Грязная история

Водитель дремал, когда Турецкий открыл дверцу машины.

— О, а я тут соснул немного… — почесал мятую физиономию хозяин машины и тронулся с места. На обратном пути он помалкивал. Наверное, решил, что и так долго развлекал клиента. Турецкий был этому только рад. Он уже обдумывал дальнейший план действий.

Возле вокзала Турецкий направился к серой застекленной кабинке с красной вывеской «Справочное бюро». Минут через десять уже держал в руках справку с адресом Константина Мартынова. Никуда тот не девался, как предполагал тренер Лагутин, а так и продолжал проживать в городе Новороссийске.

Турецкий взял такси, решив про себя, что щедрый аванс Гущиной позволяет сильно сэкономить время. Новороссийск город немаленький, а Мартынов, с которым он собирался встретиться, жил в районе новостроек, почти на окраине города. На автобусе туда трюхать и трюхать.

Турецкий приехал очень удачно. Константин Мартынов уже вернулся с работы и сидел на балконе, читал газету. Жена открыла гостю дверь, проводила на балкон и побежала на кухню готовить ужин, похоже, что-то восточное. Аромат неведомых приправ витал в воздухе и очень отвлекал Турецкого.

Константин Григорьевич — крепкий мужчина с небольшим брюшком, по виду ровесник Гущиной, но абсолютно седой. Зато его молодые голубые глаза навыкате неотрывно смотрели на Турецкого. Он слушал, свесив голову набок, будто страдал радикулитом шеи. По-видимому, так и было. Потому что, когда выслушал и стал отвечать на вопросы, — послушно, как ученик-ботаник, — голова у него осталась в том же положении. Турецкому было как-то неловко заглядывать в его глаза, и он старался смотреть в дальние дали, вид на которые открывался с десятого этажа.

— Аня была отличным стрелком, — тем временем рассказывал Мартынов, искоса поглядывая на Турецкого. Так ему было удобнее. — Обычно она все по заграницам ездила. На международные соревнования. Ее хорошо знали в Европе, как же — лучший стрелок.

Мартынов сказал это без всякой зависти, просто констатировал факт.

— А в тот раз ее пригласили на региональные соревнования, чтобы… ну… поднять планку, что ли. Чтобы обычным региональным соревнованиям придать такой международный класс.

— А вы-то сами как считаете, могла ли Гущина промахнуться и поразить человека из оцепления?

— Нет, конечно, — уверенно ответил Мартынов и опять искоса посмотрел на Турецкого. — Вы бы к Лагутину съездили, он ее тренер, все вам расскажет. Он за нее в такую борьбу вступил, куда только не писал! К журналистам обращался, чтобы статью в ее защиту написали. Один сначала ухватился за эту идею, ну как же — жареным пахнет! А потом почему-то спустил это дело на тормозах. Думаю, купили его или пригрозили.

— Я у Лагутина был. Сегодня. Он тоже мне рассказал, что Гущина не виновата. Но ведь кто-то же промахнулся?

Мартынов со вздохом ответил:

— Кто-то… — Помолчал, посмотрел в дали дальние вместе с Турецким. — Красивый у нас город … — проронил неожиданно. Еще помолчал. — Только несправедливости много…

На кухне завершающим аккордом что-то загремело, и голос жены Мартынова звонко позвал:

— К столу, пожалуйста. Ужин готов.

Турецкий вошел в комнату вслед за Мартыновым и замер от удивления. Небольшой обеденный стол был не заставлен, а именно украшен тарелками со всякой снедью. Роскошный натюрморт дополняли букеты зелени. Алые помидоры и темно-зеленые огурцы конкурировали совершенными формами. Но больше всего его восхитил аромат еды.

— У нас все по-домашнему, — радушно предложила поудобнее садиться хозяйка — Каринэ Ашотовна.

Турецкий попросил объяснить, чем его сейчас будут потчевать.

— Это бозбаш, — указала на тарелки с супом хозяйка, где в красном густом бульоне плавали куски баранины, источая чудный аромат. — А это мантапур, — показала она на большую глубокую миску с мантами.

— Скромный ужин, — усмехнулся Турецкий.

— Костик не успевает днем обедать, на работе не до того, так что у нас обед обычно переносится на ужин, — объяснила Каринэ Ашотовна.

Приступили к трапезе, и Турецкий ел с таким аппетитом, что хозяева одобрительно улыбались, глядя на него. Пили домашнее вино, и Турецкий даже захмелел, потому что оно было настолько вкусным, что трудно оторваться.

— Хорошо, что нам с вами, Константин Георгиевич, сейчас не нужно стрелять по бегущей мишени… — пошутил Турецкий.

У Мартынова почему-то сразу изменилось выражение лица, какая-то тень пробежала по нему, и это не укрылось от Турецкого.

После сытного ужина они опять вышли на балкон. Вечерело, огромный алый диск солнца прямо на глазах уходил за горизонт, и дома казались игрушечными на фоне алеющего неба.

Звонкие детские голоса доносились со двора, ребятня увлеченно во что-то играла, слышались шлепки ладоней по мячу.

— Я закурю? — попросил Турецкий.

— Вот вы сказали, что нам сейчас не нужно стрелять по мишени… — заговорил Мартынов.

— Да, сказал… — затянулся Турецкий, не понимая, к чему клонит Мартынов.

— Говорила ли вам Аня, что тогда на соревнованиях рядом с ней стоял Денис Белобров?

— Да, она упоминала его имя.

— А Лагутин ничего о нем не говорил?

— Сказал, что тоже был сильным стрелком.

— И больше ничего?

— Нет… — все больше удивлялся расспросам Мартынова Турецкий.

— Естественно, кто ж теперь признает, что допускал к соревнованиям человека под хмельком…

— Значит, это правда. А я, честно говоря, не очень поверил дяде Мише.

— Какому дяде Мише?

— Да сторожу стрельбища. Я как раз оттуда. Он мне устроил ознакомительную экскурсию, а заодно обмолвился, что один из стрелков рядом с Гущиной был подшофе. Фамилию, правда, не назвал. То ли действительно не помнит, то ли у него иные соображения. Но как же начальствующий состав допустил к стрельбе человека в состоянии опьянения?

— Да вот так и допустили. И не в первый раз. Потому что Белобров давал хорошие результаты. Невзирая на то что позволял себе перед соревнованиями выпить.

— А разве это возможно? Я думал, в спорте это недопустимо. Тем более винтовка в руках у пьяного человека — это не теннисная ракетка.

— Пьяным его трудно было назвать. Слегка в подпитии скорее… Вы знаете, Белобров тоже был чемпионом страны, самый сильный стрелок среди мужчин. И призы Европы брал. Зазнался… У него и так характер сложный — он очень жесткий, неуступчивый. Но это хорошо в спорте, а не в общении с людьми. Друзей фактически не было. Из-за его грубости и даже хамства. И когда он дважды подряд получил звание чемпиона страны, решил, что ему все позволено. Начал попивать. На это начальство сквозь пальцы смотрело, поскольку на результатах пока его слабость к алкоголю не сказывалась. Иногда журили слегка, но ставку на него делали. Он перед соревнованиями пил самую малость. Я как-то заметил, не выдержал, сказал ему: «Что ты делаешь? Если приз не возьмешь, это дело десятое. Но ведь у тебя оружие в руках!» А он усмехнулся так высокомерно и мне в ответ: «Разве я пью? Это для куража». Я сказал тогда Лагутину, а он мне: «Это случайно. Я с ним поговорю». И больше я не видел, чтобы перед соревнованием Денис пил. Но это же не означает, что он по дороге не мог перехватить рюмашку. И по виду его никогда не скажешь. К тому же приспособился — укропом заедал. От него всегда укропом несло. На это тем более никто внимания не обращал. Ну, любит человек зелень, ест пучками… Пускай, на здоровье. А в тот раз, видимо, он уже хряпнул на стрельбище, не успел заесть укропом или не думал, что он ему понадобится. А может, по дороге выпил, а на стрельбище уже добавил. Я рядом стоял, когда мы готовились к стрельбе. Что-то спросил у него, он ко мне повернулся, ответил, и я почувствовал запах спирта. Наверное, он это понял, потому что усмехнулся и говорит: «Не дергайся, я не промахнусь. У меня задача — очки набрать». И все. Тут была дана команда стрелять, мы почти отстрелялись, а тут человек из оцепления рухнул. Ну, вся каша и заварилась. Гущина, вам, наверное, рассказывала… Да и Лагутин.

— Лагутин мне ничего не говорил о том, что Белобров пил, тем более перед соревнованиями.

— Естественно, он же был тренером и Дениса. Это же бросало тень и на него как на тренера.

— Да что вы! Он был тренером Дениса Белоброва? Вот это новость!

— Во всей этой истории столько недомолвок и неясностей… Я понимаю, если бы дело касалось только спортивных достижений или денежных призов. Но когда из-за трагической ошибки и низости одного спортсмена другой расплачивается годами тюрьмы! Не говоря уже о том, что погиб человек…

— Почему же Лагутин не рассказал на суде, что Белобров был пьян? Возможно, именно его пуля угодила в человека!

— Я же говорил, не хотел, чтобы его обвиняли в попустительстве. Начальству что важно? Результаты. Любой ценой. А Белобров был очень результативным стрелком. Конечно, не один Лагутин знал, что Белобров прикладывается к рюмке. Я думаю, все начальство было в курсе. Если я видел его под хмельком, где у других были глаза?

— Но это же черт знает что такое! — возмутился Турецкий.

— Согласен с вами. Но в спорте, как в жизни — рядом с героизмом иногда стоит подлость. Дело только в приоритетах. Кстати, ведь Лагутин защищал Анну как мог. Он сделал все, что от него зависело. Кроме одного: не сказал правду о Белоброве. Хотя прямых доказательств того, что ошибку совершил Белобров, не было. Говорили, что именно пуля Гущиной была извлечена из тела убитого. Но мне что-то не верится. Вот засело в голове, что Белобров промахнулся, — и ничего не могу с собой поделать. Кстати, а как Анна? Чем она занимается?

— Сейчас у нее все хорошо. Я с ней виделся вчера.

— Что вы говорите? Я ее не видел с тех пор ни разу. Даже не слышал о ней. Говорили, что она уехала куда-то, не захотела возвращаться в Новороссийск.

— Действительно, сюда она уже не вернулась. Начала новую жизнь, спорт остался в прошлом. А ко мне обратилась, чтобы я разобрался в том деле. Ведь эта история с ее якобы ошибкой вдруг всплыла спустя десять лет. Хочу понять, что же произошло на самом деле.

— Я рад, что сейчас у нее все хорошо, — с явным облегчением сказал Мартынов. — Знаете, я ведь тоже чувствую свою вину. Что не сказал тогда тренеру — Белоброва нельзя выпускать в таком состоянии на стрельбище.

— И вас бы послушали? Вы же сами говорите, что начальство было в курсе.

— Ну да… Только все равно чувство вины не уходит…

— Постараюсь и вам помочь, — усмехнулся Турецкий. — Если будет найден настоящий виновник, может, вам станет легче.

Они простились, и радушная Каринэ Ашотовна пригласила заходить еще. Турецкий подумал, что была бы возможность, он стал бы у нее столоваться. Уж очень вкусно она готовила.

6

Галю бил озноб, и она обняла себя руками, чтобы хоть немного согреться. В подъезде под лестницей было прохладно, легкий топик открывал и грудь, и плечи, и спину, кожа была холодной и почему-то влажной. Это от страха, подумала Галя. Что же делать? Куда бежать? Она вспомнила сестру Нину, и слезы хлынули из глаз. Нет теперь Нины. Нет единственной родной души. Одна теперь Галя в этом чужом городе, к которому так и не привыкла за два года. Почему она не вернулась домой, когда не поступила в институт? Почему дала Нине уговорить себя остаться, поверила, что в Новороссийске жизнь у них будет распрекрасная? Ведь понимала тогда, что деньги даром не достаются. За все приходится расплачиваться. Но польстилась на легкие деньги — ведь действительно не слишком обременительно было зарабатывать их в объятиях мужчин. О моральной стороне своей работы Галя не задумывалась. Какая разница, один мужчина или пять подряд. Ее хватало на всех. И деньги получала неплохие, даже за вычетом того, что львиную долю отнимал Валерчик. Но он обеспечивал и жильем, и клиентов поставлял, и от ментов отмазывал. Правда, паспорт забрал, но она первое время никуда и не собиралась. Ей нравилось внимание мужчин, особенно иностранных моряков. Они были особенно щедры и на ласки, и на деньги. Некоторых она даже вспоминала, скучала без них. Бывало, они возвращались из плавания и приходили именно к ней. Тогда ее распирала гордость — вот она какая необыкновенная, даже в плавании о ней помнят. Были и на берегу постоянные клиенты, один и вовсе к ней привязался, как репей, даже ревновал ее. Пришлось объяснить, что она ничья, своя собственная. Кому хочет, тому дает. Лишь бы платили. А если бы только попробовали не заплатить, так Валерчик на что? Он хоть и трусоват, но за своих стоял твердо. В глубине души Галя понимала, что не так за своих, как за свое — за бабло, которое ему девчонки зарабатывали, стараясь угодить пыхтящим клиентам.

А ведь поначалу даже весело было. Мужики меняются, каждый раз новые впечатления, калейдоскоп лиц, как на каруселях. Модная яркая одежда, вкусная еда в ресторане, дискотеки, бары, громкая музыка и тесные объятия моряков, которые, истосковавшись по девочкам, иногда даже не могли дотерпеть до номера, прямо в кабаках в туалет тащили. И в этом тоже своя острота ощущений, когда можно было ни с чем не считаться и отдаваться на волю стихийно возникшему желанию. С одним венгром они чуть всю кабинку не разнесли, девки уже орать начали, что на них того гляди стены обрушатся. Но венгр так завелся, что на вопли девчонок внимания не обращал и молча и яростно делал свое дело. Когда они оба вышли из кабинки, Галя была выжата как лимон, а девчонки встретили их рукоплесканием.

— Сколько живу, такого секса не слышала! — позавидовала высокая как каланча деваха и схватила венгра за грудки:

— А со мной так сможешь?

— Девки, вы одурели? — едва выдохнула Галька. — Он ведь притомился!

— Эх ты, пожалела… — обиделась деваха и с завистью смотрела в спину венгру, который снял рубаху и залез по пояс под кран, разбрызгивая воду на пол и на всех, кто стоял рядом.

Галя потом всем девчонкам хвасталась, какой классный секс у нее был в туалете бара «Родео».

А Ниночка, которая втянула ее в это дело, потому что на год раньше в Новороссийск приехала и уже вкусила прелести разгульной жизни, только подначивала.

— Погуляем, Галюня, пока молодые. Денежки накопим на приданое, потом мужиков себе выберем хороших. Представляешь, как они охренеют, когда мы им в постели класс покажем? Не сразу, конечно, притворимся, что порнуху смотрели в учебных целях. Зато как нами дорожить будут! Мужикам, что надо? Чтобы баба в постели им удовольствие доставляла. На других тогда и не посмотрят. А то наша мамка вечно больная была, вечно стонала, отец и шлялся по всей станице, всех медсестер в психушке перетрахал. А что ему еще оставалось делать?

Разговоры о мамке Гале не очень нравились. Мать действительно хворала по женской части, не виновата же она в этом! А Нина затаила обиду на нее с тех пор, как мать фактически выгнала ее в шею, когда соседка застала Нинку в постели со своим мужем. Вот крику было! Вот позору! Отец уже приготовил ремень, чтобы отстегать дочку, да мать ей сунула сумку с бельишком и денег на дорогу. И вслед ей крикнула:

— Проваливай, пока жива. И чтоб я тебя здесь не видела, позорище наше!

Нина потом писала Гале, что устроилась на выгодную работу, сама себя содержит и неплохо, дай бог каждому. Звала сестру поступать в институт, а уж жильем она ее обеспечит. Как-то вся семья поверила в то, что Нина взялась за ум, вон даже приличную работу себе подыскала. Даже понемногу денег стала Нине высылать, чтобы та и приличную одежонку себе купила. Денег в семье, как обычно, не хватало, потому что отец работал вахтером, а мать санитаркой в психбольнице. И оба приносили такие копейки, что едва на еду хватало. Хорошо хоть матери частенько от психбольных гостинцев перепадало, или их родственники иногда в карман совали по мелочи. Галя между тем в школе училась неплохо, действительно мечтала поступить в институт. Видела только такую возможность выбраться из родной станицы, где почти все женское население работало санитарками в местной психбольнице. Больница была новая, большая, хорошо обустроенная, свозили больных со всего края. И местные почитали за счастье устроиться туда на работу. Даже очередь была из желающих, хотя у входа висело объявление: «Свободных рабочих мест нет». Там же проходили практику студенты медучилищ и мединститутов, приезжали из городов. Там Галя себе первого кавалера и нашла — будущего фельдшера Витька Задорожного. Витек был парнишкой ушлым, даром что молодой. Рожа конопатая, хитрющая, рот до ушей, шутками-прибаутками так и сыпал. Встречал ее после уроков, если не дежурил в больнице. Вечерами на дискотеку ходили. Там в кустах у них и случилось. Галя даже опомниться не успела. Он только стал мять ее груди да целовать взасос в губы, у нее мозги и отключились. Забыла все наставления мамаши, что, если принесет в подоле, ее выгонят, как Нинку, на все четыре стороны. Потому что родители не намерены выслушивать от соседей всякие гадости про своих дочерей. И так уже старшей в поселок лучше не появляться — пальцами станут тыкать. Правда, Нина и не собиралась возвращаться домой. Так и писала Гале: «Пропади они все пропадом — и соседи, и одноклассники убогие, которые ничего лучшего в жизни не видели, кроме психбольницы».

Так что, потеряв голову от Витькиных ласк, Галя сама же еще и помогала ему расстегивать свои пуговицы на новой кофточке, которую Ниночка прислала. Петельки были тугие, Витек с ними не справлялся. Ей не терпелось испробовать, что же такое настоящая взрослая любовь. Наташка и Ирка, подружки, которые уже прошли тест на невинность и навсегда с ней расстались, уже успели войти во вкус запретной любви. Проводя ликбез с Галей, рассказывали, что первые впечатления у них были не ахти. На будущее учили подружку, что главное, чтобы первый парень был опытный. Лучше чтобы взрослый мужик, он знает, как что делать, а не использует девушку как наглядное пособие и тренажер. Витек откуда-то опыта поднабраться уже успел, хотя лет ему было всего восемнадцать. И Гале понравились его грубоватые ласки, которые ее сильно зажигали. Каждый раз на свидания бегала с замиранием души и предвкушением поцелуев его горячих губ. Она прямо млела в его руках и считала, что ей здорово повезло встретиться с таким настойчивым и неутомимым любовником. Но время промелькнуло быстро, практика у него закончилась, и уехал ее юный полюбовник в Ставрополь продолжать учебу. Но она недолго тужила, потому что прибыл новый десант — студенты мединститута. И среди них Олег — имя гордое, красивое, сам высокий, хотя с лица и не очень. Головка маленькая, глазки маленькие, зато нос орлиный и губы, как у боксера Валуева. На эти губы она и запала. Сама его, пока девки не перехватили, в магазине отловила, когда он молоко покупал, и пригласила на дискотеку. Там будто невзначай прижималась к нему, дескать — какая теснотища в зале, народу понабивалось, все пихаются. А дальше он и сам все понял. Вышли на улицу, а там и лесополоса рядом. Только теперь не стала она дожидаться, когда он догадается ее груди помять, быстро извлекла их из блузочки наружу, петельки уже легко расстегивались, и его руки на свои груди возложила. Он даже застонал от счастья. Оказалось, первая она у этого студента была, даром что ему уже двадцать стукнуло. Не все гладко пошло поначалу, пришлось его всему обучать. А потом уже он и сам проявлял инициативу, вертел ее во все стороны, утверждая, что чисто из исследовательских соображений. Но она только посмеивалась, в упор глядя на его лицо, которое в момент наслаждения у него становилось таким счастливым, как будто он дорвался до сладкого. Глаза жмурились, щеки слегка подрагивали, и губы растягивались в широчайшую улыбку. При этом он еще и мурлыкал! Галя обалдевала от этих звуков, но ничего не говорила. Сама она в этот момент грызла ворот его футболки, чтобы не орать на всю станицу. Его мурлыканье заводило похлеще ласковых матерных слов, до которых был охоч ее первый кавалер Витек.

Мать не догадывалась о похождениях дочери. На людях та вела себя скромно, школьный дневник давала на подпись регулярно — а там одни «четверки» да «пятерки». Об Олеге говорила, что он якобы готовит ее в институт. Даже приводила его не раз домой, чтобы родители убедились, какой он скромный да почтительный. Вместе за учебники садились, бубнили что-то. А как мать за порог, на дежурство, а отец на свою ночную смену, Галя студента в комнатку свою тащила, учила тому, что сама знала, совершенствовались оба. И когда он практику оттрубил и пора было возвращаться в институт, вот «за ним» она уже плакала, жалко было отпускать такого способного ученика. Олег тоже горевал, письма писал, чтобы поскорее заканчивала свою школу и приезжала поступать. Только она писать вскоре перестала, потому что в станицу приехала бригада дагестанцев, газопровод прокладывать. И среди них чернявый красавец Дауд Даудович Даудов. Это ж надо, как родители нарекли своего сына! Весь поселок поначалу дивился такому диковинному имени вкупе с отчеством и фамилией. Но он объяснил, что в роду Даудовых всех сыновей называют Даудами. Вот так и получилось.

С Даудом Галя познакомилась на дискотеке. Как он танцевал! Сначала молодежь давилась от смеха, глядя на диковинный танец. Дауд вытянулся, как струна, и пошел по кругу, выделывая что-то невообразимое ногами. Голову держал высоко, сверкая черными глазами. И когда он так прошел круг за кругом раз десять, что-то вскрикивая гортанным голосом, тут уже все поняли, как он красиво танцует, никто из здешних ребят так не умел. А Дауд сразу обратил внимание на Галю — свеженькую, розовощекую, с лукавым и одновременно порочным взглядом, с хорошо развитой фигурой девчонку. Но тут все матери запретили дочерям по вечерам выходить на улицу. Опасались дагестанцев. Злобно шипели на дочерей, что нечего заглядываться на этих чернявых. У них одно на уме. Перепортят девчонок, а жениться будут все равно на своих. Девчонки в школе между собой смеялись над родительскими опасениями. Можно подумать, у местных парней не то же самое на уме!

Галя потихоньку выскальзывала в окно по ночам, когда мать отсыпалась после тяжелого дежурства, и они с Даудиком шли в степь, где гудели высоковольтные провода, стрекотали кузнечики и жесткая трава колола спину. Но Даудик уже на второе свидание пришел в пиджаке, заботливо расстилал его под Галей, и единственное неудобство было устранено. Хорошее было время, веселое. Даудик был отличным любовником, изобретательным и горячим, говорил, что они очень подходят другу другу и даже собирался на Гале жениться. Но она сказала, что хочет учиться в институте. Он обиделся:

— Ученая жена мне не нужна. Родители не поймут, нам помощница на хозяйстве нужна, а не читательница.

И они продолжали встречаться до самого Галиного отъезда.

Вскоре Галя закончила школу и решила ехать к Нине. Мать не возражала. Потому что Нина прислала фотографию, где она с подругой стояли на фоне шикарного ресторана. На обратной стороне надпись: «Здесь я работаю старшим администратором». Мать всем показывала фотографию, народ завидовал и говорил: «Кто бы мог подумать, что из такой шалавы старший администратор получится?»

Галя чуть не умерла от смеха, когда увидела фотографию. Знала, что Нинка врет. Но сестра в письмах о настоящей своей «работе» не писала. Боялась, что письма могут случайно попасть в руки родителей. Это уже когда она Галю встречала и привезла на баржу, та оторопела.

— Ты что, на корабле живешь?

— А то! — гордо ответила сестра. — Здесь и работаю.

Когда она рассказала Гале, чем зарабатывает на жизнь, та сначала и не знала, как реагировать. Все-таки проституция — это не то, о чем она мечтала для сестры.

— Да ты не парься, — посоветовала ей сестра. — Мне и так хорошо. А ты иди поступай в институт. Поступишь — может, степуху дадут. Хотя вряд ли. Я в приемной комиссии все разузнала. Надо все экзамены на проходной балл сдать, и только через полгода степуху назначают. В том случае если ты первую сессию без «трояков» сдашь. И если на бюджетный попадешь. А не дотянешь баллы — придется на платное. Там уж сама думай, чем зарабатывать, чтобы оплачивать учебу.

Хорошая сестра Нинка. К приезду Гали не поленилась, съездила в институт и разузнала все — и про бюджетное, и про платное отделение, и про баллы, и степуху.

Галя сделала попытку поступить на бюджетное отделение, но провалилась на первом же экзамене. Было очень обидно. И она поняла, что «четверка» в поселковой школе еще не гарантия «четверки» в институте. Поступать на платное отделение даже нечего думать. Нужно было сразу вперед заплатить за полгода учебы. А где взять такие деньги? Даже если у Нинки попросить, через полгода опять нужно платить. И так пять лет. А с чего вдруг Нина будет оплачивать ее учебу? Надо как-то вертеться самой.

Пока она раздумывала, что ей делать дальше, Нина выпытала у нее про кавалеров и сделала свой вывод.

— Какая тебе разница, с кем спать? Вон ты их сколько успела поменять за год. Да одни халявщики у тебя были. Не жалко задаром им радость доставлять? Здесь хоть за такое удовольствие деньги платят. Это даже хорошо, что у тебя опыт есть. Ценный кадр к нам поступает.

И Валерчику так сказала:

— Сеструха моя, ценный кадр. Мужики за ней даже плакали…

— Паспорт давай, — оживился Валерчик, так как новый ценный кадр — это всегда дополнительные башли, и добавил: — Вместе жить будете. Дешевле станет.

Сначала Гале не очень нравилось, что нельзя выбирать клиентов. Кто пришел, с тем и работай. Хоть ему двадцать, хоть шестьдесят. Пускай на рожу страшный как смертный грех или из штанов выуживает что-то ничтожное, что людям стыдно показывать, — все равно нужно и таким улыбаться и притворяться страстной, готовой на всякие их требования. Хоть самые идиотские и непотребные. Потому как деньги платят. Но потом привыкла. Дело не новое, привычное, зато впечатлений куча. Опять же, опыт нарабатывается.

С Нинкой потом обсуждали клиентов и ржали до икоты. В каждом находили, над чем можно посмеяться. Ну, чтобы те, конечно, не догадывались. Иногда сестры даже умудрялись влюбиться в какого-нибудь нового морячка, переживали, когда те в плавание уходили. Подарков ждали по возвращении. Но и к этому привыкли. Мечтали побольше заработать, чтобы когда-нибудь бросить эту разудалую жизнь и открыть, например, свое дело. Кабак или массажный кабинет. Или маникюрный и назвать его «Пальчики». Чтобы все девчонки про него знали, валом валили. И денежки ручьем текли.

— У меня тут один постоянный клиент есть, менеджер средней руки, любит лапшу на уши вешать, экономист хренов, — говорила Нина. — Так он сказал такую умную мысль: предприятие должно быть прибыльным.

— Тоже мне — открытие! Кто ж станет держать неприбыльное? Чтобы разориться? — высмеяла его Галя.

— Дуреха! Я с трудом заучила эту умную фразу, а ты все испортила! — обиделась Нина. — Если ты такая умная, почему в институт не поступила?

Этот разговор был только вчера, когда все еще было хорошо. А сегодня Ниночки уже нет, и Галя сидит в подъезде, потому что выходить на улицу страшно. За ней охотятся Валерчик и Баул, и, если она не забьется куда подальше, страшно подумать, что с ней будет.

Дверь подъезда открылась, зашла толстая тетка и подозрительно уставилась на Галю. Она с отвращением окинула ее злым взглядом и сделала свои выводы:

— Что ты тут делаешь? Клиента поджидаешь, шалава? А ну, иди отсюда! А то милицию сейчас позову.

Ее голос эхом разнесся по всему подъезду. Галя могла тоже рявкнуть в ответ, но перепалка в подъезде могла еще больше разозлить тетку, тогда милицию она уж точно вызвала бы. А Гале хватало Валерчика с Боксером, с милицией ей совсем ни к чему сейчас связываться.