Помоги проекту - поделись книгой:
ВЕЛИКИЙ КРАББЕН
© Западно-Сибирское книжное издательство. 1983
ОТ СОСТАВИТЕЛЯ
Трудно припомнить такое время, когда бы не существовал интерес к научной фантастике: кажется, всегда выходили ежегодники «Фантастика», «НФ», а в последние годы — и сборники региональной фантастики. Расширилась сеть Клубов любителей фантастики, выросли свои кадры. Уральцы, например, с гордостью отмечают, что сборники «Поиск» (Свердловск, 1980; Пермь, 1981) составляются целиком из произведений местных авторов. Несколько лет назад и Западно-Сибирское книжное издательство выпустило книгу «Ошибка создателя», в которую вошли произведения В. Колупаева, Г. Прашкевича, Д. Константиновского. В Новосибирске выходили авторские сборники фантастических повестей и рассказов М. Михеева, В. Колупаева, Г. Прашкевича, сборники «Собеседник», обязательно включавшие в себя фантастические рассказы, научно-популярные статьи и очерки.
В Сибири живут фантасты, ставшие известными в шестидесятых— семидесятых годах, публикующиеся и в центральных издательствах, и за рубежом. Клуб любителей фантастики «Амальтея» (Новосибирск) имеет свой «печатный орган» — ежемесячную страницу в газете «Молодость Сибири». Часть «амальтейцев» печаталась не только в периодике, но и в сборниках «Дебют», «Собеседник» (Западно-Сибирское книжное издательство). Клубы любителей фантастики действуют в Томске, Абакане, других городах Сибири.
Словом, в нашем регионе сейчас достаточно и авторов, и любителей фантастики. Имен Михаила Михеева, Виктора Колупаева, Геннадия Прашкевича, видимо, хватило бы для того, чтобы обеспечить успех любой новой книге. За последние годы появились и новые имена, знакомые читателям по периодике и сборникам «Дебют», «Собеседник», «НФ» (изд. «Знание») — Николай Курочкин, Алан Кубатиев, Борис Штерн, Анатолий Шалин…
Не случайно в критике появился термин «сибирская волна» наряду с «московской», «ленинградской», «уральской» и другими «волнами» в научной фантастике. О «сибирской волне» писали известные критики Е. П. Брандис, Т. А. Чернышева. Фантастика Сибири разнообразна и талантлива, и ее вполне можно рассматривать как отдельное явление, Однако это не значит, что «сибирская волна», как и любая другая, представляет собой нечто изолированное, замкнутое. Как и вся советская фантастика, НФ Сибири никогда не отрывалась от большой литературы. Многие фантасты с успехом выступают и в других жанрах: Михаил Михеев пишет детективы, Геннадий Прашкевич известен как прозаик и поэт, Николай Курочкин недавно выпустил книгу реалистических повестей…
Фантастика сегодня привлекает писателей самых разных направлений. Во-первых, она позволяет вводить в повествование нетрадиционного героя: пришельцев, жителей иных планет, машин, роботов, андроидов, киберов, неведомых науке существ…
Во-вторых, фантасты выбирают нетрадиционное место действия: океан, космос, другие (вымышленные и вычисленные) миры, вся Вселенная. В-третьих, помимо привычных прошлого и настоящего, на равных правах вводится будущее время, что позволяет нам по-новому взглянуть на прошлое и глубже осмыслить день сегодняшний.
Сибиряки описывают родные места, более суровые жизненные условия, чем, скажем, у жителей Юга или столицы, по-своему оценивают характеры изображаемых людей. Писатель, живущий в городе студентов Томске или в новосибирском Академгородке, отличается своеобразным подходом к самой науке и ученым.
