество также возродило интерес к фольклору, который стали рассматривать как воплощение народной мудрости, душевных переживаний и чаяний. В 1860 году Александр Афанасьев, ученый и собиратель фольклорных сказок, издал коллекцию «Русские народные легенды», за которой в 1864 году последовали «Русские народные сказки». Эти две книги составили основу его собрания «Русские детские сказки» (1870). Вскоре Афанасьев стал известен в России как русский последователь братьев Гримм. Николай Кононов объясняет, что в эти собрания входили народные и волшебные сказки, «знакомящие детей с народной жизнью, проникнутые сочувствием к обиженным и угнетенным и в то же время отличающиеся оптимизмом, верой в торжество разума, добра и справедливости» (1972, 139). Однако идеологическая направленность этих текстов встречала резкую критику педагогов и государственных цензоров.

Несмотря на порицание волшебных сказок и призывы к большему реализму, переводы сказок Андерсена и братьев Гримм и обработки русских народных и волшебных сказок продолжали издаваться. Они часто публиковались в переработанных версиях, выполненных русскими писателями. Так, Лев Толстой выполнял адаптации для начинающих читателей – крестьянских детей, которые наконец получили доступ к образованию. Для учеников своей крестьянской школы Толстой создал знаменитую четырехтомную «Азбуку» (1872), которая состояла из алфавита, текстов для чтения и заданий по арифметике. Второе издание, расширенное и переработанное, появилось в 1875 году; оно включало более ста новых рассказов и сказок, в том числе версию «Трех медведей». В том же году Толстой опубликовал детскую серию «Русские книги для чтения», в которой были сказки Афанасьева, Андерсена, Перро и братьев Гримм. Эти усилия свидетельствуют о кардинальных переменах в общественных взглядах и настроениях. Авторы, подобные Толстому, впервые начинают писать для недворянских детей.