Помоги проекту - поделись книгой:
Главный землемер Виргинии сбросил с себя плащ и, бросившись вперед, схватил Лэндлесса за плечи.
— Ах ты, пес! — прошипел он сквозь зубы. — Если ты посмеешь выдать меня, я велю тебя запороть!
Лэндлесс вырвался из его хватки.
— Я не предатель, — холодно обронил он.
Кэррингтон взял себя в руки.
— Хорошо, хорошо, — промолвил он, все так же учащенно дыша. — Я вам верю. Я слышал все, о чем здесь говорилось нынче ночью, и я вам верю. Вы же дворянин.
— Если бы при мне была моя шпага, я был бы рад предоставить майору Кэррингтону соответствующее доказательство.
Кэррингтон улыбнулся.
— Полно, полно. Я погорячился, но клянусь Небом, вы заставили меня вздрогнуть. Я прошу у вас прощения.
Лэндлесс поклонился, и в разговор вмешался починщик сетей.
— Простите, что я так долго продержал вас в таком неудобном положении, майор Кэррингтон. Но появление магглтонианина прежде того времени, когда я его ожидал, вкупе с вашим желанием сохранить все в секрете не оставили мне иного выбора.
— Осмелюсь предположить, друг Годвин, что вы бы не стали жалеть, если бы этот молодой человек объявил о своем открытии в присутствии всего конклава, — сказал Кэррингтон, устремив на Годвина испытующий взгляд.
Впалые щеки Годвина покраснели, но ответ его был невозмутим.
— Истина, разумеется, состоит в том, что я был бы рад, если бы майор Кэррингтон бесповоротно включился в наше дело. Но пусть он, справедливости ради, поверит, что, даже если бы я движением пальца мог вовлечь его в наше предприятие, без его позволения я бы этого не сделал.
— Воистину так! — воскликнул Кэррингтон, затем повернулся к Лэндлессу и с жесткой улыбкой продолжил: — Вы должны понять, молодой человек, что Майлс Кэррингтон никогда не участвовал и не будет участвовать в собраниях, во время которых кабальные работники плетут заговоры против общественного спокойствия и порядка. А если Майлс Кэррингтон и посещает Роберта Годвина, работника полковника Верни, то делает он это лишь для того, чтобы поручить ему (с дозволения его господина) починку сетей, либо затем, чтобы скоротать время, читая Платона, поскольку в Англии Роберт Годвин был выдающимся ученым.
— Разумеется, — также с улыбкой ответствовал Лэндлесс. — В настоящее время майор Кэррингтон и мастер Годвин весьма интересуются красивой, но праздной идеей республики, в которой будут править философы, опорой которой станут воины и где ни один грек не обратит в рабство другого грека, а только варваров из внешних земель — что очень красиво на бумаге — но они оба согласны, что будь это осуществлено, это перевернуло бы мир вверх дном.
— Вот именно, — с улыбкой согласился Кэррингтон.
— Тебе лучше идти, мой мальчик, — вставил Годвин. — Вудсон встает рано, и нельзя допустить, чтобы он заметил, что ты болтаешься без дела… Ты подумаешь над тем, что ты слышал здесь сейчас, и явишься ко мне опять, как только тебе представится такая возможность?
— Да, — медленно проговорил Лэндлесс. — Я приду, но я не стану давать вам обещаний.
Он нашел Порринджера в их лодке, где тот терпеливо ожидал его. Они отчалили и на веслах поплыли обратно в предрассветной тишине. Была высшая точка прилива, черные берега исчезли под водой, и трава вздыхала и шептала вровень с бортами лодки. Когда они наконец доплыли до более широких вод протоки, звезды уже начали бледнеть, а на востоке виднелся чуть заметный бледно-розовый свет. На земле и воде лежал серебристый туман, и в его пелене они смогли незаметно добраться до своих хижин.
Между тем двое мужчин, оставшись в хижине на болоте один на один, посмотрели друг другу в лицо.
— Вы уверены, что ему можно доверять? — спросил Кэррингтон.
— За сына его отца я готов поручиться своей жизнью.
— А что насчет этих его моральных принципов? Право же, это необычное сочетание — каторжник и моральные принципы! Вы сможете избавить его от этих колебаний?
Годвин улыбнулся, и улыбка коснулась его мудрых грустных глаз.
— От них его избавит время, — тихо сказал он. — Здешняя жизнь нова для него. Пусть же он в полной мере вкусит ее горечь. Это перевесит его… принципы и колебания. Пока у него еще нет личных обид. Подождите, когда он навлечет на себя гнев Вудсона или своего хозяина. Когда это произойдет, и он поплатится за то, что рассердил их, он будет наш. Мы подождем.
Глава VIII
НОВЫЙ СЕКРЕТАРЬ
Дивные звуки песни лились, становясь все выше и выше, наполняя полный истомы воздух и заглушая трели пересмешников. Патриция, срывая и укладывая в передник летние цветы, самозабвенно распевала, находясь мыслями далеко-далеко на театрализованном празднике в Уайтхолле, который в красках описал ей сладкоречивый придворный и ее кузен — сэр Чарльз Кэрью.
Не переставая петь, она поднялась по ступенькам террасы и вошла в широкий прохладный вестибюль. Её красота была томной, согретой солнцем — на ее щеках играл нежный румянец, большие глаза мечтательно сияли, на висках трепетали влажные золотистые завитки. Сбросив шляпу, она распустила и сняла тонкую батистовую косынку, завязанную на разгоряченной молодой шее; затем, все так же держа в руках охапку цветов, открыла щеколду на двери святая святых — комнаты полковника Верни — вошла и оказалась лицом к лицу с каторжником, Годфри Лэндлессом, который сидел за заваленным бумагами столом и что-то писал.
Она резко вздрогнула, груда цветов упала на пол, и лепестки роз и маков смялись. Лэндлесс встал из-за стола, подошел к Патриции и, опустившись на колени, поднял цветы и, не говоря ни слова, отдал их ей.
— Благодарю вас, — холодно молвила она. — Я думала, что найду здесь моего отца.
— Полковник Верни находится в соседней комнате, сударыня.
Патриция гордо, точно принцесса, прошествовала к двери, ведущей в гостиную, а Лэндлесс воротился к своей работе.
Полковник Верни, стоящий на коленях возле украшенного богатой резьбой сундука, в котором хранилась его библиотека, поднял взгляд от двух десятков книг и увидел, как его дочь выбросила из открытого окна на землю ворох ярких цветов.
— Дорогая, — спросил он, — что случилось?
— Папа, — сказала она, подойдя к нему и глядя на него с досадою на лице, — ты обещал мне, что больше не будешь брать каторжников на работу в дом.
— Верно, дорогая, обещал, — ответствовал ее отец, удобно усевшись на толстый том "Странствий" Сэмюэля Перчеса. — И я собирался сдержать свое слово, но так уж получилось. Через день после того, как ты уехала в Роузмид вместе с Бетти Кэррингтон, молодой Шоу заболел лихорадкой, и мне пришлось отправить его к матушке. Хворь у него приключилась в самый неудачный момент, ибо мои пальцы как раз в это время опять скрутила подагра, а я так хотел разочаровать Уильяма Беркли, который поспорил на тысячу фунтов табаку, что мой "Доклад о вреде, причиняемом Актами о мореплавании и торговле колонии Его Величества Виргинии" не будет готов до отплытия корабля "В добрый путь". И я велел Вудсону подыскать мне среди работников кого-нибудь, кто умел бы писать. Он привел ко мне этого малого, и честное слово, он лучше, чем молодой Шоу. Он не задает вопросов, и он очень знающий латинист. Доклад будет закончен сегодня, вот только мне надо найти подходящую цитату, чтобы завершить его. И тогда этот малый будет отправлен обратно на табачные поля, и его присутствие в доме более не будет тебе докучать. А теперь поцелуй меня, дружок, и иди, ибо я занят государственными делами.
Оставшись один, полковник Верни просмотрел свои книги и наконец нашел уместную цитату, после чего, сложив свою библиотеку обратно в резной сундук, с усилием поднялся на ноги и, перейдя в соседнюю комнату, подошел к письменному столу. Лэндлесс встал со своего места и, уступив его своему хозяину, стал ждать, покуда тот просмотрит рукопись, над которой он работал.
— Хм! — сказал полковник. — Недурно. Ты пронумеровал страницы и добавил заголовки, как я погляжу. Посмотрим, посмотрим. — Он принялся листать страницы. — "Притеснительный характер Акта" — "Серьезное недовольство" — "Он не приносит пользы никому, кроме мелких торговцев в самой Англии" — "Увеличение доходов казны Его Величества в случае его отмены" — "Торговля с Россией" — "Бедные плантаторы Его Величества просят Его Величество о милости". Очень хорошо, очень хорошо.
— Он почти готов, сэр, — заметил Лэндлесс.
— Верно. Черт меня побери, если Уильям Беркли не пожалеет о своем пари! Это хороший доклад со множеством дельных тезисов, в нем много отменной латыни, и ты переписал его красивым почерком и чисто. Жаль, — не без добродушия продолжил полковник, — что ты прожил свою жизнь столь нечестиво, что оказался в своем нынешнем положении, поскольку из тебя вышел бы отличный секретарь.
— Желаете ли вы, сэр, чтобы я закончил эту работу сейчас?
— Да, но пиши за тем маленьким столом у окна. А я сяду здесь и набросаю несколько мыслей для моего посвящения, которые ты затем сможешь развить.
Достопочтенный полковник пододвинул к столу свое большое кресло с обивкой, украшенной вышивкой, поддернул свои кружевные гофрированные манжеты и принялся за работу. Лэндлесс отошел к столу поменьше, стоящему в нише у окна, и какое-то время в тихой комнате слышался только скрип перьев, которыми хозяин и работник водили по грубой серой бумаге.
Наконец хозяин отодвинул свое кресло и, широко зевнув, потянулся.
— Слава Богу, — сказал он, говоря сам с собой, — дело сделано. Пора заняться перевязкой той болячки на плече Принца Руперта, и Хейнс, кажется, говорил, что одну из гончих боднул бык Кэррингтона. Хейнс не умеет перевязывать раны. Хейнс — неумеха. Но клянусь нечистым, Ричард Верни не только хороший государственный деятель, но и хороший ветеринар.
Оторвав свое грузное тело от кресла, он подошел к Лэндлессу и положил на стол перед ним страницу, исписанную неразборчивыми каракулями, которые тому надлежало разобрать. Затем, после еще нескольких слов похвалы его работе, тяжело ступая, вышел вон, и несколько мгновений спустя Лэндлесс услыхал, как он свистнул своим собакам, после чего красивым голосом запел застольную песню роялистов, звуки которой мало-помалу затихли в районе конюшен.
Перо Лэндлесса без устали скользило по бумаге. Он не стал возвращаться к большому столу, поскольку света было больше в оконной нише, к тому же здесь в комнату время от времени проникал ветерок. Оконная ниша была глубокой, и от остальной части комнаты ее отделяли шторы из грубой шерстяной ткани.
Дверь отворилась, и мужской голос сказал:
— Эта комната затемнена, и здесь царит восхитительная прохлада. Может, попробуем побыть здесь, кузина?
Патриция вошла в комнату, словно солнечный луч, а вслед за нею сюда неторопливым шагом прошествовал сэр Чарльз Кэрью, томный, любезный и безукоризненно одетый.