Есть у фантастов и свои секреты. В рассказах Виктора Колупаева, например, мы видим наших современников, а в слегка замаскированных псевдонимами фантастических городах всегда проступают черты его родного Томска. На первый взгляд, реалистично и узнаваемо все, кроме какой-нибудь детали. Смотрите: время— настоящее, место — известный город, герои — фактически мы с вами, а рассказ тем не менее фантастический! Стремясь глубже раскрыть образы персонажей, писатель пользуется фантастическим допущением. Вот перед нами женщина, наделенная способностью незримо и неслышно входить в дом, где поселилась беда, чтобы помочь чужому человеку; вот — лирический герой, говорящий от лица автора, готовый принять на себя всю тяжесть переживаний горожан, не думая о себе.
Для Колупаева важна не «сверхъестественная» способность человека сама по себе, он показывает, как меняется человек и его окружение с изменением всего лишь одной черты внутреннего или внешнего облика. Философская углубленность, стремление осмыслить важнейшие» вопросы бытия отличают все рассказы Колупаева. Он пишет о Любви, о Счастье, подбирает новые слова и ситуации.
Михаил Михеев представлен в сборнике рассказом из цикла «Милые роботы», уже знакомого читателю. Позицию писателя определяет само заглавие: роботы для Михеева — не враждебные человеку и человечеству создания, но постоянные помощники, соучастники наших будущих дел. Теплым юмором и сочувствием к герою проникнут рассказ «Школьный уборщик». Кто он, этот работник неквалифицированного труда? Какую роль играет он в обычной школе, замечает ли кто-нибудь его присутствие? Уборщика не волнуют эти вопросы. Он — часть школы, каждодневной жизни детей, без них его существование теряет всякий смысл. Конечно, описанные Михеевым роботы пока еще остаются принадлежностью фантастики. Но кто поручится, что фантастика эта не станет явью?
Повесть Геннадия Прашкевича написана строго реалистично, с большим знанием природы Дальнего Востока. Автор исподволь подводит нас к невероятному событию, переворачивающему жизнь героев. Конечно, не ради внешней экзотики появляется в повести легендарное морское животное. «А был ли Краббен?» — вправе спросить читатель. Да не столь важно! Важнее поведение людей, проявление характеров в невероятной и опасной ситуации.
Прашкевич — поэт, и это особенно заметно в его лирических описаниях океана и прибрежных мест. Он использует широчайшую палитру красок, рисуя восход солнца, игру света на поверхности воды, изменение камней, растений, животных, на которых попадает солнечный луч. Противопоставляя образы рассказчика и Серпа Иваныча (не менее легендарного, чем сам Краббен!), показывая различную реакцию двух непохожих людей на одни и те же события или природные явления, писатель достигает значительного эффекта. Юмор, окрашивающий многие страницы повести, помогает снять напряжение в самых драматических эпизодах.
По-разному решают поставленные проблемы писатели молодые. Николай Курочкин склонен к юмору, иронии, что не мешает ему говорить и о серьезных вещах. Пожалуй, наиболее впечатляет рассказ-памфлет «Оптимальный вариант». Суперкомпьютер лишен умения лгать, хитрить, изворачиваться, вести двойную игру. Машина принимает на веру предвыборные обещания американских политиков и предлагает им на практике осуществить все обещанное… Совсем иначе решены рассказы «Стихийный гений» и «Орден дальнейших успехов», герои которых заставляют вспомнить «чудаков» Василия Шукшина.
В сборнике представлены произведения самых разных жанров и тематики. Морально-этические проблемы решают персонажи Алана Кубатиева, Борис Штерн пишет о вечном конфликте между создателем и его созданием; есть в сборнике экологический рассказ Давида Константиновского, фантастический детектив Сергея Смирнова, лирическая притча Анатолия Шалина. Словом, сколько авторов, столько и вариантов фантастического. Собрав столь непохожие повести и рассказы под одной обложкой, мы надеялись показать богатство и разнообразие сибирской фантастики, ее прочную связь с родным краем и одновременно связь со всей советской литературой.
ВЕТЕР И СМЕРТЬ
ДВА ВЗГЛЯДА
На скамейке Лагерного сада сидел человек средних лет и курил сигарету. Человек чувствовал себя уютно, чему немало способствовала солнечная и теплая погода начинающегося «бабьего лета». По аллеям и дорожкам сада неспешно прогуливались люди. Да и то сказать… Куда здесь было спешить? Разве что к обрыву, который когда-то опасно срезал берег Маны, а с недавнего времени стал объектом раскопок и стесываний согласно генеральному плану городского архитектора. В скором времени обрыв должен был превратиться в плавно опускающиеся к реке террасы, облицованные гранитом.
Человека звали Петром Ивановичем, работал он старшим преподавателем кафедры аналитической химии в политехническом институте, что отстоял от Лагерного сада всего на каких-нибудь сто метров. У Петра Ивановича было «окно» между двумя занятиями. Домой идти не хотелось, да, по правде говоря, его никто и не ждал там в такое время. Вот он и сидел, рассеянно глядя в заречье, разноцветьем уходящее в какую-то беспредельность туманно-сиреневого цвета с чуть заметным золотистым оттенком.
Особые заботы не отягощали его умиротворенную сейчас душу. Предстоящее занятие не вызывало тревог. А обыденные дела, если они и были на самом деле, унеслись куда-то прочь, словно дав своему хозяину возможность полтора часа побыть наедине с природой. На уединение здесь, конечно, рассчитывать не приходилось. Но вид проходящих мимо людей не раздражал. Напротив, все казались милыми и добрыми, удивительно молодыми и интересными. Словно ласковость какая-то опускалась на людей в Лагерном саду. И бабушки с детскими колясками, в которых преспокойно спали их внуки и внучки, выглядели не старушками, а лишь чуть пожилыми женщинами, все девушки были сказочно красивыми, парни сильными и, конечно же, возвышенными душой, дети веселыми, но не шумливыми.
Хорошо-то как, подумал Петр Иванович. И правильно. Жизнь должна быть солнечной и красивой. Вернее, она должна быть всякой. Но все же хорошо, когда она вот такая счастливая.
Петр Иванович загасил сигарету и откинулся на спинку скамейки. Все, все сейчас было хорошо. А если впереди и маячили какие-то трудности и неприятности, то ведь на то он и человек, чтобы их преодолевать, бороться, не хныкать, а действовать. Золотое марево застлало глаза, и музыка гордо умирающего леса, цветов и трав переполнила его существо, на невидимых, невесомых крыльях вознесла в вышину неба. Петр Иванович сидел с закрытыми глазами. Он знал, что этих полутора часов ему теперь хватит даже на противную слякоть октября. Мысли, общие, не конкретные, но важные и необходимые, скользили в его голове. Так в нем создавалась психологическая установка на ближайшее будущее.
И вдруг словно черная тень перечеркнула спокойное течение мыслей.
Что-то случилось…
Петр Иванович открыл глаза и выпрямил спину, огляделся по сторонам. Ничего вокруг не изменилось. Так же светило полуденное солнце, все те же бабушки, что и минуту назад, катали в разноцветных колясках своих внучат, все те же девушки и парни беспечно прогуливались по дорожкам. И все же что-то изменилось.
Настроение…
Почему-то исчезла легкость в душе. И сияние золотого леса уже не казалось чудом, а лишь последним усилием умирающей природы, безнадежным и словно бы лживым.
Перемена в настроении была неожиданной и неприятной. Все предыдущее уже начало казаться пустой фантазией, самовнушением, простой припиской к действительности, которая на самом деле обыденна и примитивна. Петр Иванович пытался вернуть прежнее настроение, что ему и удалось, но лишь на секунду, не более. И тем оглушительнее показалась снова наступившая безжалостная пустота вокруг. Мимо прошла старуха, еле переставляя ноги, рывками толкая перед собой коляску, в которой надрывался в плаче ребенок. Девушка, злая и некрасивая в своей злости, кричала на парня. А тот лениво и отсутствующе теребил противную бороденку, совсем не идущую ему. Ребятишки затеяли возню, очень уж похожую на обыкновенную драку.
Мир рассыпался на глазах.
«Да что же это? — удивился Петр Иванович. — Конечно, — подумал он, — я смотрю на все не так, как другие. Я вижу не так. Но ведь это и естественно. Нет двух одинаковых взглядов на окружающее. Есть сходные, похожие, но не абсолютные же! Я населяю мир своими образами, но ведь не могу же я сделать злую девушку доброй, а с трудом бредущую старуху вполне еще приятной женщиной».
Испуг проходил. Что-то возвращалось. Что-то прежнее, светлое и радостное. И тот парень с уродливой бородкой вдруг подхватил свою девушку под мышки, что-то шепнул ей, причем, когда он говорил, бородка очень даже шла ему, и закружил девушку на месте. И с каждым оборотом улетучивалась злость девушки и делались красивее черты ее лица, уже радостного и счастливого. А глядя на них, и старушка зашагала бодрее, стала даже чуть выше ростом, ребенок в коляске перестал заливаться плачем, а ребятишки уже не дрались, а с пронзительным криком неслись к кустам. Кричали они от восторга, потому что кому-то из них пришла в голову интересная мысль о новой, наверняка никому ранее не известной игре.
Мир восставал из праха. Но Петр Иванович чувствовал, как все напряглось в его душе, — ему приходилось насильно удерживать чуть было не погибшее настроение. А мысль о необходимости усилий убивала сами усилия, напрасно растрачивала силы.
К студентам идти было еще рано. Но и сидеть уже не имело смысла. Петр Иванович нагнулся было за портфелем, с тем чтобы уйти из Лагерного сада как можно скорее и даже не глядя по сторонам. Это, конечно, явилось бы маленьким поражением. Но ведь и вся жизнь состоит из маленьких поражений и маленьких побед. Стоит ли обращать внимание на происходящее вокруг. Достаточно и того, что студенты снова не подготовятся к занятиям, и нужно будет думать, что делать, чтобы два часа не пропали даром.
— Разрешите присесть, — раздалось рядом с ним.
Петр Иванович вздрогнул и поднял голову. На скамейку, впрочем, и не дожидаясь разрешения, уже caдился молодой человек, стройный, с очень красивым лицом, одетый просто, но с какой-то неуловимой на первый взгляд претензией на изящество.
— Пожалуйста, — растерянно ответил Петр Иванович, так и не нагнувшись за портфелем, стоявшим на пыльном асфальте рядом со скамейкой.
Молодой человек просвистел что-то веселое и насмешливое.
— Сдыхает природа-мать, — внезапно сказал он с какой-то ленью в голосе, так не вязавшейся с его только что звучавшим бравурным свистом. — И ладно!
Он не обращался непосредственно к Петру Ивановичу, но тот счел необходимым возразить странному молодому человеку.
— Почему же: сдыхает? Природа увядает. И происходит это всегда с великим достоинством.
— Только дерево, умирая, благоухает, — процитировал молодой человек.
— Да, это так, — не нашелся что ответить Петр Иванович.
— Бред собачий, — уверенно произнес молодой человек.
— Отчего же бред? — спросил Петр Иванович и чуть было не вздрогнул еще раз, встретившись с глазами незнакомца.
Да незнакомца ли? Ведь и в первый раз он вздрогнул не от того, что вопрос прозвучал внезапно. Нет. Голос был знаком. Удивительно знаком. Но среди приятелей Петра Ивановича, голоса которых врезались бы ему в память, таких молодых не было. Друзья старели вместе с ним. И еще этот взгляд, гнетущий, тяжелый, подавляющий, так не идущий к элегантному виду самого незнакомца. Нет, не незнакомца… Отгадка была где-то совсем рядом. Несомненно, что и тот узнал его, или делал попытки вспомнить, где же они встречались. Причем не случайно, не мельком, а часто, запоминающе.
— Постойте-ка! — воскликнул молодой человек. — Уж не Ветругин ли ваша фамилия?
— Ветругин, — подтвердил Петр Иванович, и что-то оборвалось в его сердце. Он вспомнил. Вернее, не вспомнил, потому что он никогда не знал этого молодого человека, он знал его отца. Давно, лет двадцать назад. И радости ни от этого знакомства, ни от этой встречи не было. — А вы — Расковцев…
— Расковцев, Расковцев, — подтвердил молодой человек.
— Удивительно, — пробормотал Петр Иванович.
— Это уж точно. Удивительно, как вы похожймна своего сына. Мы с ним одно время были хорошо знакомы, учились в Университете.
— У меня нет сына, — сказал Петр Иванович.
— Как же! — воскликнул Расковцев. — Петька. Мы же с ним в одной группе учились. Вы же Ветругин? Иван… э-э… Отчество ваше не помню. Вернее, и не знал никогда.
— Петька… Петр Иванович — это я и есть, — сказал Ветругин.
— Но ведь не может же быть, чтобы и фамилия совпадала, и лицо. Согласитесь… Да ведь и вам мой фамилия знакома!
— Извините, — пробормотал Ветругин, — мне нужно идти. — Но даже не сделал попытки встать. Уйти было необходимо и в то же время никак нельзя. А в чем тут дело, он еще не понимал. Двадцать лет, вдруг дошло до него. — Двадцать лет! — пораженно воскликнул он. — Вы говорите, что учились с неким Ветругиным в Университете. Где же это было?
— Здесь, в Усть-Манске. И действительно лет двадцать назад.
— Это я двадцать лет назад учился в Университете, — твердо сказал Петр Иванович.
— Вы?! — расхохотался молодой человек. — Вы… вы двадцать лет назад учились в Университете?! — Он задыхался от смеха. — Но ведь на очное отделение принимают до тридцати пяти, а вам двадцать лет назад было уже, наверное за сорок. Вы что-то путаете, папаша!
Сердце у Петра Ивановича сдавило безжалостно и больно. Уйти, скорее уйти. Но мысль, зарождавшаяся, еще не оформившаяся даже в догадку, удержала его.
— Мне тогда было двадцать, — просто сказал он.
— Двадцать?! — удивился молодой человек. — Двадцать… Что же это получается? Выходит, что это я с тобой учился!
— Евгений, — не то спросил, не то сказал утвердительно Петр Иванович.
— Петька! — вскричал молодой человек. — Петька! Ну ты сдал, сдал… Куришь, пьешь, прожигаешь жизнь! Спортом не занимаешься!
— Женька, — Тихо сказал Ветругин. — А мне показалось, что ты — это твой сын.
— Сын, сын, есть и сын, — подтвердил Расковцев. — Пьет, негодяй. На себя не похож. Восемнадцать лет, а уже развалина.
— Отчего же так? — искренне огорчился Петр Иванович.
— Я, видишь ли, тому причиной. Бред собачий! Во взглядах на окружающий нас дерьмовый мир мы расходимся. Поэтому, живя со мной в одной квартире, он не пить не может. А пусть уходит!
— Как же это так? В восемнадцать лет…
— И ушел ведь уже, негодяй. На глаза не показывается. Пить, говорят, бросил. Передавали мне его высшую мечту: никогда не встречаться с отцом. Вот ведь воспитала школа! Семья, скажешь, куда смотрела? А туда и смотрела! Ленка-то… Помнишь Ленку?
— Нет, — едва слышно ответил Петр Иванович.
— Ну да она появлялась у нас в общежитии… Не помнишь, что ли? Склероз? С биолого-почвенного. Хохотунья была…
— Хохотунью помню…
— Женились мы. Через пять лет умерла. И никакой болезни не нашли. Медицина! Сам не будешь здоров, врачи не вылечат!
Петр Иванович пристально взглянул на Расковцева. Да… Женьке врачи не нужны. Это уж точно. Молод и вызывающе здоров. Расковцев перехватил взгляд. Что-то на мгновение смешалось в нем, какой-то импульс неуверенности выдали его глаза. Но он тотчас же овладел собой и долго не отводил своего тяжелого взгляда. Петру Ивановичу стало страшно. И уже чувствовал он, как сникает, надламывается, стареет, словно время понеслось вскачь.
— Ты чего, Петька, — не выдержал Расковцев. — Ты это… Врачи не вылечат, если сам не будешь здоров.
Петр Иванович молчал.
— Странный у тебя взгляд, — все же смешался Расковцев, — словно любишь ты меня всей душой, словно силу мне какую отдаешь. Да ведь только мне ничего от тебя не надо. Я и без тебя силен. Я, если хочешь знать, и не болею даже никогда. Я себя держу в норме. Да что с тобой, Петька?
— Значит, умерла Елена? — только и спросил Ветругин.
— Умерла… Ну и что? Все умрем. Что из-за этого страдать-то? Ты вот помнишь нашу группу? Степаненко, например, помнишь? Мы с ним в Марграде на одной площадке жили. Вселился в квартиру, был человек как человек. И за год его скрутило. Я к нему уж и почаще заходил. В шахматы, поговорить… Поддержать хотел. Не помогло.
— Не помогло, значит? — переспросил Петр Иванович. Он уже не смотрел в глаза Расковцеву, глядел мимо его лица, так, рассеянно, ни на чем сознательно не останавливаясь, но видел многое. Все тот же гордо увядающий лес, незнакомых, но очень симпатичных ему людей, свет в их настроении, легкость движений, понятное дружелюбие. Или не видел, а чувствовал? И даже не чувствовал, а хотел, чтобы так и было в этот чудесный и чуть было не испорченный осенний день. Но он чувствовал и другое. Стон деревьев за спиной, раздраженный разговор, слов которого невозможно было разобрать, крик заходящегося в плаче ребенка. И туда, за его спину, смотрел Расковцев.
— Не помогло, — донеслось до Петра Ивановича. — Слизняки, моралисты! Жизнь в силе, а они ее хотят лаской взять. Разговоры, дебаты, дискуссии, любовь, дружба до гроба, каждый человек — Человек. — Расковцев сделал на последнем слове ударение. — Чушь все это! Идет вот пара. А что у них на уме? A-а… То-то. На уме-то у людей грязь, дрянь, вонь, дерьмецо! Они думают, что я не вижу. Да я любого насквозь. Я все дерьмецо-то его чувствую. Яви он его миру, на него как на прокаженного смотреть будут. А так он идет, и в морду ему не смей!.. Да что в морду? Морду-то он оботрет, умоет. Снова чистым станет. А вот в душу ему, в душу! Душу-то не ототрешь! Не-ет, не ототрешь…
Петр Иванович посмотрел Расковцеву в глаза. И не хотелось этого делать и было зачем-то нужно. Расковцев вильнул было взглядом, но выдержал, рассмеялся даже, сказал:
— Да нет, Петька, ты не думай ничего такого. Я в души людям не плюю. Я на них просто… Живут и пусть живут. Мне-то что? Они меня не спрашивали, так что и мне дела нет до них. Ну уж ты-то, по глазам видно, людей, человечков то есть, любишь. Любишь, любишь! Не отказывайся. Ты на этом уже и религию себе построил и богу-тр Своему молишься. А если кто шарахнет тебя, так у тебя и объяснение, оправдание готово. Потому как человек человеку брат и все такое прочее…
— Закрой, Женя, глаза, — попросил Петр Иванович.
— Что закрыть?
— Глаза, говорю, закрой.
— Ишь ты! Я закрой, а ты мне по морде и след твой простыл.
— Ты, Женя, руки мне свяжи… Для страховки…
— Хе-хе… Нет, Петька, ты не ударишь. Не ударишь, не ударишь! Ты сам себя ударить позволишь, а уж другого ни за какие коврижки.
— Закрой, — попросил еще раз Петр Иванович.
Поделиться книгой: