Помоги проекту - поделись книгой:
— У вас богатая фантазия, — не без насмешки молвил Лэндлесс. — Полагаю, этот заговор вы замышляете вкупе с теми господами, о которых вы говорите?
— Нет, — ответил мастер Годвин с чуть заметной запинкой. — Нет, таких людей немного, и они разобщены. Более того, они могут замышлять заговоры в своей собственной среде, но никогда — вкупе с кабальным невольником.
— Стало быть, вы ведете дела с нонконформистами?
— Нонконформисты запуганы и даже помыслить не могут, что день избавления близок.
Лэндлесс засмеялся.
— Не хотите ли вы сказать, что вы и я — ибо вы, вероятно, рассчитываете на мое содействие — должны осуществить нечто вроде нашей собственной Прайдовой чистки?[44] Что мы должны изгнать и королевского губернатора, и членов верхней и нижней палат законодательной ассамблеи, и виргинское ополчение, что нам надлежит сбросить в залив и сэра Уильяма Беркли, и полковника Верни, и всех сверкающих золотыми галунами плантаторов, которые на днях обедали с ним?
И захватить колонию, как пираты захватывают корабль и, подняв над ней наш флаг — костыль и цепь с ядром на черном фоне, — провозгласить демократическую республику?
— Мы не одни.
— Ах да! Я совсем позабыл про нашего достопочтенного магглтонианина.
— Он всего лишь один из многих, — возразил починщик сетей.
Лэндлесс подался вперед с блеском в глазах.
— Договаривайте! — сказал он. — Что может разбить наши цепи?
Починщик сетей также подался вперед, так что его дыхание слилось с дыханием молодого человека.
— Восстание рабов, — ответил он.
Глава VII
ПОЧИНЩИК СЕТЕЙ
— Восстание рабов?
Лэндлесс отшатнулся и задел плечом факел, который упал на пол. Его пламя погасло, и от него остался только светящийся красный конец.
— Я возьму другой, — сказал починщик сетей и проковылял в тот угол, где темнела самая густая тень. Лэндлесс, оставшийся в потемках, услыхал чуть слышное бормотание, как будто мастер Годвин разговаривал сам с собой. На то, чтобы отыскать новый факел, ушло какое-то время, но в конце концов Годвин воротился, неся его, и запалил его от тлеющего огня.
Лэндлесс поднялся со своего бочонка и принялся ходить взад и вперед. Его пульс неистовствовал, кончики пальцев словно покалывали иголки, он был так ошеломлен, что ему чудилось, будто хижина расширяется, превращается в пещеру, безграничную, бездонную, полную жутких потаенных мест и странных тусклых огней. А починщик сетей стал для него далекой-далекой фигурой, похожей на сфинкса.
Годвин молча смотрел на него. Он хорошо знал человеческую природу и ясно видел, что творится в сознании и сердце этого молодого человека, возбужденно ходящего взад и вперед. Сам он был философом и воспринимал свои оковы спокойно, но он также догадывался, что железо этих оков глубоко въелось в душу того, кто был сейчас перед ним. Дюжие крестьяне, ставшие кабальными работниками, которым надлежало отработать лишь несколько коротких лет, но которые были лучше накормлены и лучше одеты, чем их собратья в Англии, все же не находили жизнь на виргинской плантации ни легкой, ни приятной; лицам, осужденным по политическим и религиозным мотивам, их существование нравилось еще меньше, а немногочисленные осужденные уголовники считали свое наказание чересчур суровым. Этому же человеку его нынешняя жизнь казалась медленной пыткой, сокрушающей его тело непосильным трудом и раздавливающей его душу беспросветным унижением. Его ни на минуту не покидала мысль о побеге. Но тем, кто бежит в здешние дремучие леса, где текут широкие реки, редко удается уйти и остаться в живых. Из сотни беглецов девяносто девять терпят неудачу и оказываются в еще худшем положении, нежели то, в котором они находились до побега.
Лэндлесс быстро подошел к столу и оперся на него.
— Видит Бог, — молвил он, — я человек отчаянный! Если мой побег не увенчается успехом, лишь Его слово будет стоять между мною и пучиною здешних вод. Я далеко не святой. Я ненавижу своих врагов. Верните мне мою шпагу, поставьте меня против них, и я прорублю себе путь к свободе или умру… Это был бы честный бой, народное восстание против гнета, и пусть угнетатели делают, что хотят, я их не боюсь. Это было бы благородным выступлением за безнадежное дело… Но бунт рабов, полночная резня… Я слыхал рассказы о таких бунтах в Вест-Индии. Убийства и грабежи, пламя, полыхающее в ночи, плантаторы, зарезанные на порогах своих домов, крики терзаемых женщин, дети, которых бросают в огонь — иными словами, вакханалия кровавых зверств.
— Тут не Вест-Индия, — спокойно сказал Годвин. — Тут восстание не выльется в дьявольскую жестокость. Сядь и выслушай меня. Здесь, в Виргинии, в неправосудном рабстве содержатся около четырехсот сторонников Английской республики, каждый из коих у нас на родине был не последним человеком. Среди них есть много железнобоких. Каждый из них сам по себе суть немалая сила — хладнокровная, несгибаемая, неустрашимая — и готовая на все. К ним примкнут многочисленные жертвы Акта о единоверии, благочестивые мужи, полные рвения. Ради своей свободы они пойдут на многое; ради своей веры они будут сражаться до последней капли крови.
— Наверняка они все фанатики, как наш приятель магглтонианин, — заметил Лэндлесс.
— Возможно, и так, но этот твой фанатик суть самая грозная и действенная боевая машина из всех, которые изобрел человек. Неужто ты не понимаешь, что, объединившись, эти две силы составят такое могучее войско, что против него не устоит никакое ополчение, никакие отряды, которые соберут плантаторы?
— Но эти люди разобщены, разбросаны по землям колонии.
— Да, но их можно объединить. И, чтобы победить, они, поскольку на каждой отдельной плантации их немного, должны в день восстания повести за собой кабальных работников и рабов. Тогда они одолеют хозяев плантаций и их надсмотрщиков и, собравшись воедино, станут такой силой, которая подавит любое сопротивление. Мы всего лишь сделаем то, что Кромвель собирался сделать в Виргинии десять лет назад. Тебе известно, какие инструкции были даны парламентом четырем комиссарам, посланным сюда?
— Им надлежало призвать колонию покориться Республике. Если колония изъявит покорность, то так тому и быть, если же нет, то они должны были объявить войну и призвать кабальных работников поднять восстание против своих хозяев и таким образом купить себе свободу.
— Вот именно. Беркли покорился, и восстания не произошло. На сей же раз ультиматума о сдаче не будет, но восстание начнется, и оно будет великим. Главным образом поднимутся кромвелианцы, дабы отомстить за учиненные против них многочисленные и вопиющие несправедливости, но вместе с ними восстанут также кабальные работники и рабы, и под знамена Республики, под коими выступят они все, стекутся и все нонконформисты. А затем, когда успех нашего дела будет обеспечен, к нам присоединятся и добавят нам веса и респектабельности те представители привилегированных классов (а их немало), которые в глубине души тоскуют по славным временам Республики, однако доселе не решались открыто действовать, чтобы попытаться их воротить.
— А что роялисты?
— Если они окажут нам сопротивление, то кровь их будет на них. Но мы не допустим резни. Если они покорятся, то им не причинят вреда, как и десять лет назад. Здесь достаточно земли для всех.
— А кабальные работники и рабы?
— Те из них, которые присоединятся к нам, будут освобождены.
— И подготовка к этому восстанию уже идет?
— Давай назовем его революцией. Да, подготовка к нему уже идет, если говорить о кромвелианцах. Но мы еще только начинаем прощупывать кабальных работников и рабов.
— А какую роль во всем этом играете вы?
— Я руковожу теми, кто сражался на стороне Кромвеля — за неимением командиров получше.
— Стало быть, вы почитаете себя способным удержать все эти разношерстные силы в узде — и противников короля, жаждущих мести, и религиозных фанатиков, и свирепых негров, и мулатов (которые, как говорят, сущие дьяволы), и уголовников, приговоренных к каторге, — сказав им: "Вот черта, за которую вы не должны заходить"? Вы собираетесь вызвать демона, который может обратиться против вас и растерзать вас самих.
Годвин прикрыл глаза рукой.
— Да, — с жаром сказал он. — Я знаю, что это отчаянный риск, но ставки в этой игре высоки! Я верю в себя. Под моим началом находятся четыре сотни храбрых и знающих офицеров, мужей, которые для меня суть то же, чем железнобокие были для Кромвеля, но у меня нет никого… — Он протянул руку, тонкую и белую, как у женщины, и положил ее на смуглую руку Лэндлесса, лежащую на столе. — У меня нет никого на этой плантации, кому я мог бы безоговорочно доверять. Здесь мало тех, кто сражался на стороне Республики, и все они такие же, как Уингрейс Порринджер, в котором религиозное рвение полностью вытеснило благоразумие и осторожность. Мой мальчик, мне нужен помощник. Я был с тобою откровенен, я открыл тебе свое сердце, и знаешь, почему? Потому что я, будучи дворянином, вижу в тебе такого же благородного дворянина, потому что твоему слову я поверю скорее, нежели всем клятвам кабальных работников, потому что у тебя есть и храбрость, и ум, потому что — словом, потому, что я мог бы любить тебя так же, как когда-то любил твоего отца. Ты пал жертвой великих несправедливостей, и мы вместе исправим их. Будь моим помощником, моим заместителем, моим конфидентом! Вложи свою руку в мою и скажи: "Я с тобой, Роберт Годвин, телом и душой!"
— Сказать это было бы легко, — хрипло промолвил Лэндлесс, — ибо за те два года, что я гнил в тюрьме, за все те недели омерзительного рабства, которые я провел в Виргинии, один только вы посмотрели на меня по-доброму, один только вы сказали, что верите мне… Но то, что вы замышляете, чревато страшными бедами. Если все выйдет так, как ожидаете вы — что ж, хорошо, но, если нет, то в Виргинии воцарится ад. Мне надобно время, чтобы подумать, чтобы все взвесить, чтобы решить…
Дверь бесшумно приотворилась внутрь, и в щели показалась бледная мертвенная физиономия мастера Уингрейса Порринджера с огромной красной буквой на щеке.
— По речушке плывут три лодки, — сообщил он. — Две идут со стороны протоки и одна — со стороны материка.
Годвин кивнул.
— Нынче ночью у меня назначена встреча с нашими людьми с этой и двух соседних плантаций. Ты останешься здесь и увидишь и выслушаешь их. Но ничего не говори, молчи, ибо они не должны знать, что ты еще не полностью отдался нашему делу, хотя я уверен, что ты присоединишься к нам.
— Они кромвелианцы?
— Да, все, кроме двух или трех.
— Я заручился поддержкой того мулата, — перебил Годвина магглтонианин.
— Хорошо, — ответил Годвин. — Я рассудил, что будет правильно пригласить сюда нынче одного представителя рабов. Эти мулаты — сущие дьяволы, но они умеют составлять заговоры и держать язык за зубами. Однако я не стал бы особенно доверять ни ему самому, ни таким, как он.
Раздался особый стук в дверь — те же четыре удара — и Порринджер спросил: "Кто там?" — Снаружи послышался ответ: "Меч Господа и Гидеона". Дверь распахнулась, и в хижину вошли двое мужчин с мрачными и решительными лицами. У обоих были волосы с проседью, и у одного на лбу была выжжена та же самая буква, что и на щеке магглтонианина. Опять послышался особый стук в дверь и последовал тот же отзыв, дверь отворилась снова, впустив юношу с бледным аскетическим лицом, горящими глазами и двумя красными пятнами на щеках, который заметно сутулился и то и дело кашлял. За ним вошел еще один угрюмый кромвелианец, затем последовали двое широколицых крестьян и самодовольного вида малый, похожий на мелкого лавочника. Некоторое время спустя к ним присоединились еще двое кромвелианцев, суровых и невозмутимых.
Последним явился мулат со светло-янтарной кожей и золотыми серьгами в ушах, а следом за ним вошел длинноносый каторжник с дергающимся ртом, в обществе которого Лэндлесс пересек Атлантический океан. Его звали Трейл, и Лэндлесс, знающий его как отъявленного негодяя, вздрогнул, увидев его здесь.
Его здесь явно не ожидали — Годвин нахмурился и резко повернулся к мулату.
— Кто позволил тебе привести сюда этого малого? — сурово спросил он.
Мулат не растерялся.
— Почтенные сеньоры, — елейно проговорил он, обращаясь ко всей компании, — сеньор Трейл — хороший человек, я смог убедиться в этом сам. Много лет назад мы знали друг друга в Сан-Доминго, где мы оба были рабами у одного мерзкого идальго из Севильи. С помощью Святого Иакова и Матери Божьей мы убили его и сумели бежать. Теперь по прошествии всех этих лет мы с ним встретились здесь, также находясь в неволе. Я отвечаю за моего друга, как за самого себя, Луиса Себастьяна, вашего покорного и преданного слуги, досточтимые сеньоры.
Республиканец с клеймом на лбу что-то пробормотал, однако разобрать можно было только несколько слов: "вавилонская блудница"[45] и "папистский полукровка". А мужчина с самодовольным лицом вскричал:
— Трейл — подделыватель документов и вор! Я помню, как его дело слушалось в уголовном суде Бейли, это было за неделю до того, как я поступил на службу к майору Кэррингтону в качестве держателя его лавки.
Эта речь произвела переполох, двое из собравшихся вскочили со своих мест. Мулат злобно огляделся.
— У моего друга были неприятности, это правда, — все так же елейно продолжил он. — Но это не значит, что из него получится плохой заговорщик. К тому же почему, почтенные сеньоры, вы проводите различие между ним и другим каторжником, которого я вижу среди вас? Матерь Божья, они же находятся в одной лодке. — Он вперил взгляд в Лэндлесса, и его толстые губы искривились в свирепой улыбке.
Лэндлесс привстал, но Годвин удержал его, положив руку на его предплечье. — Молчи, — тихо молвил он, — и позволь мне уладить это дело.
Лэндлесс подчинился, и починщик сетей повернулся к собравшимся, которые теперь были мрачнее тучи.
— Друзья, — спокойно и внушительно сказал он, — полагаю, вы знаете меня, Роберта Годвина, достаточно хорошо, чтобы понимать, что, занимаясь этим великим делом, я не предпринимаю ничего без веских причин. И у меня есть веские причины желать ввести в наш круг этого молодого человека — и даже дать ему место среди тех, кто стоит во главе нашего предприятия. Он один из нас — он сражался в битве при Вустере. И я верю, что он невиновен и был обвинен и заключен несправедливо и незаслуженно отправлен на плантации — ибо я никогда не поверю в то, что сын Уорхема Лэндлесса мог совершить что-то дурное.
По хижине пробежал удивленный ропот, и один из кромвелианцев вскочил на ноги и вскричал:
— Уорхем Лэндлесс был моим полковником! И я готов следовать за его сыном, будь он каторжником хоть десять раз.
Годвин подождал, когда гул голосов затихнет, затем спокойно продолжил:
— Что же до того малого, которого привел с собой Луис Себастьян, то мне о нем ничего не известно. Но это неважно. Рано или поздно мы должны привлечь к нашему делу таких, как он, — так что можно начать и с него. Он будет нам верен ради своей же пользы.
Хмурые лица собравшихся мало-помалу прояснились. Только юноша с чахоточным румянцем на щеках вскричал:
Уингрейс Порринджер удержал его и посадил опять, чуть слышно пробормотав:
— Чтоб тебе пусто было, глупец! Разве не бреет Господь бритвою нанятою? Когда эти уголовники сделают свое дело, они будут сокрушены и
Теперь собравшиеся приступили к делам. Трейл принес клятву, сделав это не без угодливых речей и праздных заверений. Кромвелианец, держащий в руке маленькую потертую Библию, повернулся было к Лэндлессу, но Годвин тихо сказал:
— Я уже принял у него клятву, — после чего положил книгу обратно к себе за пазуху.
У каждого заговорщика имелся свой собственный отчет. Лэндлесс со вниманием и все возрастающим изумлением выслушивал длинные перечни плантаций с упоминанием количеств имеющихся на них кабальных работников и черных рабов; вести, пришедшие из дальних поместий, находящихся на берегах рек Раппаханнок и Паманки, а также на противоположном берегу залива в Аккомаке; сообщения о тайных арсеналах, мало-помалу наполняющихся примитивным оружием; упоминания о благожелательно настроенных моряках, ходящих на судах, которые, по всей вероятности, будут стоять в гавани в ближайшие два месяца — детали опасного и разветвленного заговора.
Приверженцы Республики говорили о том дне, когда эта мина будет взорвана, как о великом дне Господнем, когда исполнится Его предначертание, о дне, когда Бог прострет свою десницу и поразит сторонников короля, когда Израиль будет выведен из земли фараона. Кромвелианец с клеймом на лбу обращался к Годвину так, будто тот был новым Моисеем. Их суровые и жесткие лица смягчились, глаза сияли, дыхание было учащено. Один раз юноша, не желавший иметь дела с нечестивыми, истерически зарыдал. Двое крестьян по большей части помалкивали, но, вероятно, также думали, и притом немало. Для них день Господень был тем днем, когда они получат в собственность наделы земли. Лавочник с самодовольным лицом время от времени пытался встрять в разговор, но республиканцы всякий раз отметали его в сторону с помощью потоков библейских цитат. Только что принятый в ряды заговорщиков Трейл скромно молчал, но его хитрые бегающие зеленоватые глазки подмечали все. А Луис Себастьян сидел неподвижный, словно притаившийся тигр.
Годвин выслушал всех молча. Только когда последний из прибывших закончил свою речь, он наконец заговорил, одобряя, внося предложения, направляя, искусно придавая законченную форму разрозненной, несвязной массе сведений и суждений. Остальные слушали его, затаив дыхание, и по временам угрюмо кивали. Один раз во время его речи заклейменный кромвелианец вскричал:
— Если бы те пуритане из числа дворян, о коих ты толкуешь, препоясали чресла, как подобает мужам, и вышли на бой, как быстро было бы сделано Божье дело! Они суть трутни, обитающие в улье, они рассчитывают на мед, но не участвуют в трудах.
— Верно, — согласился Годвин, — но у них имеются земли, имущество и репутация, которые они могут потерять. Нам же нечего терять — хуже нам уже не будет.
— Если бы этот Кэррингтон, который ни холоден, ни горяч… — начал приверженец Республики с клеймом на лбу, но Годвин оборвал его:
— Это не относится к делу. Майор Кэррингтон благочестивый человек, который, хотя и втайне, сделал немало добрых дел для нас, узников веры. Будем же довольствоваться и этим.
Затем продолжил:
— Уже поздно, друзья, и я совсем не хочу, чтобы кого-то из вас раскрыли. Следующая наша встреча состоится ровно через неделю. Отзывом будет "Долина Иосафата".
Заговорщики разошлись, уходя по двое и по трое, и молча уплыли на украденных лодках, скользя между стенами колышущейся травы. Наконец к двери подошли Трейл и Луис Себастьян, но Годвин сделал им знак задержаться.
— Подождите, — молвил он. — Мне надо вам кое-что сказать. Конечно же, я вам не доверяю, и это вполне естественно. А вы не доверяете мне. Я был бы рад обойтись без помощи таких, как вы, если бы мог, но я не могу. И вы были бы рады обойтись без моей помощи, если бы могли, но вы не можете. Если вы предадите меня, то, сколько бы вам за это ни заплатили, вы все равно не получите такой свободы, которую желали бы обрести. Мы вынуждены работать вместе, хотя мы и неравны. Я ясно выражаюсь?
— Вполне, сеньор, — отвечал Луис Себастьян.
— Будь я проклят, да вам палец в рот не клади! — сказал Трейл.
Годвин улыбнулся:
— Достаточно, мы с вами поняли друг друга. Доброй ночи.
Мулат и уголовник тоже вышли, и Годвин сказал магглтонианину:
— Друг Порринджер, этот починенный парус надо погрузить на привязанную перед хижиной большую лодку до того, как Хейнс приплывет за ним поутру. Не мог бы ты отнести его туда? И, если ты подождешь там, вскоре к тебе присоединится этот молодой человек.
Магглтонианин кивнул, поднял потрепанный парус с пола, положил его себе на голову и вышел вон. Починщик сетей повернулся к Лэндлессу.
— Итак, что ты думаешь? — спросил он.
— Я думаю, — молвил Лэндлесс, повысив голос, — что господин, стоящий в темном углу, устал ждать.
Последовала гробовая тишина. Затем от потемок в углу отделилась тень, вышла на свет факела и превратилась в статного мужчину, по-видимому, находящегося во цвете лет, в зеленом суконном плаще для верховой езды и маской на лице. Свою касторовую шляпу он надвинул на самые глаза, а нижнюю часть лица закрывал плащом. Положив другую руку без перчатки на стол, он пристально посмотрел на Лэндлесса.
— У вас зоркие глаза, — сказал он наконец, говоря нарочито приглушенно.
— Ночь сегодня выдалась жаркая, — с улыбкой заметил Лэндлесс. — Майору Кэррингтону было бы удобнее, если бы он снял свой плотный плащ.
Мужчина отпрянул.
— Вы знаете меня! — изумленно воскликнул он.
— Мне известны как герб Кэррингтонов, так и их девиз.
Поделиться книгой: