Полоний на завтрак Шпионские тайны XX века

В беседах со знавшими Богомолова-Войтинского в прежней, дописательской жизни, повторю, сообщались и совсем уж неприятные для Богомолова сведения. По словам Холодовской и Пахомовой, Володя сильно бил и мать, и сестру, и двух первых своих жен. Вторая жена, с которой Владимир Осипович был только в гражданском браке, Инна Селезнева, один из режиссеров фильма «Зося», и познакомила Богомолова с Тарковским. Благодаря этой встрече и появилось гениальное «Иваново детство». Богомолов эту свою жену сильно бил. Рассказывали подруги Холодовской, сестры Виктория и Ася (Анна Борисовна Пахомова), она приходила к ним каждую неделю, сидела с синяками. И сильно бил свою мать. Но мать очень любил. Когда «Ивана» перевели в Болгарии и других странах, у Богомолова появились деньги, он купил ей квартиру. Думаю, что беспричинную жестокость Владимира Осиповича по отношению к своим родным и близким надо целиком списать на счет его душевной болезни.

У Богомолова военный опыт заменялся документами и мемуарами, тогда как некоторым писателям-фронтовикам документы, в сущности, были не нужны — им вполне хватало лично пережитого в военные годы. Хотя, по крайней мере, до завершения «Момента истины», Богомолов в архивах не работал. Только когда он стал действительно знаменит, а роман многократно публиковался, писатель, как кажется, действительно попал в архивы.

Вот как Лазарь Лазарев объяснил причину ссоры Богомолова с Василем Быковым, с которым они раньше были близкими друзьями: «…Первоначально напряжение возникло из-за того, что Богомолов настойчиво уговаривал Быкова поехать в подольский архив и заняться изучением хранящихся там документов. Говорил, что это очень важно, много даст Быкову, что он там договорился и Быкову обеспечен радушный прием. Делал все это очень горячо и от чистого сердца. Но, как писал Борис Слуцкий, «в литературе тоже есть породы». У Быкова же не было никакого желания работать в архиве, он на просьбы и советы Богомолова не реагировал, вежливо уклонялся. В откровенном разговоре с близким другом о себе, о своем писательстве он называл себя «сочинителем». Это понятие было совершенно чуждо Богомолову, он его не принимал, не хотел принимать. И в какой-то момент Володя оскорбился. Может быть, не исключаю этого, ему почудилось, что Быков с пренебрежением относится к тому, как он, Богомолов, работает. Я не раз пытался втолковать Володе, что Быкову, наверное, не нужен архив, у него иные способы постижения жизни, поисков материала, проблем, героев, сюжетов. Но Володя слушать это не хотел, считал, что я потакаю Быкову, защищаю его от Володиных справедливых нареканий». Богомолов-то знал, что в действительности сочинитель — он сам, поэтому так болезненно реагировал на быковское признание в «сочинительстве». И хотел своеобразно «уравнять» его с собой, навязав автору «Мертвым не больно» и «Сотникова» литературные источники о войне — книги и документы. От других Богомолов требовал максимальной документальной точности в изображении войны, потому что свою войну выдумал, хотя и опираясь на документы и свидетельства фронтовиков.

Мать не знала, куда Володя исчез в начале 1943 года, думала, что погиб. Больницы и города, где лежал после того, как был сильно избит на следствии, Богомолов Ра-бичеву никогда не называл.

Абсолютно прав Леонид Николаевич Рабичев. Его роман совсем не совпадает с той правдой войны, которая есть в мемуарах Рабичева.

1—7 октября 1952 года Богомолов записал в дневнике: «Работал над повестью. Двигается очень медленно, буквально на несколько строк в день. Почему так? Надо оторваться от материала, отойти в сторону. А когда погружаешься в эпизод, то дело идет туго. В Библиотеке им. Ленина просмотрел «Огонек» и газеты за 1944 год. Для книги полезного нашел очень мало, но занятие само по себе очень нужное и полезное. В дальнейшем при работе над произведениями нужно будет обязательно заглядывать в газеты и журналы военного времени».

Здесь бросается в глаза, что писатель просмотрел в библиотеке прессу за 1944 год в надежде найти там материал для повести. Создается впечатление, что в свое время он был лишен возможности их читать — иначе бы должен был знать, что в них публиковали то, что для повести никак не пригодиться. Быть может, в это время он находился в тюрьме или в психиатрической больнице?

Или вот еще запись от 16 сентября 1953 года: «Сегодня случайно обнаружил, что действие повести, которую я пишу, происходит на границе Белоруссии и Литвы — левобережье Немана, то есть там, куда поехала отдыхать моя сестра — в Друскеники. Так как я не смогу в этом году там побывать, срочно отправил ей письмо с просьбой внимательно посмотреть, запомнить и записать то, что мне пригодится для работы, и не со слов экскурсоводов, а как живое восприятие очевидца:

1. Характерные черты, детали, приметы тех мест (в строениях, селениях, дорогах и людях). Характерное и типичное только для тех мест.

2. Лес. Какие породы деревьев, густота и вид его в начале и конце сентября.

3. Характерное во внешнем виде маленьких станций (Поречье, Саново, Марциканцы, Варена и т. д.).

4. Внешний вид деревень, особенно характерные признаки домов этой местности. Отличие от России.

5. Правобережье и левобережье Немана в этом районе.

6. Фотографии тех мест, любые открытки — современные или старинные».

Из данной записи очевидно, что в этих местах Богомолов во время войны не бывал и судил о местности по фотографиям, открыткам да рассказам сестры и собственной позднейшим поездкам по этим местам — в сентябре 1954-го, в августе сентябре 1956-го и в августе 1958 года. Во время поездки 1956 года он попал в поле зрения местных чекистов, когда закопал в лесу пустой ящик — чтобы почувствовать психологию шпиона, закапывающего рацию.

В дневниковых записях, посвященных этой поездке, нашли отражение эпизоды из будто бы военного прошлого Богомолова. В частности, он писал: «Минск встречает неприветливо — дождем… Особенно хорош проспект им. Сталина, бывшая Советская улица. Иду проспектом на Комаровку, на базар, где я не был 11 лет, т. е. с лета 1944 года.

Вспоминаю Аббасова, солдат взвода и лейтенанта, который заболел гонореей, чтобы не ехать на фронт. На базаре народу мало, цены соответственно высокие. Ем зеленые и дорогие яблоки, отправляюсь трамваем на Старо-Виленскую.

Знакомый район, знакомые улицы. Много новых зданий, но улицы я узнаю. В доме № 14, кв. 2 я хотел найти сослуживца, но увы… А как хотелось расспросить о старых знакомых и товарищах.

Купаюсь на озере и возвращаюсь. По дороге захожу на Мопровскую — ул. Мопра, 95 — и несколько минут разглядываю это здание, такое знакомое и изменившееся. Теперь в нем живут: грязь и беспорядок во дворе; на балконах — бабы, во дворе — сарайчики. Старо-Слободской и Старо-Виленской прохожу на Торговую, стараюсь найти новое здание Управления, которое в 1945 году строили баптисты. Прошел несколько кварталов, наконец вижу нечто похожее. Подхожу. С двумя створками металлические ворота, в окне у подъезда — солдаты. Решаю зайти сюда завтра».

В данном случае свидетельства Богомолова довольно путаны. Он утверждает, что был в Минске летом 1944 года и одновременно 11 лет назад, т. е. летом 45-го. При этом вспоминает некоего Аббасова и лейтенанта, который подцепил венерическую болезнь, чтобы не ехать на фронт. Раз речь идет о фронте, то действие должно происходить летом 44-го. Но тут же упоминается, что здание контрразведки «Смерш» в 45-м строили заключенные баптисты. Также бросается в глаза, что данные об однополчанах чрезвычайно неконкретные, не допускающие их персональной идентификации. Вполне вероятным кажется, что Войтинский-Богомолов сумел убедить себя в реальности им же придуманной военной биографии, и в соответствии с ней делал записи в дневнике. Но поскольку записи не предназначались для печати, точную хронологию он не выдерживал.

Еще бросается в глаза, что во всех рассказах Богомолова он всегда выглядит в самом лучшем свете, собеседники неизменно им восхищаются, отдают им должное. Думаю, таким образом Владимир Осипович преодолевал глубокий, с детских лет, комплекс неполноценности. Для того, чтобы еще надежней его преодолеть, писатель настаивал, что у него всего семь классов образования и с гордостью говорил: «Мои главные учителя — деревенский дед и сержанты Отечественной войны… Я сам знаю: мне внутренней культуры не хватает и внешнего воспитания. А ко мне генералы из внешней разведки за советом приезжают». Вот, дескать, я какой, университетов, и даже полной средней школы не заканчивал, а сумел выбиться во всемирно известные писатели.

Понятно, почему он не разрешал себя фотографировать, не позволял публиковать интервью, решил, по его собственным словам, «свести к минимуму свои контакты с государством». По фотографиям его легко могли бы опознать знакомые по прошлой жизни, знавшие его подлинную биографию. В интервью могли бы вскрыться противоречия в описаниях одних и тех же эпизодов придуманной биографии. А при выдвижении на Госпремию или при вступлении в Союз писателей пришлось бы заполнять анкеты, и обман мог раскрыться.

Даже после посмертного разоблачения своей придуманной биографии Богомолов, как писал в отклике на статьи Ольги Кучкиной один из читателей, останется писателем с большой буквы, а «Момент истины» — безусловно, великим романом. Это, несомненно, так, хотя до «Войны и мира», «Преступления и наказания» или «Мастера и Маргариты» «Момент истины» все-таки существенно не дотягивает. А вот человеком с большой буквы Богомолов теперь вряд ли останется. Помните, как журналист Александр Кривицкий в статье о 28 гвардейцах-панфиловцах придумал слова: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва!». Но предпочел вложить их в уста убитого политрука Василия Клочкова, потому что понимал — миллионы солдат, которые будут читать эту статью, с гораздо большим доверием и сочувствием воспримут этот призыв из уст фронтовика, погибшего под гусеницами немецких танков, а не из уст журналиста, писавшего свою статью в десятках километров от линии фронта. Богомолов в одном интервью утверждал: «Добросовестность — главное, что у меня есть». Возможно, работая с документами, он действительно был добросовестен, и при цитировании текст сознательно не искажал. Правда, цитировал он подлинные документы не так часто, чаще придумывал их, но так, чтобы выглядели как настоящие. А вот когда он громил фильмы Жалакявичуса и Пташука, роман Вла-димова, труды военных историков и публицистов, в качестве дополнительного и весомого аргумента используя свой мнимый фронтовой опыт? 14 читатели воспринимали его труды как откровения того, кто проливал за них кровь, защитил их от «коричневой чумы», что придавало вышедшему из-под пера Богомолова дополнительную убедительность. То есть писатель поступал как профессиональный актер в популярном ток-шоу, который играет человека, рассказывающего будто бы собственную жизненную историю и завоевывает сочувствие простодушных телезрителей. 14 в последний год жизни, подав иск за оскорбление чести и достоинства на одного рецензента фильма «В августе 44-го», с пафосом утверждал: «Мне — ветерану Отечественной войны, инвалиду I группы, доживающему восьмое десятилетие моей жизни и не без труда передвигающемуся даже в пределах квартиры, и моему адвокату — хрупкой, интеллигентной женщине, молодой недоумистый подонок угрожает физической расправой» (Московский комсомолец, 2004, 21 мая).

Произведения же, созданные Владимиром Осиповичем, оттого, что мы узнали его подлинную биографию, хуже, разумеется, не стали. Наоборот, теперь они воспринимаются нами не просто как документ о войне, а как еще более художественно совершенные творения, а сам Богомолов смотрится как первый постмодернист в европейской литературе. Ведь «Иван» и «Зося» появились еще прежде, чем «Имя Розы», а «Момент истины» — ненамного позже, чем этот программный шедевр Умберто Эко. Может, Богомолов так внимательно и ревниво следил за творчеством Владимира Сорокина потому, что чувствовал свое родство с самым знаменитым российским писателем-постмодернистом. Ольга Кучкина свидетельствует: «Спросила, следит ли он за новой прозой. Следит. Скажем, аккуратно прочел модного Сорокина, как его герои пьют гной, жрут кал и так далее. Когда была презентация Букера по телевизору, внимательно смотрел, какой такой этот Сорокин, поскольку нарисовал себе предварительный образ. А тот хорошо одет, пришел с двумя телками, ел ветчинку, лососину, все как положено. Если ты писатель, а не имитатор и обманщик, будь добр, соответствуй тому, что пишешь, сказал Богомолов» (Кучкина О. «Момент истины» Владимира Богомолова И Нева, 2006, № 1).

Что ж, Богомолов, который на самом деле был первым писателем-постмодернистом, вполне мог завидовать наиболее известному и талантливому из российских писателей-постмодернистов. Владимир Сорокин же, наслушавшись от критиков типа Павла Басинского призывов «соответствовать», хорошо ответил им о традициях русской литературы, в которой слово уже есть дело. В книге «Сахарный Кремль», завершающей «День опричника», где в застенки Тайного Приказа (так официально называют ФСБ в будущем 2028 году) пытают автора сатирической сказки «Кочерга», где безработная кочерга находит работу в тайном приказе — клеймить врагов государевых: «Будешь вместе со мной врагов народа пытать: пятки им жечь, мудя прижигать, на жопу государственное тавро ставить. Работа чистая, легкая и веселая». В финале следователь — капитан госбезопасности Севастьянов, добившись признания, превращает слово в дело: «Ты, Андрей Андреич, человек православный, образованный. Понимать ты должен: каждый из нас за все ответственен. И за дела, и за слова. Ибо каждое дело на слово опирается. Там, где слово, там и дело.

Пятка кочерги раскалилась докрасна. В камере запахло кузницей.

Следователь выключил лазер, убрал в «несмеяну». Подошел к подследственному, схватил его за щиколотку ноги и резко задрал ногу вверх.

— Не-ет… — выдохнул Смирнов.

Севастьянов прижал пятку кочерги к худосочной ягодице подследственного. Красный, раскаленный металл моментально прожег грубую мешковину тюремных штанов, с шипением впился в плоть. Смирнов завопил, задергался. Но Севастьянов крепко держал его ногу, надавливая на кочергу. Когда она перестала шипеть, он отпустил Смирнова. Тот, продолжая вопить, сучил и притопывал ногами, дергался, тряся кудрявой головой».

Богомолов доказал, что страшную реальность Второй мировой войны (а за три недели до смерти он получил премию ЮНЕСКО за «гуманнизацию жестокого военного ремесла» в его книгах) можно воссоздать только на основе литературных источников, художественных произведений, документов, мемуаров, писем и рассказов друзей, и при этом воссоздать столь убедительно, что ни широкая публики, ни фронтовики-ветераны на протяжении нескольких десятилетий не заподозрили, что автор ни дня на войне не был, и воспринимали тот же «Момент истины» как произведение сугубо документальное, в том смысле, что абсолютно достоверно отражающую реальность войны. Наверное, это удалось еще и потому, что со временем Владимир Осипович искренне поверил в свою придуманную военную биографию и переживал ее уже как настоящую. Если бы обман с биографией раскрылся еще при жизни писателя, как знать, не получил ли бы он Нобелевской премии, ибо его произведения сочли бы еще более великими. Как булгаковский Мастер, Богомолов гениально угадывал военный быт. Фантазия, как выяснилось, создает действительность, более убедительную для читателей и зрителей, чем сама жизнь. В этом и заключается волшебная сила искусства.

Но если бы обман с биографией раскрылся еще при жизни писателя, это было бы бесчеловечно. Ведь для Богомолова придуманная биография была своеобразным средством борьбы с собственной болезнью. Разоблачение легенды почт и наверняка вызвало бы резкое обострение болезни, и писатель, наверное, больше ничего бы не написал.

Профессор Ион Деген, ветеран-танкист и неплохой поэт, автор широко известных строчек «Мой товарищ в смертельной агонии…», так писал о Владимире Богомолове: «Не забыл потрясшей меня реакции на книгу «Август 1944 года». Я ее прочитал сразу же, когда она появилась. Может быть, впечатление усилилось благодаря тому, что там подробно и точно описаны места, где я воевал. Я сейчас подумал: хотел ли я узнать об авторе не просто понравившейся мне книги то, что я узнал? Пожалуй, нет. Если не считать того, что собирателям выдающихся евреев я смогу представить еще одного — Богомолова. Знаете, если он не был работником «Смерша» и вообще не был на фронте и написал такую книгу, то он просто гений».

За родных или за Родину?

Фильм Юрия Мороза «Апостол», бьющий все рейтинги популярности, демонстрирует нам современный взгляд не только на Великую Отечественную войну, но и на всю советскую эпоху, а в значительной мере — и на сегодняшнюю Россию. Этот детектив-боевик — не только история двух суперменов, брутального Николая Фоменко и рефлексирующего Евгения Миронова, вступившего в напряженный поединок с Абвером, но и пародия на классические советские фильмы о разведчиках — «Подвиг разведчика», «Сильные духом» и особенно «Щит и меч». Недаром соответствующий знак «Почетный работник ВЧК — ГПУ», как раз и представляющий собой щит, перекрещенный мечом, возникает на груди Фоменко и его начальника — комиссара госбезопасности, которого играет Юрий Назаров. Из этого фильма взяты многие детали пребывания героя Миронова в немецкой разведшколе. Тут и специальные пометки, которые советские агенты ставят на документах и подошвах сапог выпускников школы, по которым за линией фронта их тотчас вычисляет НКВД. Тут и идея выпускать курсантов-инвалидов, чтобы им было больше доверия как людям, пострадавшим на фронте. Тут и подпольная организация в разведшколе, и сцена казни курсантов. Тут, наконец, и любовь героя Миронова к немке — обер-лейтенанту фрау Хильде, пародирующая так и не завязавшийся толком роман Иоганна Вайса с фрау Ангеликой. Кстати, исполнительница роли Хильды Анна Францискевич во многом воспроизводит Аллу Демидову в роли Ангелики — такая же белокурая и так же одета в китель и юбку полувоенного образца. Сам же Миронов в своей игре повторяет некоторые приемы Любшина-Вайса, и форма у него такая же — немецкого ефрейтора (Вайс, правда, потом в школе дорастает до унтер-офицера, а затем вообще переходит в СС и становится гаупштурмфюрером). Только вот здесь исконно русский Белов, профессиональный разведчик, предстает чистокровным немцем, тогда как герой Истомина, ссыльный школьный учитель Павел Истомин (в финале выяснится, что он наполовину немец) волей НКВД вынужден перевоплотится в своего брата-близнеца, вора в законе Петра Истомина по кличке Щелкун, «медвежатника», т. е. потрошителя сейфов по основной воровской специальности и агента абвера. Кстати сказать, обстоятельства неудачной высадки Петра Истомина-Коваля в советском тылу, когда предатель, агент Марченко, убивает пилота и еще одного старшего группы и оглушает Истомина, очень напоминают обстоятельства высадки немецкого агента Гвоздя, перевербованного Вайсом. Гвоздь, перед тем как прыгнуть с парашютом, бросает гранату в салон самолета, и в результате гибнут пилот и остальные члены группы.

«Двойничество» Петра и Павла Истоминых явно пародирует знаменитый советский комедийный детектив «Джентльмены удачи», где человек, тоже имеющий отношение к воспитанию детей, только детей возрастом помладше, вынужден перевоплотиться в вора-рецидивиста, чтобы помочь милиции найти золотой шлем Александра Македонского. Сходство с этим фильмом подчеркивается еще и тем, что в финале, как и в прологе «Апостола», действие переносится в восточную страну — Иран, тогда как начале «Джентльменов» действие происходит в Средней Азии, где крадут шлем, а потом совершают побег мнимый Доцент с подельниками. Между прочим, здесь пародируется еще один нашумевший советский детективный боевик, посвященный борьбе разведок во Второй мировой войне, «Тегеран-43». Миронов в одеянии иранского дервиша буквально воспроизводит главу германской группы, готовившей покушение на «Большую тройку», которого играет Альберт Филозов. Только вот герою Миронова нужен не золотой шлем, а глава разведшколы неуловимый Гельдрих, которого агенту по кличке «Апостол» надо уничтожить.

Герой же Фоменко, кадровый чекист Алексей Хромов, наполовину немец, во многом пародирует героя Павла Кадочникова из «Подвига разведчика», прототипом которого, как хорошо известно, послужил Николай Кузнецов. Как и он, Хромов, свободно владеющий немецким, появляется на оккупированной территории под видом немецкого интенданта, а потом уходит в партизанский отряд. Только Хромов — отнюдь не идеальный советский герой, а нормальный чекист, который и сочувствие к тому же Истомину может проявить, особенно если это надо для дела, и жену его по лицу съездить, если возникать будет. А приказать убить человека ему — что стакан самогона выпить. И именно герою Фоменко, а не так и не избавившемуся окончательно от интеллигентских рефлексий герою Миронова, предстоит поставить точку в охоте, и, как и настоящий Николай Кузнецов, он будет хранить газетную вырезку с сообщением о покушении и фотографией жертвы.

Авторы «Апостола» стремятся воссоздать реалии 1942 года. Они особо подчеркивают, что использовали только подлинное вооружение и технику. В целом атмосферу того времени им передать удается, но множества фактических и смысловых ошибок они не избежали. Вот только некоторые из них. Как это обычно для российских фильмов, происходит путаница как с чинами НКВД, так и с немецкими офицерскими званиями. Одного и того же чекиста с двумя шпалами в петлицах в начале фильма называют майором (что неправильно), а в последующих сериях — старшим лейтенантом (что правильно). Герой Фоменко носит три шпалы и совершенно правильно именуется капитаном. Но в финале он получает совершенно невероятное повышение — сразу в комиссары госбезопасности — очевидно, 3-го ранга (три ромба). Таким образом, он перескакивает сразу два чина — майор (один ромб) и старший майор госбезопасности (два ромба) (http://www.memo.ru/history/NKVD/ kto/petlicy.htm), чего в истории НКВД не случалось. Если и перескакивали, то через один чин (такое, в частности, дважды удалось в свое время Абакумову). С немецкими чинами дело обстоит не лучше. К немецким офицерам с погонами обер-лейтенанта по ходу фильма обращаются: «Г-н оберст-лейтенант». Но оберст-лейтенант в вермахте — это подполковник. Кстати сказать, у Хильды знаки различия обер-лейтенанта присутствуют только на петлицах, но такой порядок действовал лишь в СС, а не в вермахте, тогда как Хильда, и это подчеркивается в фильме, — обер-лейтенант вермахта, да и эсесовских петлиц у нее нет. Возможно, знаки различия на ее костюме сведены к минимуму, чтобы подчеркнуть ее сходство с Ангеликой, у которой полувоенный костюм без знаков различия. Псевдо-Гельдрих именуется гауптманом, т. е. капитаном. Правда, в некоторых эпизодах он носит подполковничьи погоны. Само по себе наделение человека, выдающего себя за Гельдриха, всего лишь капитанским званием выглядит весьма странно, поскольку Штайнгец, заместитель начальника школы, т. е. Гельдриха, носит майорские погоны и чаще всего именуется майором (хотя, опять-таки, в некоторых сценах его называют полковником). Не может же начальник школы быть в меньшем чине, чем его заместитель. Странным выглядит также утверждение, будто Гельдрих является близким другом Гитлера. Друг фюрера имел все возможности сделать карьеру значительно большую, чем начальник разведывательно-диверсионной школы. Да и служил бы скорее не в Абвере, а в СД. Фамилия Гельдрих, надо полагать, неслучайно созвучна фамилии Гейдрих, которую носил начальник Имперского главного управления безопасности (РСХА) и наместник протектората Богемия и Моравия обергруппенфю-рер СС Рейнгард Гейдрих, успешное покушение на которого действительно было осуществлено в 1942 году. Правда, другом Гитлера он никогда не был. Гельдрих же «Апостола» калибром куда меньше.

Немало нестыковок и с советской стороны. Павел Истомин и его семья никак не могли находиться в 1942 году на Соловках. На Соловках ссыльных не было, а были заключенные Соловецкого лагеря особого назначения (СЛОН) и Соловецкой тюрьмы особого назначения (СТОН). СЛОН был ликвидирован в 1933 году. До 1937 года на островах находился один из лагерей системы Беломоро-Балтийского канала, а в 1937–1939 годах — СТОН. После ликвидации тюрьмы заключенных на Соловках не осталось, но и просто ссыльных, не лагерников, там тоже не было. Очевидно, Соловки в фильме потребовались как один из символов ГУЛАГа.

В начале «Апостола» чекисты расстреливают заключенных в прифронтовой полосе. Они стреляют с расстояния по толпе из винтовок и пулеметов. Но это — не советский, а немецкий способ расстрела, применявшийся, в частности, во время «окончательного решения еврейского вопроса». НКВД же, в том числе и при массовых казнях, предпочитало стрелять в затылок и с небольшого расстояния — чтобы наверняка. Об этом, в частности, свидетельствуют раскопки в Катыни и в других местах, где были в 1940 году расстреляны польские офицеры. Вот расстрел вора в законе, обучавшего Павла Хромова искусству медвежатника и особенностям поведения криминального авторитета, проводится энкеведешниками по всем правилам — в затылок.

Также невероятным выглядит расстрел заложников среди курсантов немецкой разведшколы после убийства трех немецких солдат. Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда. После такой акции можно было бы с уверенностью сказать, что никто из выпускников из-за линии фронта не вернется. Расстрел курсантов понадобился для симметрии с расстрелом советских заключенных в начале фильма, чтобы показать, что оба тоталитарных режима были одинаково бесчеловечны.

Большой натяжкой выглядит и то, что среди курсантов немецкой разведшколы преобладают уголовники, а нравы там царят такие же, как в советском исправительно-трудовом лагере. Здесь повторяется родившийся еще в годы войны советский миф о том, будто немцы свою агентуру, равно как и кадры коллаборационистов, вербуют главным образом среди уголовников. На самом же деле основную часть агентов немцы вербовали среди массы советских военнопленных, в своем подавляющем большинстве к миру криминала никакого отношения не имеющих. Также среди немецких агентов оказывались жертвы политических репрессий и коллективизации. Чтобы скрыть эти факты, и был придуман пропагандистский миф о том, будто у немцев служили одни уголовники. В действительности же от уголовников в качестве агентов, засланных за линию фронта, практически не могло быть никакого толку. Они скорее занялись бы привычным криминальным ремеслом, чем стали бы собирать разведданные или, тем более, совершать диверсии. В фильме же уголовники в разведшколе понадобились еще и для того, чтобы соединить войну с блатной экзотикой, как это уже было в «Сволочах», «Штрафбате» и «Ликвидации».

Превращение близорукого Павла в обладающего абсолютным зрением Петра не обходится без натяжек. Пришлось уже в 1942 году найти врача (тоже, разумеется, ссыльного), изобретающего те операции, которые в наше время успешно делал Святослав Федоров. Правда, в конце фильма у героя фильма зрение стремительно ухудшается, и он внешне опять больше напоминает интеллигента-очкарика, а не грозного воровского авторитета, и в этом прежнем, родном обличье предстает перед вновь обретенной семьей.

Чекисты обучают «Апостола» воровским повадкам, профессии медвежатника, приемам рукопашного боя, немецкому языку, и многому другому. Однако они при всем желании не могли бы обучить Павла тем конкретным приемам, с помощью которых Петр ласкал Хильду, с которой, как им было известно, у того был роман. И Хильда разоблачила бы двойника после первой же проведенной с ним ночи, чего чекисты не могли не понимать. Линия Хильды и Истомина вообще выглядит уж очень искусственной. О шашнях коменданта лагеря с русским курсантом в замкнутом мире школы сразу бы стало известно, а за сексуальную связь немки с неарийцем до 1943 года полагалось уголовное наказание для обоих. Также надуманной выглядит основная интрига вокруг секретного архива польской армии Андерса. Никакая содержащаяся там информация не могла иметь стратегического значения и заставить немцев стремиться добыть ее любой ценой.

Однако все эти недочеты и условности вполне искупаются великолепным дуэтом Миронова и Фоменко, на котором и держится фильм, равно как и лихо закрученная детективная интрига. Они играют психологически очень разных героев. Однако оба они оказываются жертвами советской системы. Хромов все время под подозрением из-за своего немецкого происхождения. Его невеста-немка сидит в ГУЛАГе, а в конце фильма в застенки Лубянки попадает и его мать. Сам Хромова также оказывается в руках чекистских костоломов. Он — тоже жертва, как и Истомин, но в отличие от него, не только жертва, но и палач, точно так же способный ради достижения цели и пытать, и убить, как и те, кто пытает его. Только герой Фоменко, как и герой Миронова, сражается отнюдь не за коммунистическую идею, за Сталина или за великую Россию, а за свой дом, свою семью. Истомину надо спасти жену и сына, Хромову — невесту и мать. И неслучайно герой Миронова вдохновенно расстреливает чекистов в одной из сцен фильма, а жалеет потом только своих товарищей по группе, с которыми успел сродниться.

Поэт-фронтовик Леонид Рабичев, выражая ту же мысль, в одном из стихотворений писал о сержанте своего взвода, пропавшем без вести в 43-м под Смоленском:

О смерти говорил. Дурак, дурак — «За Сталина!» — Что это просто так, По существу — За Дом, Семью и Детство. Болтун! Как только в СМЕРШ он не попал?

Недавно мне пришлось смотреть хороший украинский фильм «Казненные рассветы» («СТРАЧЕНІ СВІТАНКИ») режиссера Григория Кохана (http://oun-upa.org.ua/video/). Он во многом снят в декорациях знаменитого фильма Витаутаса Жалакявичюса «Никто не хотел умирать», только действие разворачивается не в Литве, а в одном из селений на Западной Украине, в первые послевоенные годы, когда осуществляется массовая депортация населения. Как и в фильме Жалакявичуса, в фильме Кохана главные герои — братья, только в украинском фильме они сражаются не за Советы, а против них, в рядах Украинской повстанческой армии, и героически погибают. Их противники — гарнизон МГБ, тоже состоящий из украинцев. У Жалакявичюса литовцы сражаются против литовцев, у Кохана — украинцы. И симпатии режиссера на стороне повстанцев, хотя он и признает, что советские тоже верят в свою правду. Но его фильм, в отличие от фильма Жалакявичуса, снимался в 1995 году, уже в независимой Украине, поэтому там подчеркивается, что советская оккупация хуже немецкой: «При немцах так не было!». И финал «Казненные рассветы» повторяет финал «Никто не хотел умирать» с точностью до наоборот: после успешного завершения депортации советский гарнизон отмечает это обильным возлиянием самогона, ночью из леса выходят партизаны и уничтожают его.

У тех же украинцев, литовцев, латышей, эстонцев в советской истории есть структуры, которые они могут противопоставить тоталитарному государству в качестве положительного примера — УПА, «лесных братьев» и т. д. У россиян же таких структур нет. Поэтому если люди не хотят сражаться за тоталитарное государство, то им остается сражаться только за свой дом, за родных и близких. В «Апостоле» дореволюционная Россия отнюдь не выступает в роли альтернативы Советам. Ее представители оказываются на стороне немцев и готовы использовать своих родных в опасной игре, не задумываясь, жертвуя их жизнями. Так что русским остается только малая родина, дом, родители, жены, дети.

Авторы «Апостола» говорят зрителям: с государством лучше не иметь никаких отношений, а уж если приходится делать, то не ради каких-то отвлеченных идей, а только ради себя самого и своих близких.

«СМЕРШ» без мифов

Легендарная военная контрразведка «Смерш» («Смерть шпионам», многим знакомая только по роману Владимира Богомолова «В августе 44-го» и одноименному фильму, в массовом сознании окутана мифами, представляющими ее как чрезвычайно мощную и эффективную спецслужбу. Это подтвердила и выставка, устроенная к 60-летию «Смерша». Тут опять легенда о террористе Таврине, будто бы собиравшемся убить Сталина, но обезвреженном доблестными «смершевцами». В эту сказку поверит лишь тот, кто поверит, будто бравый «опер» на велосипеде догнал Таврина на «цундапе», как гласит чекистская версия.

На самом деле никакого юбилея 14 апреля 2003 года у военной контрразведки не было. Потому что в этот день в 1943 году просто была произведена очередная реорганизация спецслужб. Из НКВД было выделено в самостоятельный наркомат Главное управление госбезопасности. А управление особых отделов, осуществлявших оперативно-чекистскую работу в Красной Армии, было передано в состав Наркомата обороны и переименовано в Главное управление контрразведки «Смерш». Его начальник Виктор Абакумов, прежде подчинявшийся Берии, теперь стал подчиняться Сталину как наркому обороны. Положение стало таким же, как накануне войны. В феврале 1941 года, собираясь напасть на Германию, Сталин точно так же выделил из НКВД НКГБ, а управление особых отделов передал в Наркомат обороны. НКГБ должно было действовать на территории противника, НКВД — на своей территории, а особые отделы должны были не допустить «бонапартизма» в армии, которая требовала особого пригляда в обстановке ожидавшейся военной победы и которую Сталин собирался сам возглавить. В июле 41-го, в обстановке тяжелых поражений, все спецслужбы были объединены в НКВД. А в 43-м, когда Красная Армия двинулась на Запад, ситуацию вернули к февралю 41-го.

«Смершевцы» не только ловили шпионов, но и надзирали над настроениями бойцов и командиров, охотно отправляя их в штрафбат за любые высказывания, которые квалифицировались как антисоветские. А многие шпионские дела в «Смерше» просто фабриковали.

31 мая 1943 года Сталин специальным приказом «за извращения в следственной работе» отправил на пять лет проветриться в ГУААГ двух высокопоставленных чинов «Смерша» действовавшей в Карелии 7-й Отдельной армии. Поводом послужило письмо командующего армией генерал-лейтенанта Алексея Крутикова Сталину. Генерал отмечал, что «общей чертой большинства шпионских дел являлось полное отсутствие объективных доказательств и что все обвинения в шпионско-диверсионной работе были построены на признании самих подсудимых». У настоящих агентов ведь должны быть рации, записи разведданных, взрывчатка и иное шпионско-диверсионное снаряжение. Не найдя ничего подобного, ветераны НКВД, в поте лица трудившиеся в органах военной контрразведки, привычно выбивали из арестованных признания в шпионаже, затем писали протоколы допросов и заставляли свежеиспеченных агентов их подписывать. Чашу терпения генерала Крутикова переполнил случай с инвалидом Никулиным, неграмотным плотником из глухой деревни под Тихвиным, которого произвели в резиденты германской разведки с обширным кругом обязанностей по сбору информации и осуществлению диверсий. Вся вина Никулина была в том, что он полтора месяца прожил под немецкой оккупацией. На роль же связной ему назначили 15-летнюю девочку, ни разу из деревни не выезжавшую. К счастью, ее, в отличие от Никулина, даже не стали арестовывать. В других армиях «Смерш» действовал так же, как в Карелии. Подобные методы работы в сталинском приказе не были ни названы, ни осуждены.

Особенно лютовали особые отделы в партизанских отрядах. Там вражеские агенты раций и другой шпионской атрибутики не имели и изобличить их было почти невозможно. Чекисты изобрели целую теорию, будто гестапо засылает к партизанам евреев, чтобы на них уж точно не пало подозрение. Из несчастных выбивали признания, что они германские агенты, заставляли подписать протоколы с байками о школах, где немцы готовят агентов-евреев, и расстреливали, несмотря на то, что еврей — агент гестапо тянуло на самый короткий в мире анекдот.

Война по-голливудски, или «Главным калибром» — по ксенофобии

К очередной годовщине начала Великой Отечественной войны телеэкран побаловал нас украинским телесериалом «Смерть шпионам» режиссера Сергея Лялина и российским «Главным калибром» (Хроники «Ада») режиссера Михаила Шевчука. Эти фильмы позволяют сделать один немаловажный вывод. Сегодня на постсоветском пространстве тема минувшей войны перестает быть священной коровой», о которой можно снимать только серьезное кино, не отступающее от исторического хода событий. Появляются, как и в западных странах, жанровые фильмы в голливудском стиле, для которых события Великой Отечественной становятся лишь историческим фоном, поводом для лихо закрученного детектива или хорошего «экшена».

Сериал «Главный калибр» (почему он так называется, я, правда, честно говоря, не понял) обозначает важные тенденции в российском массовом кинематографе и телепропаганды. Фильм Михаила Шевчука — это боевик с элементами фэнтези. У него — два временных плана. Первый — исторический, представляет собой действия группы героических советских разведчиков во главе с капитаном Тенегиным в 1943 году. Кстати, тот факт, что Великая Отечественная война становятся сюжетом для «фэнтези», доказывает, что это событие уже отошло в разряд исторической памяти, перестав быть актуально политическим.

Оба фильма объединяет обращение к теме мифического сверхоружия Гитлера. В «Смерти шпионам» это — какое-то загадочное физическое оружие, проецирующее непонятные поля, обладающие огромной энергией и воздействующие также на человеческую психику. В «Главном калибре» речь идет о психотронном оружии, способном производить суперменов-зомби. «Смерть шпионам» можно охарактеризовать как военно-мистический детектив, «Главный калибр» — как военно-мистический боевик (треш). Вернее, к этому жанру относится показанный по российскому каналу односерийный художественный фильм, более известный под названием «Хроники «Ада». Собственно же 12-серийный сериал «Главный калибр» имеет военную тему в качестве вставной новеллы в приключения российского и немецкого продюсеров, снимающих фильм о войне. В таких жанровых фильмах, разумеется, глупо критиковать постановщиков и сценаристов за конкретные исторические детали, за то, что сознательно сдвинута хронология, введены фантастические допущения, да еще лычки и погоны не того цвета или формы.

«Смерть шпиона» явно ориентируется на стилистику фильма «В августе 44-го», снятого по нашумевшему роману Владимира Богомолова. Между прочим, этот роман может считаться одним из первых постмодернистских произведений в нашей литературе, поскольку, как доказала Ольга Кучкина, сам Богомолов, в отличие от того, что он обычно говорил и писал о себе, никогда не воевал (http:// magazines.russ.ru/neva/2006/l/kul9). Тогда первым постмодернистским произведением в русской литературе стоит считать богомоловского «Ивана» — военную повесть, увидевшую свет аж в 1958 году, задолго до такого признанного шедевра постмодернизма, как «Имя Розы» Умберто Эко (этот роман датирован 1980 годом, причем итальянский писатель отнюдь не пытался выдать себя за средневекового монаха, тогда как Владимир Богомолов всю свою послевоенную жизнь блестяще разыгрывал роль офицера-фронтовика, разведчика и контрразведчика). Так что, сохранив внешнюю канву богомоловского романа и фильма, сценарист Марк Гресь и режиссер Сергей Лялин в своем сериале «Смерть шпионам» поступили вполне логично, взорвав ее с помощью детективно-мистической интриги и породив там таинственных немецких диверсантов-«жаб», хранителей чудо-оружия, появляющихся и исчезающих внезапно, словно из другого измерения. Интрига, надо признать, заверчена круче, чем у Богомолова. В украинском фильме задача «смершевцев» — выявить «крота», действующего поздней весной и летом 44-го в районе Винницы, где еще совсем недавно располагалась ставка Гитлера. С этой ставкой связана масса мистических легенд, в том числе и та, что все строители подземных бункеров были уничтожены. Практически все они на поверку оказываются мифом (http://www.kp.rU/daily/23925.3/69226/). А теперь, согласно вводным фильма, здесь может решиться исход войны. Немцы рассчитывают заманить под Винницу все советское военное руководство, уничтожить его с помощью секретного оружия, а затем начать генеральное наступление против деморализованных советских войск. Предотвратить коварный замысел врага призван ас контрразведки капитан Иван Сирота, которого блестяще играет Никита Тюнин, явно отталкиваясь от капитана Алехина в исполнении Евгения Миронова. По ходу действия количество «кротов» увеличивается, да и «смершевцев» в финале оказывается значительно больше, чем можно было предположить. В полном соответствии с законами хорошего детектива, под подозрением оказываются все главные герои фильма, а настоящих «кротов» не удается вычислить ни контрразведчикам, ни зрителям вплоть до самого конца фильма. Если добавить к этому вполне приличные спецэффекты, то получим нормальный жанровый сериал.

Тенегин и его люди должны найти и уничтожить секретную немецкую лабораторию, производящую психотронное оружие — некие чудо-таблетки, удесетеряющие силу человеческого организма и делающими человека нечувствительным к боли. Охраняют ее эсэсовские «универсальные солдаты», пользующиеся этими таблетками. Самый же главный прикол заключается в том, что лаборатория находится в подводном бункере на озере где-то на границе Эстонии и России (сразу возникает ассоциация с Ледовым побоищем), причем в этой местности наблюдается повышенная концентрация болотного газа. Так что нельзя применять огнестрельное оружие — от любой искры все мгновенно взорвутся. Вот и вынуждены герои фильма действовать только с помощью ножей и приемов рукопашного боя.

Второй план — это уже наши дни. Внук капитана Те-негина становится кинопродюсером и писателем и снимает фильм о подвиге отряда отца, воспользовавшись его дневником. Одним из спонсоров фильма выступает немец Герхард, внук одного из уцелевших тогда эсэсовцев-суперсолдат, завещавший сыну непременно вернуться в Россию, хочет найти там сокровища Третьего рейха, которые, как он думает, запрятаны в злосчастном озере. Сюжеты обеих частей, как видим, незамысловаты, как и положено фильмам этого жанра. Но очень интересна идейная составляющая сериала.

«Главный калибр» «Смерти шпионам» по бюджету сильно уступает. И упор здесь сделан на рукопашный бой, на восточные единоборства. По сценарию, сверхсекретная немецкая лаборатория располагается где-то под землей в болотистой местности на границе Эстонии и Псковской области, и из-за выделяемого там болотного газа применять огнестрельное оружие нельзя — малейшая искра вызовет мощнейший взрыв (как и в «Смерти шпионам», такой взрыв в финале как раз и происходит, полностью уничтожая лабораторию и ее сотрудников — тоже типичный голливудский прием). Поэтому наши герои-разведчики идут брать гитлеровское чудо-оружие с одними ножами. Постановка, в том числе и сцен рукопашного боя, повторяю, беднее голливудской. Но очень примечателен состав нашей диверсионно-разведывательной группы. Кроме бравого капитана, стопроцентного русского, там присутствует один кавказец (то ли грузин, то ли чеченец, то ли ингуш), один цыган, один азиат, выходец с Тибета (его появление в России 1943 года можно списать на особенности жанра фэнтази), и еще один русский, но филолог (чтобы произносить цитаты из классиков и вообще по большей части говорящий стихами) и по совместительству — мастер рукопашного боя. Ножом и кулаком он действительно лихо работает. Если отнести гуманитарную интеллигенцию к гонимому меньшинству в современной России, то перед нами — почти полный набор «недочеловеков», но только не по нацистской классификации применительно к 1943 году, когда происходит действие фильма. Тогда даже русских признали арийцами — нужда в коллаборационистах заставила. А цыган вообще преследовали не по расовым, а по социальным основаниям — как бродячий народ. Оседлых цыган нацисты не трогали. Зато если принять во внимание реальное положение национальных и расовых меньшинств в России середины первого десятилетия XXI века, ставших жертвами ксенофобии, то среди разведчиков, повторяю, — почти все жертвы скинхедов и других сторонников лозунга «Россия для русских»: кавказец, азиат, цыган. Разве что негра не хватает. Но, наверное, постановщики подходящего артиста-негра, чтобы был мастером по единоборствам, в России не нашли, а из Голливуда выписывать — слишком дорого. Здесь проглядывает социальный заказ Кремля. Надо убедить зрителей, что кавказцы и азиаты — тоже люди (для этого и экзотического тибетца добавили). А уж в финальной рукопашной схватке, разумеется, все они славно мочат сверхчеловеков нордической расы. Очень правильный месседж получается.

Разве что лицо нетрадиционной сексуальной ориентации сделать положительным героем пока еще слабо. Но до этого наша власть и общественное мнение еще не доросли, о чем свидетельствуют неоднократные запреты гей-парадов в Москве и других российских городах. А вот недостачу негра восполнили в современной части фильма. Там один из положительных героев усыновляет бездомного мальчишку-негритенка. Разумеется, наши в конце концов благополучно мочат хваленых арийских сверхчеловеков. А боец-цыган в финале исторической части вообще взрывает врагов, погибая вместе с ними, но тем самым дав возможность основной части группы спастись. Месседж тут довольно нехитрый: кавказцы, цыгане, и прочие меньшинства — тоже достойные и симпатичные люди, способные сокрушить бритоголовых из «высшей расы», своей эсэсовской символикой и татуировками очень напоминающих современных скинхедов.

Не менее занятный месседж содержится и в современной части «Главного калибра». Там главным отрицательным героем сначала кажется Герхард. На эту мысль наводят его высказывания в духе современных немецких историков-ревизионистов, о превосходстве германской расы, об обиженной и униженной победителями во Второй мировой войне Германии, о несправедливости преследования нацистских военных преступников, к которому причислен и его дед. В общем, типичный западный хищник, пытающийся урвать у России ее законные сокровища (раз они на российской территории находятся — значит, — российские). Но к финалу фильма выясняется, что Россия и русские благотворно подействовали на Герхарда. Он избавился от комплекса расового превосходства, заносчивости, чванливости, а главное — от безграничной страсти к наживе. Оказывается, что никаких сокровищ в озере нет. Главным же злодеем оказывается компаньон Герхарда — российский криминальный бизнесмен (а заодно бывший боец российского спецназа — вот тебе и еще одно разоблачение стереотипа положительного героя на российском экране), по ходу действия убивающий массу народа. Его обаятельно сыграл Дмитрий Марьянов, и даже становится немного жалко, когда Герхард его в финале сжигает. Мораль же здесь такова. Главный враг сегодня — это русский криминальный бизнес, а не иностранные бизнесмены, которые, даже если и приходят в Россию не совсем с чистыми целями, под влиянием исключительной духовности русского народа перерождаются и проникаются любовью к России и русским.

Наблюдается, пусть в наивной, а порой и нелепой форме, отход от тех стереотипов, которые российское телевидение, кинематограф насаждали в последние лет десять. Вспомним многочисленные «антикавказские» фильмы, где чеченцы и прочие представители кавказских народов чаще всего выступают в качестве кровожадных наемников, воюющих с доблестными федеральными бойцами в Чечне, да и азиаты чаще всего выступают в качестве наркоторговцев и мафиози. Теперь власть, кажется, начинает беспокоить рост ксенофобии, грозящий выйти из-под контроля, и поэтому она дает заказ на формирование в СМИ положительного образа национальных и расовых меньшинств и отказа от некоторых прежних ксенофобских стереотипов. Что ж, такую тенденцию, пусть и запоздалую, можно только приветствовать. Но она, естественно, не может заменить активную борьбу власти с действительно экстремистскими, ксенофобскими группами, а не с теми придуманными властью «экстремистами» из числа демократической оппозиции, которых легко можно подвести под нынешний закон о противодействии экстремизму.

Кстати сказать, немцы в «Главном калибре» изображены более-менее как нелюди. Тогда как в «Смерти шпионам» враги показаны вполне уважительно, как храбрые, умелые, по-своему убежденные воины. В общем, достойные противники капитана Сироты и его товарищей. Между прочим, творцом «чудо-оружия», таинственным профессором Арнгольцем, оказывается… — чистокровный русский, в годы Первой мировой войны попавший в немецкий плен, оставшийся в Германии и онемечившийся. Да и единственный украинец-полицай вызывает не ненависть и презрение, а скорее сочувствие и жалость, тем более, что Арнгольц его в конце концов убивает. Тут, несомненно, отразилось восприятие событий Великой Отечественной войны на Украине. Там одновременно приходится делать героями и Красную Армию, и УПА, к украинским пособникам немцам относиться снисходительно, а за немцами, хотя и числящимися во врагах, признавать определенные человеческие качества и воинское умение. Словом, на Украине восприятие Второй мировой войны ближе к западноевропейскому. Недаром Украина так стремится в Евросоюз. В «Главном калибре» же восприятие немцев — прежнее, российское, когда немцы — это тупые и злобные враги. Впрочем, и жанр боевика такой трактовке совсем не противоречит. Но уже сам факт, что на почве истории Великой Отечественной войны стали делать коммерческие фильмы с вполне условным сюжетом, говорит о том, что в национальном историческом сознании произошел определенный сдвиг. Великая Отечественная постепенно отходит к сфере истории, к которой давно уже относится Вторая мировая война на Западе (там дольше всего этот процесс шел в Германии). Думаю, что через десяток-другой лет это будет такая же история, как, скажем, Отечественная война 1812 года. И это нормально.

«Вильгельм Густлов» — человек и пароход, или потонувший миф

В начале марта в Германии на телеканале ZDF прошла премьера двухсерийного телефильма «Густлов» — о гибели лайнера «Вильгельм Густлов», потопленного советской подводной лодкой под командованием Александра Маринеско 30 января 1945 года. Я этот фильм, естественно, еще не смотрел и, боюсь, российские зрители его не скоро увидят. Потому что, судя по отзывам (http://www.svobodanews. ru/Transcript/2008/03/04/20080304212022733.html) главный упор в картине известного режиссера Йозефа Вильсмайера сделан на трагедию 10,5 тыс. человек, подавляющее большинство из которых, свыше 9 тыс. — беженцы из Восточной Пруссии и Померании, женщины, дети и старики, спасавшиеся от советского нашествия. Из 10 582 находившихся на борту погибли 9343. Это на порядок больше, чем на знаменитом «Титанике», где жертвами катастрофы стали 1517 человек. Фильм, равно как и известный роман Гюнтера Грасса «Траектория краба» (Иностранная литература, 2002, № 1; militera.lib.ru/prose/foreign/grassl/index.html), развенчивает многие мифы, укоренившиеся в советской и российской историографии подвига Александра Маринеско, будто бы потопившего чуть ли не всю элиту германского подводного флота. Используя статью Гигория Куна «Спасите наши души! «Вильгельм Густлов»: Триумф и трагедия» (Историк и художник, 2006, № 4 (10), я попробовал показать, что в советской и российской версиях гибели «Вильгельма Густлова» является мифом.

Лайнер «Вильгельм Густлов» — гордость германского торгового флота был назван в честь фюрера нацистской партии в Швейцарии Вильгельма Густлова (официальная должность — ландесгруппенляйтер, в прежней жизни — мелкий банковский служащий, по словам его лечащего врача — «ограничен, добродушен, фанатичен, безрассудно предан фюреру»), убитого 4 февраля 1936 г. в Давосе студентом-медиком евреем Давидом Франкфуртером, мстившем за преследования евреев нацистами. Убийце швейцарский суд дал 18 лет тюрьмы, а после поражения Германии он был помилован и выпущен на свободу. Франкфуртер умер в 1981 г. в Израиле в возрасте 72 лет. Похороны Густлова были превращены в общегерманское пропагандистское мероприятие. Гитлер объявил в связи с убийством Густлова общенациональный трехнедельный траур. Бот откуда родилась придуманная советской пропагандой легенда о том, будто в связи с потоплением «Густлова» фюрер объявил траур. На самом деле ничего подобного не было. В эти дни немецкие войска под натиском Красной Армии откатывались к Одеру, советские танки угрожали Берлину. У Гитлера были тогда заботы поважнее, чем объявлять траур по «Густлову». Между прочим, по иронии истории лайнер был потоплен как раз в день 50-летнего юбилея Густлова. Тогда, на похоронах, Гитлер заявил: «За спиной убийцы стоит наполненная ненавистью сила нашего еврейского врага, пытающегося поработить немецкий народ… Мы принимаем их вызов к борьбе!» Газеты всячески подчеркивали, что Густлова убил еврей. Правда, своим личным врагом фюрер Франкфуртера не объявлял — слишком много чести для еврея. Но кампания, развернутая против убийцы Густлова, скорее всего, подсказала советским пропагандистам написать, что Гитлер объявил Александра Маринеско своим личным врагом. Ничего подобного в действительности не было. Фюрер даже не знал фамилии командира подлодки, торпедировавшей «Густлов».

Многое другое в истории с гибелью «Густлова» было совсем не так, как десятилетиями утверждалось в нашей стране. На борту лайнера находились только около тысячи военнослужащих, в том числе 373 девушки из вспомогательной службы флота. Кроме того, в годы войны «Вильгельм Густлов» служил казармой для 2-й учебной дивизии подводного плавания. Отсюда и родилась легенда о том, что более тысячи инструкторов-подводников, цвет германского подводного флота, затонул вместе с «Густло-вом». В советской версии утверждалось, будто бы на борту судна находились 3700 офицеров, экипажи для 70–80 подлодок, а девушки из вспомогательной службы флота превратились в эсэсовских надзирательниц концлагерей. И сама торпедная атака, заметим, смогла состояться только благодаря случайному стечению ряда благоприятных обстоятельств. Во-первых, 8 октября 1943 г., во время налета американских бомбардировщиков на Готтенхафен (Гдыню) «Густлов» получил полутарометровую трещину в бортовой обшивке, которую спешно заварили. Во-вторых, перед выходом в море капитану «Густлова» 63-летнему Петерсону, который уже много лет не выходил в море, придали в помощь двух молодых капитанов и опытного подводника корвет-капитана Цана. Таким образом, на мостике «Густлова» в роковой момент собрались сразу четыре капитана, что явно затрудняло принятие правильных решений и способствовало гибели корабля. Во-вторых, Цан предлагал идти с максимальной скоростью в 16 узлов и зигзагами, что гарантировало, что более тихоходные советские подлодки не смогут догнать лайнер. Однако Петерсен, опасаясь за прочность сварного шва, настоял, чтобы судно двигалось со скоростью не более 12 узлов и без маневрирования, что сделало его легкой добычей подлодки Маринеско С-13. В-третьих, в семь часов вечера, когда «Густлов», шедший по коридору в минных полях, получил радиограмму о том, что на встречном курсе находится соединение германских минных тральщиков, на «Густлове» включили опознавательные огни, чтобы избежать столкновения. На самом деле никаких тральщиков поблизости не было, и кто послал злополучную радиограмму, так и не было выяснено. Огни горели в течении получаса, и этого времени хватило Маринеско, чтобы обнаружить цель. Кстати, «Густлов» сопровождал всего один торпедный катер, который в первое время после катастрофы был занят спасением людей, а когда начал бросать глубинные бомбы, советская лодка уже покинула Данцигскую бухту.

Вопреки сложившемуся в 60-е годы советскому мифу, ни один из четырех капитанов «Густлова», равно как и командир катера сопровождения, не были расстреляны по приказу Гитлера. Все капитаны спаслись и дожили до конца войны. Самый молодой из них, Коллер, вскоре после капитуляции Германии покончил с собой.

На обратном пути, 10 февраля 1945 г., С-13 потопила госпитальное судно «Генерал Штойбен», вместе с которым ушли на дно 3300 раненых и беженцев. Спаслось только 300 человек. В советской версии «Генерала Штой-бена» именовали вспомогательным крейсером.

Мифологизация подвига Маринеско призвана была прежде всего прикрыть довольно скромные успехи советского подводного флота в Великой Отечественной войне, равно как и неспособность советских моряков и летчиков воспрепятствовать эвакуации германских войск и населения из Восточной Пруссии, Померании и Курляндии. 14 советские, да и российские историки вообще не задавались вопросом, от чего же именно бежали люди, погибшие вместе с «Густловом»?

А насчет того, что творилось в то время в Восточной Пруссии, да и в других частях Германии, занимаемых Красной Армией, сохранилось немало ярких и достоверных свидетельств. Александр Солженицын, в начале 1945 г. сражавшийся в Восточной Пруссии, вспоминал: ««Все мы хорошо знали, что если девушки были немками, то их можно было насиловать, а затем застрелить. Это было почти знаком боевого отличия» (http://natvan.com/russian/russlO. html).

Об этой страшной гуманитарной катастрофе, которую несла немецкому народу Красная Армия, у нас вспоминать не любят. Точно так же и гибель «Густлова», не имея практически никакого военного значения, сегодня воспринимается только как одна из крупных гуманитарных катастроф Второй мировой войны. Такой ее воспринимают сегодня в Германии, и об этом фильм Вильсмайера. Наверное, со временем и в России точно так же будут относиться к трагедии, разыгравшейся 30 января 1945 года в холодных водах Балтийского моря.

Герои и подвиги

Моя статья о потоплении лайнера «Густлов» вызвала довольно живую реакцию в Интернете. Г-н М. Панин в статье с пафосным названием «Они топили за родину!» (http://www.peacekeeper.ru/ru/index.php7rnicb5829) утверждает, что я обвиняю Александра Маринеско и его товарищей в военном преступлении. Любой, кто внимательно прочтет мою статью о потоплении «Вильгельма Густ-лова», убедится, что слов «военные преступления» или «военный преступник» там вообще нет. Я не ставил и не ставлю под сомнение правомерность атаки Маринеско на «Густлова» и «Генерала Штойбена». Разумеется, это были законные военные цели. Вполне естественно, что подводники не могли видеть красного креста на «Штойбене» и не могли знать, что подавляющее большинство пассажиров «Густлова» — это гражданские беженцы — женщины, дети и старики. А если бы даже и знали, то наличие на борту лайнера более тысячи военнослужащих все равно делало оправданным его атаку. К Маринеско и его товарищам никто не предъявлял и не предъявляет никаких претензий. Но моя статья, в сущности, была о другом — о том, что потопление «Густлова» у нас называют «атакой века» и «беспримерным подвигом», и насколько оправданы эти определения.

М. Панин в своей статье указывает, что наши западные союзники тоже не безгрешны: сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки и точно так же, как Маринеско, топили суда с ранеными и беженцами. Конечно же, все это было. Но тут между нами и нашими западными союзниками есть одна принципиальная разница. Атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки имела определенное военное значение, приблизив капитуляцию Японии и сохранив жизни тысяч американских, да и японских солдат. Что, разумеется, никак не оправдывает гибель десятков и сотен тысяч ни в чем не повинных мирных жителей двух японских городов. Но и в Америке, и во всем цивилизованном мире бомбардировка Хиросимы и Нагасаки воспринимается в первую очередь как одна из величайших трагедий Второй мировой войны. К осуществившим ее американским пилотам никто никаких претензий, естественно, не предъявлял, но и национальными героями их никто не делал. Точно так же англичане, как справедливо отмечает М. Панин, не любят вспоминать о потоплении транспорта «Кап Аркона» с узниками концлагерей и военнопленными и не делают из потопивших его летчиков героев. Ведь британским морякам и летчикам есть чем гордиться и без этого. Хотя бы потоплением линкоров «Бисмарк», «Тирпиц» и «Шарнхорст». Точно также и у американского флота и авиации в активе не только бомбардировка Хиросимы и Нагасаки, но и разгром японского флота в сражениях у атолла Мидуэй и в заливе Лейте. Советскому же флоту и морской авиации в Великой Отечественной войне похвастаться было особенно нечем. Самая крупная морская операция советского флота — обстрел крымского побережья в октябре 1943 года лидером «Харьков» и эсминцами «Способный» и «Беспощадный» закончился бесславной гибелью всех трех кораблей на обратном пути от ударов немецких пикирующих бомбардировщиков. А переход Балтийского флота из Таллина в Кронштадт в августе 1941 года привел к гибели четверти участвовавших в нем боевых и транспортных кораблей. Советский флот и авиация не смогли эвакуировать войска из Севастополя и Керчи в 1942 году. В то же время, они не смогли воспрепятствовать эвакуации большей части немецких и румынских войск из Крыма в 1944 году, и немецких войск и миллионов беженцев с балтийского побережья в 1944–1945 годах, когда советское господство на море и в воздухе было неоспоримо. В таких условиях потопление Маринеско «Густлова» и «Штойбена», начиная с 60-х годов XX века вовсю использовалось советской пропагандой, хотя сам герой легендарной атаки умер в забвении. Действительно, по потопленному тоннажу поход Маринеско стал рекордным для советского подводного флота. О том, что подавляющее большинство жертв составили гражданские беженцы и раненые, у нас предпочитали не вспоминать. А чтобы повысить военное значение результативного похода, эксплуатировалась легенда о будто бы потонувшем вместе с «Густловом» цвете германского подводного флота и эсэсовских надсмотрщицах из концлагерей, о «личном враге фюрера» и о общенациональном трауре в Германии. И даже торпедный катер охранения превратился в группу эсминцев и миноносцев. Но сегодня, повторю, гибель «Густлова» воспринимается прежде всего как крупная гуманитарная катастрофа, а не героический подвиг. И именно так, судя по всему, она показана в фильме Йозефа Вильсмайера, который, я надеюсь, российским зрителям когда-нибудь удастся посмотреть.

Исповедь либерала

Давно известно, что история — наука неточная и постоянно подверженная политической и идеологической конъюнктуре. Неслучайно до сих пор популярен афоризм об истории как о политике, опрокинутой в прошлое. И для современности многие исторические схемы оказываются вполне применимы.

М. Панин, с которым мы вступили в полемику по поводу потопления «Густлова», в своей завершающей статье, озаглавленной «О двух подходах к военной истории», еще раз подтверждает это. Он утверждает: «Суть наших разногласий фактически сводится к двум разным подходам к оценке событий Второй мировой войны, которые условно можно назвать «патриотическим» (не путать с «ура-патриотическим») и «либеральным». И, наверное, сторонники этих подходов никогда не признают полной правоты другой стороны» (http://www.peacekeeper.ru/ru/index. php?mid=5937). Насчет двух подходов можно согласиться. Только не очень понятно, в чем разница между «патриотическим» и «ура-патриотическим» направлением. И, кроме того, различия либерального и патриотического направлений проявляются не только во взглядах на военную историю (излюбленное прибежище патриотов), но и на историю вообще, а также на современную политическую ситуацию в России. Я не буду полемизировать по поводу приводимых в статье Панина конкретных примеров из истории Второй мировой войны. Хотелось бы поговорить о вещах более глобальных. Мой оппонент, как кажется, убежден, что каждое из направлений в историографии вправе отбирать те факты, которые ему подходят, и игнорировать те, которые не укладываются в принятые концепции. Так обычно и поступают сторонники патриотического направления. Они пишут о победах, забывая о цене, уплаченной за эти победы, и ретушируют поражения. А если и говорят о цене, то списывают ее непомерную величину исключительно на наших противников. Главный тезис патриотов — раз наша армия победила (московская в 1380 году, русская в 1612 и 1812 году, Красная в 1945 году и т. д.), значит, жертвы были оправданны, а развитие общества, которое обеспечило победу, в целом шло в правильном направлении. В рамках же либерального подхода оказывается вполне возможным совместить все факты, без каких-либо натяжек, подтасовок или фигур умолчания, поскольку либеральные историки обладают значительно большей свободой от заданных схем. М. Панин задает вопрос: «Непонятно также, почему для установления «исторической истины» надо непременно выставлять собственную страну и ее армию в самом черном и неприглядном виде, оскорбляя тем самым всех, кто защищал Родину, и память тех, кто отдал за это свою жизнь?» И приводит в пример известные слова, приписываемые американскому военно-морскому деятелю начала XIX века коммодору Стивену Декатуру: «Это моя страна, права она или не права».

Вот тут стоит заметить, что сами американцы далеко не следовали и не следуют этому принципу даже в критических ситуациях широкомасштабного военного столкновения с сильным и жестоким противником, когда, казалось бы, принцип Декатура должен соблюдаться неукоснительно. Вспомним, например, что во время Второй мировой войны у администрации Франклина Рузвельта в стране было немало критиковавших, которые либо критиковали методы ведения войны (например, требовали скорейшего открытия второго фронта в Европе), либо ставили под сомнение целесообразность самого участия США во Второй мировой войне. И в ходе последующих войн, которые вела Америка, от корейской до иракской, всегда существовала более или менее влиятельная оппозиция, критиковавшая действия администрации. Если же всегда придерживаться тезиса о «своей стране», который представители патриотического направления чаще всего понимают, как безоговорочную поддержку действий своего правительства, вне зависимости от того, право оно или нет, то это в конечном счете приводит к большим жертвам и финальному поражению, если не в данной войне, то в целом в историческом развитии. Тезис о «своей» стране на практике только мешает, а не помогает, в частности, потому, что позволяет генералам без счета губить своих солдат, не неся за это никакой ответственности. В Америке, как мы хорошо видим на примере иракской войны, собственные потери считают весьма скрупулезно, да и об иракских не забывают.

Нашим же «патриотам» приходится вытаскивать из истории, да и из современности, одни, устраивающие их факты, и тщательно камуфлировать другие, «непатриотичные». Вот и получается «причесанная» история, особенно Великой Отечественной войны, где камуфлировать и мифологизировать приходится практически все значительные события. И столь же «причесанная» современность. Недаром путинскую Россию называют «империей пиара». Поэтому-то и приходится все время создавать у общественности впечатление, что вокруг России одни только внешние враги, а внутри страны достаточно врагов внутренних, начиная от разных там «несогласных» и кончая иностранными неправительственными организациями. Ведь только в осажденной крепости легко говорить о том, что неважно, права моя страна или неправа. Вот только никто не задумывается, право ли правительство, которому приходится постоянно нагнетать страсти, чтобы не отвечать на неприятные вопросы.

Либеральные историки имеют то преимущество перед патриотическими, что не считают СССР «своей» страной. Да, я родился и вырос в Советском Союзе, но задолго до того, как эта страна навсегда перестала существовать, я уже не считал ее своей. И в этом был отнюдь не одинок, причем не только в либеральном лагере. Возьмем хотя бы Александра Солженицына, в особых симпатиях к либеральным идеям, кстати сказать, не замеченного. В юности он был искренним почитателем Ленина. После ареста и ГУЛАГа советская страна стала для Александра Исаевича чужой, превратившись в некий уродливый коммунистический нарост на теле исторической России. Так и для меня «своей» скорее является та Россия, которая была до 1917 года, хотя я вовсе не монархист и прекрасно вижу все недостатки Московской Руси и Российской империи в сравнении со странами Запада. Также и Россия после 1991 года — это моя страна, хотя со многими действиями российской власти я категорически не согласен. Не согласен с войной в Чечне. Не согласен с истреблением демократии и свободы слова. Не согласен с попытками Кремля рассматривать постсоветское пространство в качестве своей вотчины, и со много чем еще. Но это все станет пищей для историков десятилетия спустя. А вот советскую историю либеральные историки могут оценить вполне объективно уже сейчас, смотря на события как бы извне. И если обратиться к истории Великой Отечественной войны, то здесь вполне оправданным будет вывод о том, что диктаторский, кровавый режим вполне может вести справедливую войну и победить, причем победить только ценой очень больших и с точки зрения демократических обществ совершенно неоправданных жертв, но отнюдь не меняя при этом свою природу. Однако было бы глупо полагать, что сталинские генералы и маршалы были тупоголовыми садистами или жестокими трусами. Нет, просто в той тоталитарной системе, которая была создана в СССР, воевать можно было только большой кровью, для иной войны требовались другие солдаты и другие генералы, которых Сталин не потерпел бы, ибо в настоящих профессионалах видел угрозу собственной власти. Если бы поместить на высшие командные должности в Красной Армии Манштейна, Эйзенхауэра или Монтгомери, то они в первые же недели потерпели бы тяжелые поражения и пошли бы под трибунал. Нет, Красной Армией могли командовать только советские маршалы, Жуков, Рокоссовский, Конев и им подобные, которые, в свою очередь, в американской или германской армии очень скоро пошли бы под трибунал.

М. Панин утверждает: «К оценке событий отечественной истории надо подходить очень деликатно, взвешенно и внимательно. Это вовсе не значит, что надо скрывать все плохое и показывать только хорошее. Просто некоторым нашим историкам хорошо бы всегда помнить, что они все-таки пишут об истории СВОЕЙ СТРАНЫ, а не какой-то инопланетной цивилизации». Получается, что подход к истории своей страны должен отличаться от подхода к истории всех остальных стран. Но как же тогда можно говорить о какой-то объективности и собственно научном, а не конъюнктурном подходе! Получается, что когда пишешь о своей стране, надо подчеркивать все хорошее, а для создания объективности добавлять и кое-что плохое, но далеко не все и не главное, чтобы не очень расстраивать читателей. Напротив, когда пишешь о чужих странах, то дозировать надо хорошее, чтобы у читателей не создавалось впечатления, что за границей дела обстоят лучше, чем в родной стране. Наоборот, все негативное в этом случае необходимо подмечать, ничего не утаивая. По такому принципу пишут патриотические историки и работают пиарщики нынешней власти. А «ура-патриоты» отличаются от патриотов, по всей вероятности, только тем, что о своей истории пишут только хорошее, а о чужих — только плохое.

Был ли бой на острове Рюген?

Публикации историка Дмитрия Фоста в журнале «Родина», «Вокруг света» и в других периодических изданиях о последнем бое Второй мировой войны в Европе на острове Рюген, а также в Интернете привлекли большое внимание общественности. Прочитанное впечатляет. Тут и ставшая модной в последние годы тема советских зверств в Германии, и герои-немцы, помогающие русским героям-разведчикам отстоять несчастных обитательниц приюта ослепших жертв англо-американских бомбардировок от насильника-майора, плечом к плечу сражающиеся против общего врага — обманутых подонком-офицером советских же солдат. Замечательная мелодраматическая история, готовый сценарий для сериала — смесь «мыльной оперы» и военного боевика. Однако многие детали в изложенном в «Русской былине» явно придуманы и никак не соответствуют реальным фактам, что позволяет предположить, что вся эта история — чистый плод фантазии автора, ни на какие подлинные документы не опирающаяся. Так, в 1945 году в составе советских стрелковых дивизий не существовало отдельных танковых батальонов. В составе 2-й ударной армии был 46-й гвардейский отдельный тяжелый танковый полк, но в его составе были не средние танки Т-34, а тяжелые танки ИС-2. Кроме того, в состав отдельного полка входили не только танковые подразделения, но и рота автоматчиков, так что картина боя должна была быть совсем иной: не танки против пехоты, а танки с пехотой против пехоты, и в таком случае наши разведчики вряд ли бы смогли продержаться до подхода немецкого подкрепления. Во 2-й ударной армии также были два самоходно-артиллерийских полка, 1196-й и 1176-й. Один из них теоретически мог быть размещен на острове Рюген. Но, опять-таки, он никак не мог быть вооружен «тридцатьчетверками», а имел в своем составе СУ-76 (именно эти самоходки были в составе обоих полков), опять-таки, в состав самоходно-артиллерийского полка входила рота автоматчиков. Кроме того, крайне сомнительно размещение одного из трех перечисленных полков на острове Рюген для ведения огня по немецким транспортам. Даже 122-мм пушки ИС-2 для стрельбы по транспортам вряд ли годились, не говоря уж о СУ-76. И немцам, которые искали убежища в Дании и в занятых западными союзниками германских портах, в ночь с 7 на 8 мая не было никакого смысла близко подходить к Рюгену, давно уже занятому советскими войсками, и тем более идти на риск высадки там десанта. Ведь уже 7 мая вермахт капитулировал в Реймсе и 8 мая должен был прекратить боевые действия. Немецкие корабли шли на слишком большом расстоянии от Рюгена, чтобы услышать шум начавшегося там боя.

Но даже если рассказанное Фостом и правда, то в его рассказе присутствует слишком много нестыковок. Еще можно понять, почему девять уцелевших разведчиков не горели желанием встретиться с родным «Смершем». Но совершенно невероятно, чтобы немецкие участники боя на Рюгене вдруг все внезапно решили спасаться бегством то ли в Испанию, то ли в Португалию. Окажись они в английских лагерях военнопленных на севере Германии или в Дании, им бы ничего не грозило. Ведь, согласно Фосту, у немцев потерь убитыми или ранеными в том бою не было, а значит, и установить, какая именно часть высаживалась на Рюгене, советская сторона была не в состоянии. И неужели никто из 50 немцев, будто бы высаживавшихся на Рюген, не уцелел в английском плену и потом, после освобождения, не написали бы сам или не рассказал бы журналистам о таком сенсационном событии в 50-е или в 60-е годы, когда об этом уже можно было говорить.

Кстати сказать, в корпусе по штату не было отдельной разведроты. Речь могла бы идти только о комендантской роте.

Еще один небольшой вопрос к Дмитрию Фосту. Почему он нигде не указывает фамилию автора цитируемого им политдонесения. Если документ действительно был у него в руках, она должна была быть там указана. Может быть, дело в том, что никакого документа в руках у историка не было, а фамилию начальника политотдела 2-й Ударной армии он просто поленился выяснить? Для сведения сообщаю, что в мае 1945 года политотдел 2-й ударной армии возглавлял полковник Константин Иванович Калугин.

Отмечу также, что в разных публикациях Фост изменяет некоторые детали документа. Так, в «Родине» фигурирует «137 танковый батальон 90 сд (командир батальона майор Гаврилец Вас. Юр.)» (те же данные и в том варианте «Русской былины», что был опубликован в журнале «Вокруг света»). В публикации в «Литературной газете» речь идет о танковом батальоне 372-й с.д. (командир батальона майор Ч.), а в сценарном плане художественного фильма «Фуэте», который Фост разместил на интернет-сайте телеведущего Владимира Соловьева, упоминается «танковый батальон 372 сд (командир батальона майор Чуприна В.Р.)».

Хотелось бы, чтобы автор раскрыл источник информации: откуда был взят документ, и, если соображения секретности не позволяют назвать точно единицу архивного хранения, то пусть укажет хотя бы, из какого архива взято скандальное политдонесение.

«Немыслимое»:

легенды и действительность. как могла происходить третья мировая воина

В 1999 году британское правительство рассекретило план операции «Немыслимое» (Unthinkable), разработанный в мае 45-го на случай, если Красная Армия не остановится на согласованных границах зон оккупации, а продолжит победоносный марш на Запад вплоть до Атлантического океана. Российские историки советского розлива, вроде профессора Олега Ржешевского и бывшего посла в ФРГ и бывшего члена ЦК КПСС Валентина Фалина, сразу увидели в «Немыслимом» реализацию агрессивных планов Черчилля по отношению к СССР. Подобного рода спекуляции усилились к 60-летию победы. Тот же Фалин в интервью РИА «Новости», данном 12 апреля, утверждал, что в апреле или даже в конце марта, Черчилль поручил начальникам штабов готовить операцию «Немыслимое», войну против Советского Союза. Уже в новой коалиции — в составе американских, британских, канадских войск, польского экспедиционного корпуса и 10–12 дивизий вермахта, которые были интернированы англичанами и держались нерасформированными в земле Шлезвиг-Гольштейн и в Южной Дании. Она должна была начаться 1 июля 1945 года. А публицист Евгений Вертлиб прямо предлагает: «Ежели России рекомендуют покаяться за заключение пакта Молотов — Риббентроп, то почему бы Англии не принести извинения — за двуличие Черчилля, заигрывающего с нацистской Германией («советский мавр сделал свое дело, и его следовало удалить»)? И США — за тайные сепаратные переговоры в Цюрихе Аллена Даллеса с обергруппенфюрером СС Карлом Вольфом? И американцам с англичанами вместе — за разработку операции «Немыслимое» — 1 июля 1945 года развязать против России Третью мировую войну: вместе с 10–12 немецкими дивизиями закончить дело вермахта — взять Сталинград?» (26 апреля 2005 г., Россия — США: Многие путают свободу с вирусом, в нетерпении ожидая интервенции, http:// www.kreml.org/opinions/85021509).

Но посмотрим, планировалась ли агрессия с британской стороны (американцы о «Немыслимом», как кажется, так и не узнали). Наиболее полный текст плана на русском языке содержится в публикации Олега Ржешевского (Секретные военные планы У. Черчилля против СССР в мае 1945 г. // Новая и новейшая история, 1999, № 3). Именно на нее и опираются интернет-публикации. И здесь мы находим немало интересного. План «Немыслимое» — это доклад Штаба объединенного планирования британского Военного кабинета, датированный 22 мая 1945 года. По глубокомысленному мнению российского историка, разработка этого плана должна была занять не менее месяца, и значит, задание на его выполнение было дано еще в апреле, когда продолжалась война с Гитлером (Фалин вообще относит разработку «Немыслимого» еще к марту, до начала битвы за Берлин). Между тем, для разработки подобного этюдного плана, с использованием уже имевшейся информации, достаточно было 7—10 дней, и приказ о его разработке вполне мог быть отдан и сразу после капитуляции Германии. Тем более, что одно из приложений плана было посвящено анализу только что закончившейся кампании в Европе. А в публикации плана в британской Daily Telegraph прямо говорится, что «Черчилль опасался, что после дня победы в Европе 8 мая советские войска могут продолжить движение на Запад и угрожать Англии. Черчилль полагал, что наступление против Советского Союза было бы тогда единственным решением, и его надо будет предпринять до того, как американцы перебросят свои силы на Тихоокеанский театр. И он приказал своему штабу «думать о немыслимом» и разработать проект плана». Да и в самом плане содержались пункты, явно указывавшие на советскую агрессивность. Так, в качестве одной из предпосылок «Немыслимого» указывалось, что СССР вступает в союз с Японией. Насчет же союзных армий в связи с предполагаемой датой начала военных действий 1 июля 1945 года говорилось: «До 1 июля продолжается осуществление планов передислокации и демобилизации войск, затем оно прекращается». Никакой агрессор не стал бы проводить демобилизацию до самого дня агрессии. Также и предположение о том, что «акция получает полную поддержку общественного мнения как Британской империи, так и Соединенных Штатов, соответственно, высоким остается моральный настрой британских и американских войск», могло относиться только к тому случаю, если бы «Немыслимое» стало бы ответом на советскую агрессию. Ибо британское и американское общественное мнение никогда бы не поддержало неспровоцированное нападение на вчерашнего союзника.

В русском переводе британским военным и политикам приписываются вполне людоедские намерения в отношении СССР, сродни гитлеровским. В плане «Немыслимое», согласно русскому переводу, можно встретить такую фразу: «Если они (русские) хотят тотальной войны, то они ее получат». Получается, что британские генералы цитировали доктора Геббельса. Но вот в английском оригинале плана «Немыслимое», появившемся в газете Daily Telegraph, Oct. 1, 1998 и в журнале Executive Intelligence Review, October, 1998 http://vif2ne.ru/nvk/forum/archive/238/238200.htm; ttp:// members.tripod.com/~american_almanac/church.htm), это место звучит совсем иначе: «That is for the Russians to decide. If they want total war, they are in a position to have it….» Что в добросовестном переводе означает: «Это решать русским. Если они хотят тотальной войны, то они в состоянии вести ее…» Смысл здесь прямо противоположен. Британские генштабисты доказывали, что даже в случае успешной наступательной операции союзников сокрушить СССР не удастся, и придется вести затяжную тотальную войну. Но как раз план «Немыслимое» призван был, по замыслу Черчилля, продемонстрировать невозможность для союзников осуществить наступательную операцию против Красной Армии в Европе. Ведь Красная Армия имела подавляющее численное превосходство, 264 дивизии против 103, и ни о каком быстром успехе наступления против нее не могло быть и речи, а тем более о нападении первыми уже 1 июля 1945 года, как утверждают российские историки. Эта дата была лишь чисто условным временем начала боевых действий для расчетов. Преимущество же союзников в стратегической авиации было во многом обесценено тем, что в Германии и Польше не было стратегических целей, и «летающие крепости» пришлось бы использовать для решения несвойственных им тактических задач.

Вряд ли Черчиллю нужен был специальный доклад для того, чтобы убедиться в подавляющем советском численном превосходстве, в последние месяцы войны он был очень хорошо осведомлен об этом. Вероятно, он хотел иметь под рукой этот документ, чтобы с цифрами в руках продемонстрировать американским союзникам советское превосходство и побудить их не убирать войска из Европы. Неслучайно британский премьер 8 июня писал генерал-лейтенанту сэру Хастингсу Немею, начальнику своего личного штаба, передавшего премьеру план «Немыслимое»: «Используя кодовое название «Немыслимое», штабы должны понимать, что это остается исключительно изучением того, что, я надеюсь, является чисто гипотетической конструкцией на случай чрезвычайных обстоятельств (contingency)». И в плане «Немыслимое» особо подчеркивалось, что одолеть СССР в тотальной войне можно, только мобилизовав значительные людские ресурсы, как за счет мобилизации в Америке, так и за счет восстановления германской армии, причем подчеркивалось, что оба эти проекта могут быть долговременными. Кстати, в плане действительно упоминались и 10 немецких дивизий, которые частично сохранили свою организационную структуру в английских лагерях в Северной Германии и в Дании, но при этом отмечалось, что к 1 июля они никак не могут быть подготовлены к боям. В письме Исмею от 8 июня Черчилль поручал ему изучить возможности обороны союзниками Западной Европы от возможного советского вторжения, поскольку союзные силы находятся в соприкосновении с советскими войсками и в любой момент могут быть втянуты в столкновения. Оборонительный, как и наступательный план имели чисто теоретический характер и не предполагали перемещений войск.

А каков мог бы быть исход Третьей мировой войны, если бы Сталин вдруг начал летом 45-го вторжение в Западную Европу? Надо признать, что для наступательных операций у союзников, действительно, не было сил. Однако их оборона имела бы все шансы на успех. В плане «Немыслимое» отмечалось, что «поскольку в нынешней войне русские потеряли ориентировочно 10–11 млн. человек, общая численность отмобилизованных сухопутных сил русских на 1 июля может составить чуть более 7 млн. человек. Более 6 млн. из них, по нашим оценкам, задействованы на европейском театре военных действий». Численность действующей армии была определена близкой к действительности, а вот безвозвратные потери Красной Армии были значительно приуменьшены. По моей оценке, Красная Армия потеряла погибшими более 26 млн. человек. Поэтому людские ресурсы СССР были практически полностью истощены. Сталин не знал точной величины потерь, но он был наверняка в курсе того, что призывать в армию уже практически некого. Так что если бы Красной Армии не удалось сразу же прорвать фронт и сбросить союзников в море, советские войска, понеся большие потери, которые нечем было бы восполнить, оказались бы в сложном положении. Союзники же имели в своем распоряжении практически не затронутые войной людские ресурсы США и возможность со временем создать новую армию из примерно 8 млн. германских военнопленных. К тому же СССР нельзя было полагаться ни на армию коммунистической Польши, ни на призывников из Прибалтики и Западной Украины, которые бы в случае Третьей мировой войны наверняка перебежали бы на Запад. Господство же союзной авиации, которая, уступая в численности советской, превосходила ее как качеством машин, так и, особенно, уровнем управления и подготовки экипажей, делало маловероятным успех советского наступления, тем более, что фронт этого наступления, учитывая характер местности, должен был ограничиться Центральной и Северной Германией, т. е. быть сравнительно узким, а, следовательно, у союзников хватило бы дивизий его оборонять и остановить советское наступление. В затяжной же войне, вопреки мнению британских генералов, у Сталина не было шансов на победу. В такой войне Англия и США, скорее всего, вытеснили бы в конце концов Красную Армию из Восточной Европы и Прибалтики, но вряд ли бы рискнули оккупировать советскую территорию, остановившись где-то на линии Керзона. «Возможность революции в СССР и политического краха нынешнего режима» в плане «Немыслимое» даже не рассматривалась, так же, как и возможность продвижения союзных армий дальше Польши. Планировщики прямо признавали: «В 1942 г. немцы дошли до рубежей Москвы, Волги и Кавказа, но методы эвакуации заводов в сочетании с развертыванием новых ресурсов и помощью союзников позволили СССР продолжить боевые действия. Фактически невозможно говорить о пределе продвижения союзников в глубь России, при котором дальнейшее сопротивление (русских. — Б.С.) станет невозможным». Помимо всего прочего, с прекращением ленд-лиза советская промышленность не смогла бы питать войска всем необходимым, а на освоение германских трофеев требовалось время. Союзники переоценивали реальную мощь Красной Армии и способность СССР к продолжению тотальной войны. Сталин же, сознавая, что ресурсов для длительной войны у него уже нет, а сокрушить союзников одним ударом вряд ли удастся, не собирался в 1945 году вторгаться в Западную Европу. Но окончательно страхи западных лидеров прекратились только после того, как в июле 45-го в США была испытана атомная бомба.