Лэндлессу, видящему их ясно, было невдомек, что за плотными шторами его самого не видно. Он так привык к спокойному высокомерию тех, кто не обращает внимания на присутствие низшего по положению, как будто тот — всего лишь мебель, что не сомневался — эти светская дама и нарядный господин отлично знают, что кроме них в комнате находится раб, которого каприз его хозяина на время поднял до секретаря. Прошло несколько минут, прежде чем он начал понимать, что, возможно, ошибся.
Глава IX
ПРЕРВАННОЕ УХАЖИВАНИЕ
Сэр Чарльз выдвинул для Патриции большое кресло, а сам уселся на скамеечку у ее ног. Взяв у нее веер, молодой человек начал с ним играть, небрежно отпуская комментарии по поводу изображения похищения Европы[50], которым тот был украшен. И вдруг, закрыв и отбросив веер в сторону, подался вперед и завладел рукой Патриции.
— Сударыня, милая кузина, божественнейшая Патриция, — воскликнул он, придав своему голосу подчеркнуто пылкий тон, — неужто вы не знаете, что я ваш раб, что я пленник ваших лука и копья[51], что я вас обожаю? Обожаю! А вы, жестокосердная богиня, не подарили вашему смиренному обожателю ни единого слова ободрения. Вы пренебрегаете его приношениями: вздохами и слезами, которые он кладет к вашим ногам, вы не желаете слушать, когда он изливает вам свои чаяния о более счастливой и полной жизни, чем та, которую он когда-либо знал. Неужто же так будет всегда? Неужто богиня не сойдет со своего трона, дабы сделать его счастливейшим из смертных, снискать его вечную благодарность и стать предметом самой его почтительной, самой горячей и самой преданной любви?
Он упал на одно колено, прижал руку Патриции к сердцу с не совсем притворным пылом. Он счел огромной удачей, что раз уж ему необходимо найти себе богатую невесту, Провидение (или то, что он, как ученик Гоббса, ставил на место Провидения), указав ему возможность приобрести немалое состояние, указало также и на Патрицию Верни. Но вчера вечером в уединении своей комнаты он вдруг сел на полотняном постельном белье с приятным удивлением на своем красивом лице, обрамленном дивным шелковым ночным колпаком, и воскликнул, обращаясь к резным головам на столбиках кровати: "Черт возьми, я же влюбился!" — и, изумленно смеясь, лёг опять. Затем, потягивая свое утреннее питье, он решил прямо сегодня обеспечить себе этот приз и посему оделся с тщанием, облачившись в наряд, особенно хорошо оттеняющий его белокурую красоту. А его камердинер слегка подчернил его нижние веки, придав ему таким образом более томный и меланхолический вид.
Патриция взирала на своего коленопреклоненного поклонника со спокойным изумлением.
— Как красиво вы говорите, кузен, — молвила она наконец. — Это не хуже, чем страница из "Артамена".
Сэр Чарльз прикусил губу.
— Это страница из моего сердца, сударыня; впрочем, нет, я показываю вам само мое сердце.
— И вы покинете всех тех прекрасных дам, которые так безумно в вас влюблены? — Клянусь, сэр, об их любви к вам вы рассказали мне сами! Дайте вспомнить, среди них фигурируют леди Мэри, леди Бетти, мистрис Уинифред, графиня *** и французская герцогиня ***. Неужто Коридон[52] оставит всех этих нимф стенать ради преследования скромной дикарки, которая его не желает?
— Клянусь Богом, сударыня, вы насмехаетесь надо мной! — вскричал баронет, встав на ноги.
— Полно, кузен, я не имела в виду ничего дурного, а всего лишь замолвила словечко за бедных дам Уайтхолла. Боюсь, вы неверный воздыхатель.
— Вы выйдете за меня замуж, сударыня? — вопросил сэр Чарльз, сложив руки на груди.
Она медленно покачала головой.
— Я не люблю вас, кузен.
— Я научу вас любить меня.
— Не думаю, что вы можете это сделать, — спокойно сказала она. — Хотя я не знаю, почему мне так кажется. Вы — весьма достойный джентльмен, солдат и придворный, остроумный, храбрый и красивый — и мой отец всем сердцем желает этого брака, — Патриция вздохнула. — Но я не люблю вас, сэр, и не выйду за вас, покуда не полюблю.
— Ах! — вскричал сэр Чарльз и снова опустился на колено. — Вы дарите мне надежду! Я научу вас любить меня. Я буду выказывать вам такую неколебимую верность, такую терпеливую преданность, такую безропотную покорность жестокому испытанию, коему вы хотите подвергнуть меня, что вы волей-неволей пожалеете меня, а жалость постепенно перерастет в любовь. Так что я не отчаиваюсь, сударыня! — Он прижал ее руку к губам и возвел очи горе.
Патриция очаровательно рассмеялась:
— Воля ваша, сэр Чарльз. А пока что давайте просто опять побудем любящими кузенами и добрыми друзьями. Поведайте мне, что пожелаете, о совершенствах леди Мэри, а Патрицию Верни оставьте в покое.
Сэр Чарльз поднялся с колен, уязвленный и пораженный своей неудачей и очень обозленный на девушку, которая отвергла его, Чарльза Кэрью, отвергла, смеясь, как будто он был одним из тех провинциальных юнцов, коих он повергал в неловкое молчание всякий раз, когда они оказывались в Верни-Мэнор. Несомненно, она заслуживала наказания, которому он мог подвергнуть ее, отбыв на следующем же корабле, который отплывет в Англию, но теперь он был полон упрямой решимости покорить эту гордячку. Если не сегодня, то завтра, если не завтра, то послезавтра, а если не послезавтра, то на следующий день. Он принадлежал к той же школе, что и Бэкингем и Рочестер, и мог посвятить завоеванию женщины всю неустанную энергию, все стратегическое искусство, волю, терпение и неустрашимость великого полководца. Он мог подводить под крепость подкопы, мог планировать то напасть из засады, то возглавить штурмовой отряд, мог один шанец захватить приступом, а для захвата другого применить хитрость. И ему лишь изредка не удавалось в конце концов одержать победу.
Жизнь в Виргинии была весьма приятна, а значит, он вполне мог позволить себе посвятить несколько месяцев этой осаде, которая — он нисколько в этом не сомневался — окончится победой. Но сейчас благоразумнее всего было отойти на позиции, которые он занимал вчера, и сделать это как можно скорей. А посему он, придав своему лицу безмятежность, и вернув своему голосу его всегдашнюю томность, с тихою грустью сказал:
— Я вижу, что вам угодно быть жестокой, сударыня. Я покоряюсь. И буду ждать того трижды счастливого дня, когда вы усвоите урок, который я попытаюсь вам дать, и, подобно мне, станете вассалом Любви.
— Когда еще это будет! — с тихим смехом молвила Патриция. — Лучше возвращайтесь к леди Мэри. Вряд ли я когда-либо смогу полюбить.
Она подняла свои белые руки, сомкнула их на затылке и поглядела на него блестящими бестревожными глазами и с улыбкой на устах. Солнечный свет, просачивающийся в щели между шторами длинными яркими полосами, золотой лентой лежал на ее плече и придавал сияние ее волосам. Издалека донесся голос полковника:
За дверью кто-то кашлянул, из предосторожности подергал дверную ручку, после чего дверь отворилась, и в комнату вошла мистрис Летиция, роскошно одетая, с новыми рядами локонов на увядшей шее и еще более яркими румянами на щеках — ибо поутру она проснулась с предчувствием, что нынче в усадьбу заедет мастер Фредерик Джонс. Сэр Чарльз встал, чтобы подвести ее к стулу, но она, взмахнув худой унизанной кольцами рукой, сделала ему знак остаться на месте.
— Благодарю вас, сэр Чарльз, но я не стану вас беспокоить. Я сейчас иду в беседку, что у дороги, ибо думаю, что тамошний свежий воздух излечит мою мигрень. Патриция, дорогая, я ищу мою "Клелию" — четвертый том. Ты его не видала?
— Нет, тетя Летиция.
— Это очень странно, — жалобно проговорила мистрис Летиция. — Я уверена, что оставила книгу в этой комнате. Все эта неряха Хлоя, которая давно заслужила порку. Вечно она прячет вещи, как сорока.
— Посмотри в оконной нише — возможно, ты оставила свою книгу там, — предложила Патриция.
Мистрис Летиция приблизилась к окну, взялась за штору и с криком отшатнулась.
— Что с вами, сударыня? — вскричал баронет.
— Там мужчина! Ужасный, ужасный малый, который только и ждет, чтобы перерезать нам глотки, когда настанет ночь, как тот кабальный невольник, который убил семью в Мартин-Брэндоне. О-о-о! — И мистрис Летиция, накинув на голову передник, повалилась на ближайший стул.
Патриция встала. Сэр Чарльз, положив руку на рукоять своей шпаги, торопливо подошел к оконной нише и был встречен Лэндлессом, вышедшим из нее.
Они посмотрели друг на друга, притом первое надменное удивление сэра Чарльза быстро переросло в гнев, когда он вспомнил, что человек, стоящий перед ним, присутствовал здесь во время его разговора с Патрицией и стал свидетелем его конфуза, видел его на коленях, наблюдал, как он был отвергнут и даже осмеян.
Он заговорил первым.
— Итак, любезный, — процедил он сквозь зубы, — что ты можешь сказать в свое оправдание?
— Я прошу у вас прощения, — ровным голосом ответствовал Лэндлесс. — Мне надо было сообщить вам, что я нахожусь в этой комнате. Но поначалу я думал, что вы знаете о моем присутствии здесь, а обнаружив, что это не так, я… мне показалось, что лучше промолчать. Я был неправ. Мне следовало подать вам какой-то знак. Я еще раз прошу у вас прощения. — Он повернулся к Патриции, которая стояла рядом со стулом, с которого она встала, надменная, прямая и полная холодного негодования. — Сударыня, — промолвил он, и голос его невольно дрогнул, — я умоляю вас о прощении.
Она прикусила коралловую губку и посмотрела на него из-под полуопущенных век. Это был жестокий взгляд, красноречиво выражающий презрение, отвращение и, быть может, страх.
— У моего отца много невоспитанных слуг, — холодно и четко промолвила она, — и они часто раздражают меня. Но я их прощаю, ибо они невежественные глупцы. Думаю, о вас этого сказать нельзя, и вы не заслуживаете подобного снисхождения. Однако, — она улыбнулась ледяной улыбкой, — я не стану жаловаться на вас моему отцу, что вас, несомненно, должно удовлетворить.
Покрасневшее лицо Лэндлесса вмиг покрыла смертельная бледность. Его глаза, уставившиеся в пол, уловили богатое мерцание ее юбок, когда она двинулась к двери. Мгновение, и она ушла, оставив двоих мужчин смотреть друг на друга.
Между ними существовала подспудная, но острая враждебность. Сэр Чарльз Кэрью, придворный вульгарного и бесстыдного двора, прикрывающего свои пороки напускной светской обходительностью, лениво развлекался, осыпая оскорблениями человека, который не мог на них ответить. Это развлечение помогало ему убивать время во время скучного плавания в Виргинию, а когда случай свел их вместе на виргинской плантации с ее тягучей однообразной жизнью, он стал особенно ценить эту забаву. Теперь возможность предаваться ей выпадала ему реже, однако он не переставал этого делать. До сих пор все удовольствие от этой потехи доставалось ему одному, но в эту минуту его терзало подозрение, что сейчас предметом насмешек может стать он сам. И, придя к этому выводу, он почувствовал, как его охватывает холодная ярость.
Лэндлесс смотрел на него холодно и дерзко. Он полагал, что принес уже достаточные извинения за проступок, который в значительной мере совершил непреднамеренно, и ему вовсе не хотелось продолжать уничижаться.
Поделиться книгой: