Помоги проекту - поделись книгой:
— Хорошо, — последовал безразличный ответ.
Они немного помолчали, затем Лэндлесс заговорил опять.
— Я пришел затем, чтобы сказать вам, мастер Годвин, что я согласен на любой план, каким бы отчаянным он ни был, лишь бы освободиться от этого невыносимого и унизительного рабства. Вы можете рассчитывать на меня во всем. Я буду работать на вас и руками, и головой и буду предан вам всем сердцем, потому что вы были добры ко мне, и я вам благодарен.
Починщик сетей ласково коснулся его руки.
— Мой мальчик, когда-то у меня был сын, бывший моей гордостью и моей надеждой. Еще не успев вполне возмужать, он погиб при взятии Треды. Но в ту ночь, когда я говорил с тобою, мне показалось, что я вижу его вновь, и мое сердце наполнилось тоской.
Лэндлесс протянул ему руку.
— У меня нет отца, — просто сказал он.
— А теперь о деле, — продолжил Годвин. — Нынче я не должен задерживать тебя здесь, но приходи сюда завтра ночью, если тебе удастся ускользнуть. Ты можешь поговорить с Уингрейсом Порринджером, и он поможет тебе. Я расскажу тебе обо всех моих приготовлениях, сообщу тебе имена и цифры и вообще все, что я и только я знаю об этом деле. И мое сердце радуется, ибо, хотя сам я калека и прикован к этой скамье, отныне у меня есть дельный заместитель. Я задумал это дело, а ты воплотишь его в жизнь. Если сын Уорхема Лэндлесса унаследовал хотя бы одну десятую способностей своего отца, то он сможет сделать многое, очень многое. Я уже более года жажду найти такого человека, как ты.
— Скажите мне только одно, — молвил Лэндлесс, — и этого мне будет довольно. Вы в самом деле спланировали это восстание так, что оно обойдется без бессмысленного кровопролития? К примеру, вы не желаете причинить вред вот этой семье? — И он движением головы показал туда, где находился хозяйский дом.
— Упаси Бог! — быстро ответил Годвин. — Уверяю тебя, не пострадает ни одна женщина, ни одна невинная душа. И я ни в коей мере не желаю причинить вред хозяину этой плантации, который по меркам роялистов суть неплохой человек и дворянин. Вот что я задумал. В назначенный день поднимутся кромвелианцы, сервенты и каторжники на всех плантациях, лежащих на берегах залива, проток, трех рек и в Аккомаке. Они сломят сопротивление надсмотрщиков и тех своих товарищей, которые, возможно, пожелают сохранить верность своим хозяевам, призовут рабов присоединиться к ним и под началом назначенных мною на всех плантациях командиров соберутся в назначенном месте этого графства. Если все пройдет хорошо, там за один день и одну ночь соберется около двух тысяч человек, то есть такое войско, какого эта колония не видела никогда. И оно будет состоять в основном из честных мужей, ведомых четырьмя сотнями солдат Республики, опытных, храбрых и движимых праведным гневом, которых уже самих по себе будет достаточно для того, чтобы полностью деморализовать противника. Из этой силы, пусть она и будет разношерстной, мы создадим вторую Армию Новой модели, такую же дисциплинированную и непобедимую, какой была первая; и кто будет ее командующим, как не сын Уорхема Лэндлесса, которого любил Кромвель и прежний полк которого изрядно представлен здесь? И тогда мы уже при свете дня сойдемся в схватке с теми, кто решит сразиться с нами — и победим. И мы не запятнаем нашу победу. Так что твое кошмарное видение полночной резни не сбудется. Ничего подобного не произойдет.
В вечерней тишине послышался далекий звонкий звук рожка.
— Это сигнал к возвращению в хижины, — сказал Годвин. — Ты должен идти.
Лэндлесс встал.
— Я приду завтра ночью, если смогу. До свидания, отец. — На его мрачном суровом лице расцвела улыбка, снова превратившая его в юношу.
— Да благословит тебя Бог, сынок, — ласково и степенно молвил починщик сетей.
Лэндлесс повернулся, чтобы уйти, но тут починщику сетей пришла в голову новая мысль.
— Подойди сюда, — молвил он, — и позволь мне показать тебе мои сокровища. На тот случай, если со мною что-то произойдет, тебе следует знать про этот тайник.
Он взял со стола драгоценную флягу и вместе с Лэндлессом проковылял к очагу. Бревна над ним казались такими же крепкими, сучковатыми и потемневшими от времени, как и остальные в стенах хижины, но стоило Годвину нажать на какую-то тайную пружину, как часть бревна отошла, словно крышка ларца, и в стене открылась полость.
Внутри нее тускло блестело золото, а рядом с маленькой кучкой монет лежало несколько сложенных бумаг и пара искусно сработанных пистолетов.
Годвин коснулся бумаг.
— Здесь значатся имена солдат Республики и вожаков кабальных работников, которые связаны с нашим делом. Это наша Священная лига и Ковенант[55] — и наш смертный приговор, если наш заговор раскроют. Золото я привез с собой, когда меня отправили в Виргинию, припрятав его на себе. А пистолеты мне подарил один из моих друзей. Они могут нам пригодиться.
— Спрячьте их! Скорей! — тихо сказал Лэндлесс и повернулся к человеку, который стоял в дверях и моргал, вглядываясь в полумрак.
Крышка тайника, щелкнув, затворилась, бревно приняло свой прежний вид, и починщик сетей тоже повернулся к двери.
Это был уголовник по прозвищу Таракан, он стоял в дверях, и его оплывшее тело и зверская рожа загораживали сияющий снаружи великолепный закат. На его мрачной злодейской физиономии не было видно ни алчности, ни любопытства — быть может, он что-то видел, а быть может, нет.
— Чего тебе? — резко спросил Лэндлесс.
— Да вот, я тут подумал, что ты, возможно, не слыхал рожок, брат, так что как бы тебе не попало по новой. Вот я, значит, и решил предупредить тебя. — Все это было сказано тихо, хрипло и угрюмо.
— Не называй меня братом. Да, я слышал рожок. Лучше поторопись сам, или попадет и тебе.
Таракан ответил злорадной ухмылкой.
— Что, пыжишься, да? Небось, когда задираешь хвост, не так болит? — И снова рассмеялся своим лающим смехом.
— Убирайся, — сказал Лэндлесс с опасным блеском в глазах.
Каторжник оборвал смех и разразился бранью. Но он и впрямь убрался прочь, и Лэндлесс, немного погодя, тоже оставил хижину и направился к лачугам рабов и кабальных работников.
На другом берегу речушки под амбровым деревом, строгая хворостину, сидел паренек, который давеча обвинил Лэндлесса в том, что тот мнит, будто он не хуже, чем лорд-мэр Лондона. Когда Лэндлесс подошел, паренек вскочил на ноги и, весело сообщив, что им по дороге, пошел рядом.
— Послушай, — с бесхитростной искренностью начал он, — я, стало быть, прошу у тебя прощения за то, что наговорил тебе вчера. Сдается мне, из тебя вышел знатный секретарь, и, ей-богу, думаю, сам лорд-мэр Лондона не посмел бы ударить этого чертова придворного франта. Говорят, что он дрался на двадцати дуэлях.
— Конечно, я прощаю тебя, — с улыбкой ответил Лэндлесс.
— Вот и хорошо! — с облегчением вскричал паренек. — А то я страсть как не люблю, когда на меня держат зуб.
— Я видел тебя и до вчерашнего дня. Но забыл, как тебя зовут.
— Дик Уиттингтон.
— Что? Дик Уиттингтон?[56]
— Ага. Во всяком случае, в нашем приходе, — он показал большим пальцем в сторону океана и Англии, — меня окрестили Диком, а сам я взял себе фамилию Уиттингтон. К тому же, я, как и тот Дик, убежал из дома, чтобы, стало быть, попытать счастья и разбогатеть. Потому что, как у него, у меня нет ничего кроме пустых карманов и сердца, полного надежд. И потому что когда-нибудь я ворочусь, звеня монетами и весь в золотых кружевах, и стану мэром Бэнбери. А может, останусь в Виргинии и стану купцом и депутатом Палаты представителей здешней Законодательной ассамблеи. Я мог бы послать за Джойс Уитбред и жениться на ней здесь, а не в Бэнбери.
Лэндлесс засмеялся.
— И поэтому ты решил сбежать?
— Ага, четыре года назад, после того как, стало быть, стал мужчиной. — На вид ему было около девятнадцати лет. — Пробрался тайком на корабль "Мэри Харт" в Плимуте, а когда мы прибыли в Виргинию, капитан продал меня, ну, чтобы получить денежки за мой проезд. Мне еще надо горбатиться на хозяина три года, но, может статься, мне удастся начать делать себе состояние и раньше, ибо… — Он замолчал, искоса посмотрел на Лэндлесса своими голубыми глазами, затем продолжил: — В здешнем краю от Потомака до Джеймса и от водопада на Дальнем западе до Чесапикского залива слышится голос. Что он говорит?
Лэндлесс ответил:
— Голос говорит: "Утешься, мой народ, ибо час избавления близок".
— Отлично! — весело вскричал паренек. — Я так и знал, что ты один из нас. Мы все вместе участвуем в этой потехе.
— Мы участвуем в отчаянном предприятии, и нас всех могут повесить, — сурово сказал Лэндлесс. — Где тут потеха? К тому же, по-моему, для заговорщика ты слишком уж громко болтаешь.
Паренек нисколько не смутился.
— Тут нас никто не слышит, — ответствовал он. — Когда рядом есть чужие уши, я могу быть таким же бессловесным, как кот того, другого Дика. Что же до потехи, то разве может быть потеха лучше, чем хорошая драка?
— Судя по всему, тебе и сейчас неплохо живется.
— О, Господи, да! Совсем неплохо, но видишь ли, в моей жизни чертовски мало разнообразия.
— По мне, так разнообразия тут, наоборот, слишком много, — возразил Лэндлесс.
— О, ты тут всего несколько недель. Подожди, пока не пройдут годы и тебе раз пять не обломится то же самое, что обломилось сегодня. Тогда эта жизнь точно покажется тебе пресной.
— Я не стану этого ждать.
— Вот я и говорю — человеку надоедает работать на дядю, и ему неймется начать работать на себя, особенно если его ждет пригожая девчонка. — Дик испустил долгий вздох. — К тому же восстание — это такая знатная потеха! Ей-богу, временами человеку бывает необходимо покуролесить, удариться в разгул.
— Поэтому ты и стал заговорщиком?
— Ага, ведь отсюда не убежишь. Тебя загонят чуть ли не до смерти, а потом высекут чуть ли не до смерти, когда поймают, а беглецов ловят всегда. Восстание — это куда лучше.
— Если оно окажется успешным.
— О, у нас все получится. Как-никак во главе него стоит старик Годвин, а он будет похитрее, чем лис или шаман племени нансмонд. К тому же, если дело не выгорит, то нас просто-напросто повесят, это самое худшее, что может произойти, зато мы славно себя потешим.
— Да ты философ.
— А это что такое?
— Мудрый человек. Вот что: если этот заговор не раскроют и мы действительно восстанем, на каждой из плантаций какое-то время будет твориться хаос и, быть может, насилие. Тогда плантаторам и их семьям будет грозить наибольшая опасность. Сам ты не держишь зла на своего хозяина или его семью? Не собираешься причинять им вред?
Парнишка широко открыл свои большие голубые глаза и замотал головой.
— Господи Боже, нет! — вскричал он. — Я не тронул бы и волоска ни на хорошенькой головке мистрис Патриции, ни на парике мистрис Летиции. А что до хозяина, то если он позволит нам уйти тихо-мирно, то мы прокричим ему "ура". Полно, им ничего не грозит.
Жизнерадостный паренек объявил, что чует запах поджариваемого бекона, а его желудок кричит: "Еда!", и пустился вприпрыжку бежать к хижинам невольников, до коих теперь оставалось всего лишь несколько ярдов. Следуя за ним в более спокойном темпе, Лэндлесс добрался до своей хижины, и надсмотрщик так и не заметил его.
Глава XII
ЗЛОЕ ДЕЛО
Прошло три недели, и за это время Лэндлесс видел починщика сетей восемь раз, являясь к нему ночью украдкой и рискуя быть замеченным. Трижды он присутствовал на собраниях тех, кто сражался за Республику, и они, зная, кем был его отец, и видя как его близость к Годвину, так и его вполне очевидные способности, согласились считать его своим вожаком. На первом из этих собраний Лэндлесс, говоря немногословно и прямо, рассказал им о суде над собой, и они, по примеру Годвина, поверили ему и стали считать его не уголовником, а таким же солдатом Республики, как и они сами, и страдальцем за то же правое дело. Остальные разы он встречался с Годвином наедине. В его одинокой хижине на приливном болоте под светом луны или звезд они двое много разговаривали и полюбили друг друга. Починщик сетей, хотя он, благодаря безмятежности своей натуры, с честью сносил испытания, под которыми более слабая душа сломалась бы, пережил много скорбей и обладал великой мудростью, рожденной опытом и годами. И он жалел, успокаивал и наставлял своего молодого товарища с отцовской нежностью, приятной его более пылкому, недисциплинированному и израненному духу.
Во время своей восьмой ночной встречи они долго совещались. Оставалось только назначить день восстания и тайными путями сообщить об этом тем, кто должен был взять на себя командование восставшими на плантациях, разбросанных по всей колонии. Лэндлесс выступал за то, чтобы начать немедля и сразу же отправить тайные указания, которые должны распространиться с плантации на плантацию. И тогда мина в подкопе будет взорвана в течение недели. Ничто не могло быть опаснее, чем промедление в то время, как каждый час, каждая минута могли принести с собой разоблачение и смерть.
Годвин придерживался иного мнения. Был август, самая горячая и нездоровая пора года, когда кабальные работники и рабы, ослабевшие от беспрерывного тяжелого труда, пачками заболевали лихорадкой. В эту пору хозяева искали признаки недовольства, надсмотрщики глядели в оба и вся колония была насторожена. Плантаторы оставались на своих землях и занимались делами, ополчение бдело, законы о рабах и сервентах толковались особенно сурово. Кораблей в гавани стояло мало по сравнению с тем количеством, которое должно было собраться здесь месяц спустя, когда на них будут загружать табак, и Годвин рассчитывал захватить их. Через месяц табак будет по большей части погружен, что было важно, поскольку табак — это деньги, а зарождающейся демократической республике были нужны средства. Команды кораблей были готовы ко всему, что могло бы избавить их от гнета их капитанов; летняя жара к тому времени спадет, болезни прекратятся, работы будет мало, дисциплина станет не такой строгой. Ныне опасность разоблачения была ничуть не больше, чем прежде, а если они повременят, выигрыш мог бы оказаться неоценимым. Да, это опасно, но они встретят опасность лицом к лицу и будут ждать — до второй недели сентября.
Лэндлесс неохотно согласился, не разубежденный, но готовый верить, что Годвин знает, о чем говорит, и сознающий, что его собственное неприятие рабского ярма, которое уязвляло его почти непереносимо, может толкнуть его к безрассудной и пагубной спешке.
Было уже за полночь, когда он встал, чтобы оставить хижину на приливном болоте. Годвин взялся за палку, на которую он опирался при ходьбе.
— Я провожу тебя до берега, — сказал он. — Ночь сегодня душная, и у меня болит голова. Свежий воздух пойдет мне на пользу, и я засну.
Молодой человек предложил ему руку с заботливой нежностью, очень порадовавшей починщика сетей, который, опираясь на эту руку, проковылял пятьдесят футов по высокой траве между хижиной и берегом речушки.
— Разве мне не надо проводить вас обратно? — спросил Лэндлесс.
— Нет, — ответил Годвин со своей необычайно ласковой и трогательной улыбкой. — Нет, я еще посижу здесь, под звездами, читая гимн, восхваляющий Создателя ночи. Не бойся за меня — моя крепкая палка поможет мне добраться назад. Иди, мой мальчик, ты и сам выглядишь усталым, и тебе надо поспать после долгого и тяжелого труда.
— Нынче мне не хочется вас оставлять, — не согласился Лэндлесс.
Годвин улыбнулся.
— А мне всегда бывает горько смотреть, как ты уходишь, но с моей стороны было бы эгоистично заставлять тебя слушать излияния болтливого страдающего бессонницей старика в то время, как твое молодое тело требует отдыха. Доброй ночи, мой мальчик.
Лэндлесс взял его руки в свои.
— Доброй ночи, — молвил он.
Он стоял ниже Годвина, у самой кромки воды, рядом со столбом, к которому была привязана его лодка. Годвин наклонился и поцеловал его в лоб.
— Нынче мое сердце полно нежности, мой мальчик, — сказал он. — Я вижу в тебе моего Роберта. Минувшей ночью мне снились он и моя любимая и давно умершая Юнис, и мне было так жаль проснуться!
Лэндлесс молча сжал его руки, а мгновение спустя между ними уже пролегла полоска воды — молодой человек налег на весла и вывел маленькую утлую лодчонку на середину потока. Там, где извилистый поток делал первый поворот, Лэндлесс обернулся и посмотрел на Годвина, который стоял на берегу под луной, посеребрившей его редкие волосы и чистый лоб. В таинственном бледном свете на фоне безбрежных величественных небес он казался ясновидящим или пророком, поднявшимся из шелестящей травы. Он помахал Лэндлессу рукой и своим тихим голосом произнес:
— До завтра!
Лодка повернула, одинокая фигура и темнеющая за нею хижина скрылись из виду — и остались только лунный свет, плеск воды и печальный шелест болотной травы.
В речушку впадали маленькие ручейки, отделенные от нее зарослями частично ушедшей под воду травы, местами высокой, словно тростник. Когда Лэндлесс проплывал мимо одной из таких зарослей, ему вдруг показалось, что трава колышется и шелестит как-то необычно. Он перестал грести, с любопытством посмотрел на заросль, затем поднялся, развел тростник в стороны и вгляделся в крошечный ручеек на другой стороне. Но там ничего не было видно, и шуршание смолкло.
— Там то ли гнездо цапли, то ли это черепаха нырнула с берега, всколыхнув тростник, — пробормотал Лэндлесс себе под нос и поплыл дальше.
Три часа спустя от тяжелого сна его пробудил голос надсмотрщика. Ошарашенный, он приподнялся на локте и увидел угрюмое лицо Вудсона, стоящего в дверях и освещенного светом факела, который держал Уин-грейс Порринджер, виднеющийся за его спиной.
— Эй, ты, Лэндлесс! — заорал надсмотрщик. — Легче разбудить покойника, чем тебя. А ну, вставай! Вы с Порринджером сейчас отправитесь к Годвину за новым парусом для "Нэнси". Сэру Чарльзу Кэрью вздумалось плыть в Аккомак, и ему вынь да положь новехонький парус. Давай, торопись! Он хочет отплыть на рассвете, а я совсем позабыл послать за парусом. Вы должны обернуться за час, вам понятно? Возьмите четырехвесельный ялик. Вот вам ключ. — И надсмотрщик ушел, бормоча что-то насчет того, что жителям Аккомака сойдут и залатанные паруса.
Лэндлесс и магглтонианин в темноте дошли до причала, находящегося за лачугами рабов и сервентов, где отвязали ялик и, сев в него, по протоке поплыли к речке.
— Грести буду я, — с суровой добротой сказал магглтонианин. — У тебя измотанный вид. Наверное, ночью ты уходил?
Лэндлесс кивнул, и Порринджер, налегши на весла, быстро вывел ялик на другую сторону протоки. На востоке зарождался холодный неверный свет, воду серым саваном обволакивал плотный туман. Он поглотил берег, оставшийся позади, и сквозь эту пелену неясно темнели приливные болота на фоне серой глади воды. Во мгле отыскать вход в узкую речушку было нелегко. Магглтонианин греб медленно, пристально вглядываясь в берег своими маленькими острыми глазками. Наконец, удовлетворенно крякнув, он показал на светло-серую полоску, разделяющую два темно-серых скопления травы, и повернул туда нос ялика, когда в тишине до их ушей донесся плеск и скрип еще одной пары весел. В следующее мгновение из речушки выплыла лодка и поплыла по протоке, держась у самого берега и двигаясь медленно и скрытно. Вокруг было еще так темно, что можно было разглядеть только одно — в ней сидит всего один человек.
— Кто это? — спросил магглтонианин. — И что он делал на этой речушке?
— Окликни его, — ответил Лэндлесс.
Порринджер тихо позвал мужчину, но тот словно не слышал. Лодка, одна из тех утлых долбленок, запас которых имеется на любой плантации, продолжала плыть, но поскольку берег находился от нее слишком близко, она села на песчаную мель. Мужчина в лодке встал, чтобы оттолкнуть ее, и, хотя стоял он всего лишь несколько мгновений, за это время Лэндлесс, несмотря на потемки, узнал его уродливую фигуру.
— Это же уголовник Таракан! — воскликнул он.
— Верно, — отозвался магглтонианин, — и это не предвещает ничего хорошего. Будь он проклят, проклят весь,
Лэндлесс налег на вторую пару весел.
— Он выплыл из той речушки, — севшим голосом произнес он.
Поделиться книгой: