Помоги проекту - поделись книгой:
Декабрь, до 25, 1927, Сорренто.
В уставе общества «Техмасс» мне кажутся особенно значительными пункты, дающие перечисление будущих работ нового общества… Из устава видно, что об-во «Техмасс» будет вести редакционную и издательскую работу, связанную с выпуском и распространением популярных специальных книг, листовок, брошюр и журналов.
Было бы очень хорошо, если бы нашлись такие умеющие популяризаторы технических знаний, как, например, агрономы — сотрудники журнальчика «Сам себе агроном» и сотрудники другого — «Учись сам».
Мне кажется, что на первых же шагах следовало бы написать и издать несколько популярных «руководств», например: «Окраска домотканных материй», «Образцовая сукновальня», «Как надо снимать кожу с лошадей и коров» и т. д., издать вообще такие книжки, которые сразу показали бы крестьянину, насколько всестороння и серьезна забота о нем. Я указал на окраску материи, на кожу, потому что слышал и читал жалобы: кожу в деревнях снимают неумело, что понижает ее ценность, домашние ткани стали красить красками, которые уменьшают носкость. Сукновалы работают в ужаснейших условиях. Пемза, которой «чистят» валяный сапог, страшно пылит, валяльщики вдыхают эту пыль вместе с мелко растертым волосом, — пемзу давно бы пора заменить чем-то.
Думается, что, подходя так, прямо в лоб различным древним уродствам, жестоко отягощающим труд человека, «Техмасс» быстро завоюет внимание и доверие деревни.
Чрезвычайно важен пункт устава, гласящий, что «Техмасс» организует различные технико-образовательные экскурсии на заводы, фабрики, крупные инженерные сооружения, образцовые совхозы и т. д. в СССР и за границей. Экскурсии крестьян на фабрики, познакомив их с трудом рабочих, должны будут хорошо повлиять на людей, которые, не имея представления, что и как делается
Вы мне извините эти, вероятно, поверхностные суждения, но
Благодарю Вас за предложение войти в члены общества.
А. А. БЕЛОЗЕРОВУ
29 декабря 1927, Сорренто.
Дорогой Александр Андреевич —
если сравнить Ваши стихи со стихами таких поэтов-рабочих, каковы: Казин, Жаров и другие представители пролетарской поэзии, — сравнение будет не в Вашу пользу. Технически стихи Ваши слабы, язык их не богат и недостаточно обработан, ритмы — однообразны. Музыкальность стиха — сомнительна. Все это — недостатки, которых уже не встретить у молодых стихотворцев, они — как, напр., Кирсанов, Приблудный и т. д. — сразу начинают писать — технически — почти безукоризненно. И для того, чтоб встать рядом с ними, Вам тоже следует усердно заняться техникой стиха; всякое мастерство нужно хорошо знать, если хочешь хорошо работать.
Я вот пишу 35 лет, а посмотришь, как стал писать прозу поэт Н. Тихонов, и подумаешь «Отстал, брат!» Это говорится не для утешения Вашего, это — факт; уже многие из молодежи, начавшей печататься 10, 7, 5, 3 года тому назад, пишут не хуже меня. Как всякое дело, литература требует непрерывного совершенствования.
Утешить Вас должно то обстоятельство, что вот три Ваши книжки распроданы, а это значит, что у Вас есть свой читатель, для которого Ваши стихи — хороши.
Но из уважения к этому читателю Вы должны все-таки делать их лучше «Учиться — никогда не поздно» — это сказано очень правильно. И мой дружеский совет Вам — учитесь.
Читайте возможно больше поэтов, для того чтоб хорошо, тонко слышать музыку стиха, только для этого. Писать Вам, разумеется, есть о чем.
Желаю всего доброго.
29 XII 27 г.
Sorrento.
С. Н. СЕРГЕЕВУ-ЦЕНСКОМУ
30 декабря 1927, Сорренто.
Дорогой Сергей Николаевич —
о Ваших книгах сейчас же пишу в Главлит; почти уверен, что тут какое-то недоразумение, а м. б., и признак начала борьбы с «частником» за хорошую книгу.
«Жестокость» я получил и своевременно благодарил Вас за подарок. С этим письмом посылаю Вам мою книжку.
Да, писем из России я получаю не мало; конечно, много пустяков пишут, а в общем это меня не отягощает, потому что большинство корреспондентов «простой» народ — рабкоры, селькоры, «начинающие писатели» из этой среды, и мне кажется, что пишут они «от души», трогательно, даже и тогда, когда поругивают меня за «оптимизм». Недавно получил даже такое письмишко — «Я — профессиональный вор, ношу, и давно уже, весьма известное имя среди сыщиков трех стран». Далее он спрашивает: почему я не пишу о ворах, и весьма пренебрежительно критикует повесть Леонова. Вообще — корреспонденция интересная, и будущий мой биограф должен будет сказать мне спасибо за нее.
«Ураган чествований» крайне смущает меня. Написал «юбилейному комитету», чтоб он этот шум прекратил, если хочет, чтоб я в мае приехал.
Еду я с намерением побывать в знакомых местах и хочу, чтоб мне не мешали видеть то, что я должен видеть. Если же признано необходимым «чествовать», то пускай отложат эту забаву на сентябрь, — к тому времени я, наверное, слягу от усталости и «клеймата». У Вас, разумеется, буду. Наверное, поспорим, хотя я до сего — не «охоч».
Да, помер Сологуб, прекрасный поэт; его «Пламенный круг» — книга удивительная, и — надолго. Как человек, он был антипатичен мне, — несносный, заносчивый самолюбец и обидчив, как старая дева. Особенно возмущало меня в нем то, что он — на словах, в книгах — прикидывался сладострастником, даже садистом, демонической натурой, а жил, как благоразумнейший учитель рисования, обожал мармелад и, когда кушал его, сидя на диване, так, знаете, эдак подпрыгивал от наслаждения.
Вот и у нас было землетрясение, — Рим потрясся, но — не очень; маленькие города в окрестностях его пострадали сильнее. Это не удивило италийцев, а вот в начале двадцатых чисел на горах, круг неаполитанского залива, на Везувии, трое суток лежал, не тая, снег, — это была сенсация! В Неаполе восемь ниже нуля, замерзали старики и старухи.
«Самгина» начну печатать с января в «Нов[ом] мире», кажется, растянул я его верст на шестнадцать. Нет, я не для больших книг. Плохой архитектор.
Расхожусь я с Вами в отношении к человеку. Для меня он не «жалок», нет. Знаю, что непрочен человек на земле, и многое, должно быть, навсегда скрыто от него, многое такое, что он должен бы знать о себе, о мире, и «дана ему в плоть мучительная язва, особенно мучительная в старости», как признался Л. Толстой, да — разве он один? Все это — так, все верно и, если хотите, глубоко оскорбительно все. Но, м. б., именно поэтому у меня — тоже человечка — к нему — Человеку — непоколебимое чувство дружелюбия. Нравится он мне и «во гресех его смрадных и егда, любве ради, душе своея служа, отметает, яко сор и пыль, близкия своя и соблазны мира сего». Такое он милое, неуклюжее, озорное и — Вы это хорошо чувствуете — печальное дитя, даже в радостях своих. Особенно восхищает меня дерзость его, не та, которая научила его птицей летать и прочее в этом духе делать, а дерзость поисков его неутомимых. «И бесплодных». А — пусть бесплодных. «Не для рая живем, а — мечтою о рае», — сказал мне, юноше, старик-сектант, суровый человечище, холодно и даже преступно ненавидевший меня. Это он хорошо сказал. Мечтателей, чудаков, «беспризорных» одиночек — особенно люблю.
Горестные Ваши слова о «жалком» человеке я могу принять лишь как слова. Это не значит, что я склонен отрицать искренность их. Увы, моралисты! В каждый данный момент человек искренен и равен сам себе. Притворяется? Ну, как же, конечно! Но ведь это для того, чтоб уравнять себя с чем-то выше его. И часто наблюдал, что, притворяясь, он приотворяется в мир. Это — не игра слов, нет. Это иной раз игра с самим собой и — нередко — роковая игра.
Большая тема — «человек», С. Н., превосходный художник, отлично знающий важность, сложность и глубокую прелесть этой темы.
Будьте здоровы и — до свиданья!
30. XII.27.
Sorrento.
Л. М. ЛЕОНОВУ
31 декабря 1927, Сорренто.
Дорогой мой Леонид Максимович, что это Вы себя ругаете за то, что не писали мне? Не писалось, — не было времени, охоты, явилось свободное время или охота — написали. И — все в порядке.
На Ваше первое письмо я ответил в адрес Сабашниковых, ибо настоящий Ваш — забыл. Да и сейчас не уверен, что это письмо дойдет до Вас, проклятый у Вас почерк! Девичье поле, а дальше не то — 8а, не то — Да.
Что я хворал — верно. Простудился, и — воспаление правого легкого. Было очень скверно, задыхался. Уже — черти приходили, трое. Обыкновенные. Спрашивают: «Ну, что — готов?» — «Нет, — говорю, — у меня роман не кончен». — «Ну, — говорят, — ладно, нам не к спеху, а от романа— тошно не будет, мы — не читаем». — «Неграмотные?» — «Нет, грамотные, рецензии пишем, а читать — времени не хватает, да и к чему оно — читать, ежели сами пишем?» Постояли и мирно ушли, один — банку с лекарством захватил нечаянно, другой — туфлю унес. А я после этого выздоравливать начал и выздоровел, и вот — Зощенко подражаю.
Скучно мне, Л. М., погода — как в Бергене, ежедневно дождь, на горах — снег, в Риме — землетрясение, а по дороге в Рим — профессор Старков помер, хороший знакомый, интересный человек. В вагоне помер, паралич сердца. Осталась беспомощная жена, двое ребят, без гроша.
Кроме того — юбилей. Доживете до этого — узнаете, каково. Будете целые дни писать благодарственные письма: «сердечно тронут, глубоко потрясен и расстроен». И — телеграммы. И за каждую — 5 лир. Против юбилея только одно средство — кругосветное путешествие. В тюрьму сесть? Вытащат. А почествуют, снова посадят. Грустно и одиноко будет.
Очень рад, что Вы так много работали и над небольшими вещами. «Вор», наверное, утомил Вас. Пожалуйста, когда напечатаете новые вещи — пришлите мне оттиски, — ладно? Буду благодарен. А — деревяшка?
На-днях прочитал книгу Леонида Борисова «Ход конем». Талантливо, интересная тема. И еще понравилась некая Нина Смирнова, очень своеобразная фигура, со своим языком, своею темой, — к сожалению, она ее повторяет почти во всех рассказах.
Когда пройдет «Унтиловск», вероятно, актеры снимутся в костюмах и гриме, не пришлете ли мне? Всех «героев» я хорошо помню, интересно бы взглянуть, как их изобразили артисты.
Ну — примите мой сердечный привет и пожелания всяческих удач, радостей.
Супруге — почтительно кланяюсь.
31. XII.27.
Sorrento.
Спасибо за обещание прислать «Вора». Хорошая книга.
1928
Б. Н. ПОЛЕВОМУ
10 января 1928, Сорренто.
Товарищу Б. Полевому.
Товарищ Ярцев находит, что язык Ваших очерков «сочен, меток, богат образами». Давайте разберем, так ли это.
Прежде всего — откинем язык диалогов, — его сочность и меткость принадлежит не Вам, Вы его почерпнули из «блатной музы́ки». Вам принадлежит язык описаний. «Ночлежка — каменный череп», пишете Вы. Это — плохой образ, потому что неясный. Говоря — «череп», нельзя отказаться от представления о форме шара, хотя и несовершенной. А Вы, говоря «ночлежка — череп», говорите о части черепа, черепной крышке, о своде, причем заставляете меня, читателя, видеть ее не снаружи, а изнутри. Понятно? Затем: необходимо избегать соединений конечного слога одного слова с начальным другого, когда эти слога, сливаясь, образуют третье: ка-ка.
«Лампочки точно желтые глаза собаки», — этот образ повторяется у Вас дважды на 13-й и 16-й стр. «Тускло цедят желтый грязный воздух». Цедят всегда
Вы часто искажаете слова: «швыбздик» — правильно будет: «шибздик». Не «ско
Все это — не пустяки, не мелочи, а — техника. Так же как токарь по дереву или металлу, литератор должен хорошо знать свой материал — язык, слово, иначе он будет не в силах «изобразить» свой опыт, свои чувства, мысли, не сумеет создать картин, характеров и т. п. Вы, молодежь, должны учиться владеть техникой литературной работы так же мастерски, как владели ею наши классики. Вам надобно знать все, что знали они, и — знать лучше их. История призвала вас к созданию новой жизни, значит, вы должны и литературу тоже обновить. Вам не надо торопиться хвалить друг друга за малые успехи, на вас возложена обязанность стремиться к успехам большим. На вас, на вашу работу с надеждой смотрит трудовой народ всего мира, из вашей среды должны выйти его поэты, ученые, вожди. Вы должны учиться, не щадя себя, учиться всему, что есть лучшего в мире, всякой технике и, конечно, технике словесного творчества. Этому научиться не так трудно, потому что у вас есть великолепные образцы: Гоголь, Лев Толстой, Лесков, Чехов, Пришвин и немало других отличнейших знатоков русского языка, строя русской речи. Поймите меня: я говорю не о подражании, а только о необходимости для вас обогатиться словами, изучить дух языка, строй речи. Идеологической заразы, отравления духом враждебного вам класса бояться не следует, — всякий страх возникает из непонимания, да и уже проходит то время, когда рабочие люди чего-то боялись.
Затем, возвращаясь к т. Полевому, я должен сказать, что он, несмотря на его промахи технические, человек — по натуре его — даровитый, это — ясно. Но — учиться надо, товарищ, учиться!
10.I.28.
Сорренто.
Биографию фабрики, пожалуй, Полевому рано писать, очень трудная тема.
Н. В. ЧЕРТОВОЙ
11 января 1928, Сорренто.
Н. Чертовой.
Вы, сердитая женщина, написали очень хорошее письмо; хорош у Вас молодой задор, хороша прямота ума, сердца. (За два последние качества товарищ Жизнь обязательно и жестоко вздует Вас.) Всего лучше — Ваша уверенность в том, что должны придти гениальные женщины. Я тоже с юности верю в это — должны придти, придут. Читали Вы мою «сказку» — «Мать»? Это — в «Итальянских сказках». В этой поэме я выразил «романтически», и как умел, мой взгляд на женщину. Не понимайте мой титул «мать» чисто физиологически, а — аллегорически: мать мира, мать всех великих и малых творцов «новой природы», новой жизни. Мне кажется, что женщина должна отправляться к свободе от этой точки, от сознания мировой своей роли. Koe-что «от меня» говорит Макаров в книге «Жизнь Самгина», стр. 339—41, т. 1-й. И, прочитав эти несколько страниц, напишите, что Вы подумаете о них?
Гладкова Вы обругали несправедливо. В «Цементе» нет никаких признаков «клеветы на коммунистов». Книга — невысокого художественного значения, но агитационно — очень ценная; рабочий класс понял это, «Цемент» выдержал уже 9 изданий, т. е. разошлось свыше 100 тысяч экземпляров.
Сейфуллину — перехвалили, тут Вы правы. Караваева — талантливее ее. Инбер хорошо пишет детей и стихи для детей, а это — нужно. Обратите внимание на Нину Смирнову, недавно выпустила книгу «Земной закон».
Ольга Форш? Тут я снова не согласен с Вашей оценкой. Форш — «настоящая» женщина, женщина «на свой страх», широко образованна, очень даровита, может написать крупные вещи. Вы — не горячитесь, не спешите с оценками. И не забывайте, что «бабы»
Теперь — Вы. Рассказ написан бойко, но он был бы лучше, если б Вы написали его проще, суровее и не в форме писем к «Поперу», — кстати, неудачное имя, произведено как будто от глагола «попереть» и — напоминает Проппера, издателя противнейшей «Биржевки».
Не упоминайте слова «выглядеть», это слово сделано плохо и не по-русски. Следите, чтоб конечный слог слова не сливался с начальным другого, образуя ненужное третье, напр., «как ка-мень», «бре
Всего доброго!
Поделиться книгой: