Помоги проекту - поделись книгой:
Была лишь одна проблема: из десяти предполагаемых юных поджигателей, которых допросила полиция, девять признали свою вину. Дело было расследовано и закрыто. Но аноним продолжал настаивать на своём: подростки не совершали этих преступлений.
Что мне оставалось делать? Я встретился с фигурантами дела, и все утверждали одно и то же: они не имели отношения к поджогам. Их взяли под арест и подвергли суровым допросам. Им не предоставили адвоката и даже не позволили связаться с родителями. Зато им дали понять: если они признаются, то смогут вернуться домой. Они сделали это. И история с поджогами разрушила их жизни.
Они признались по одной-единственной причине: потому что хотели облегчить своё положение. Однако после суда за них взялись работники социальных служб, и ребята оказались в детском доме. Став взрослыми, они всячески старались скрыть своё прошлое, не рассказывая о нём даже своим жёнам и детям. Моё появление лишь разбередило старые раны. Многие сразу заявили, что ни при каких условиях не будут принимать участие в моём расследовании.
За охотой на «фалунского поджигателя» в 1975–1976 годах наблюдал и Губб-Ян Стигсон, который написал немало статей об этих пожарах. Когда ясным январским днём 2008 года я вошёл в его кабинет в «Дала-Демократен», то и подумать не мог о каком-то Томасе Квике.
Губб-Ян Стигсон сидел за письменным столом, заваленным пожелтевшими от времени бумагами, положив на него ноги в деревянных башмаках и держа руки на затылке. Он не стал вставать, чтобы встретить меня, а лишь кивком дал понять, куда я могу присесть.
Мне бросилась в глаза выцветшая грамота без рамки, которая болталась на одной скрепке прямо у Стигсона над головой:
Когда мы обсудили «фалунского поджигателя», Стигсон прищурил свои карие глаза и уставился на меня.
— А не стоит ли нам поработать вместе и избавиться от сплетников, которые утверждают, будто Томас Квик невиновен? — предложил он на своём далекарлийском [18]диалекте. — Они просто не знают, о чём говорят!
Я не удивился. Стигсон считался лучшим среди журналистов знатоком Томаса Квика, и даже сейчас он гнул свою линию, хотя прошло уже десять лет с тех пор, как из-за пациента Сэтерской клиники разгорелась настоящая война.
Аргументы Стигсона были мне знакомы: он уже несколько лет предлагал вместе поработать над делом Томаса Квика, который, по его мнению, был виновен во всех восьми убийствах. Мне это казалось странным: подтвердить уже вынесенные приговоры — и в чём тут журналистский подвиг? Были, конечно, и скептики, считавшие Квика невиновным, но ведь это никак не влияло на суть дела.
По случайному стечению обстоятельств буквально за неделю до этого я обсуждал дело Квика с ярым противником Стигсона — Лейфом Г. В. Перссоном.
— Томас Квик — лишь жалкий педофил, — сказал мне Перссон. — Вынося приговоры этому придурку, полицейские, прокурор и психотерапевты всего лишь помогли скрыть настоящих убийц. Это невероятно печальная история. Величайший позор для нашей правовой системы. Нельзя забывать, что, кроме признаний самого Квика, у них не было ничего.
— Но ведь нельзя отрицать, что Квик и впрямь знал довольно много подробностей о жертвах, местах преступлений и ранениях? — не сдавался я. — Как такое возможно?
Перссон почесал бородку и пробормотал в своей неподражаемой манере:
— Чушь какая-то! Пул Квика, следователи и прокурор распускают какие-то непонятные криминалистические сплетни да придумывают чудные легенды. В начале-то Квик особо ничего и не знал.
Под «пулом Квика» Перссон подразумевал прежде всего Губба-Яна Стигсона, поскольку все остальные «знатоки и фанаты Квика» давным-давно бросили о нём писать. Пожалуй, ничего не могло задеть Стигсона больше, чем манера профессора в области работы полиции издевательски рассуждать о преступном прошлом Томаса Квика. Взять хотя бы вот эти строки Перссона:
«Полиции он был известен задолго до того, как стал “серийным убийцей Томасом Квиком”. Он не раз попадал в участок по разным незначительным поводам — причём нередко провинности и деяния его были столь нелепы, что невозможно представить себе что-нибудь глупее».
Каждое такое высказывание навсегда оставалось в памяти Стигсона. Для строптивого и гордого далекарлийца Перссон был словно красная тряпка для быка.
— Незначительными и нелепыми провинностями Лейф Г. В. Перссон называет неоднократные преступления сексуального характера в отношении детей и попытки убить их.
Во время разговоров о Квике голос Стигсона становился ещё более высоким. Он даже перешёл на фальцет, когда в очередной раз начал свою заученную тираду:
— Диагноз «педофилия с сопутствующим садизмом» был поставлен Томасу Квику очень давно. Его признали «не просто опасным: в ряде случаев он представлял чрезвычайную опасность для жизни и здоровья окружающих». Это ведь писали ещё в 1970 году! А в 1974‐м в Уппсале он ударил ножом мужчину, да так сильно, что тот лишь чудом смог выжить. И это Г. В. называет «нелепыми провинностями»! Вы понимаете, насколько лживы все эти люди?
Губб-Ян Стигсон вообще любит цитировать заключения судмедэкспертов и судебные приговоры. Его сила как раз и состоит в знании мелких деталей: это позволяет ему с лёгкостью атаковать противников, указывая на фактические ошибки в их изречениях и статьях.
Не меньше Лейфа Г. В. Перссона Стигсон ненавидел писателя и журналиста Яна Гийу. Он помахал несколькими листами формата А4: это были полемические статьи, которые не приняли государственные издания.
— В книге Яна Гийу «Адвокат ведьм» в главе о Томасе Квике я насчитал сорок три ошибки! Несколько лет я пытался вызвать его на своего рода открытую словесную дуэль. Но у него не хватает духа! А газеты отказываются принимать мои статьи, — заключил он.
Покинув кабинет Стигсона и оказавшись на неприветливых и ужасно холодных улицах Фалуна, я чувствовал некоторое облегчение. Настало время спокойно заняться репортажем о «фалунском поджигателе» — правда, теперь это происшествие всё больше начинало походить на историю о феномене ложных признаний.
С какой стати человеку, не совершавшему преступления, признаваться в нём? Это кажется какой-то дикостью, и большинство людей, по-видимому, убеждены, что сами они никогда в жизни так не поступят. В Фалуне девять подростков признались в массовых поджогах, а спустя какое-то время принялись отрицать свою вину. И сперва мне было сложно поверить в то, что они не имеют ко всему этому отношения.
А потом я стал изучать исследования, посвящённые ложным признаниям. И вдруг понял: такое происходит довольно часто. Явление это появилось вовсе не в наше время. Когда в 1932 году похитили первенца Чарльза Линдберга — первого человека, в одиночку совершившего полёт через Атлантический океан, — около двухсот человек заявили о своей причастности к этому преступлению. Примерно столько же признались в убийстве шведского премьер-министра Улофа Пальме.
По сведениям американской организации «Проект “Невиновность”», которая с момента основания в 1992 году при помощи анализов ДНК смогла добиться оправдательного приговора для 282 осуждённых, около четверти из всех, кому была оказана помощь, во время следствия признали себя полностью либо частично виновными. Отказ от своих слов в зале суда фактически игнорировался.
Среди подобных людей большая часть — это дети, подростки, люди с задержкой развития, психически нездоровые и злоупотребляющие алкоголем или наркотиками. Когда их позже спрашивали, почему они признали вину, чаще всего звучал ответ: «Мне просто хотелось скорее оказаться дома».
Изучая эту тему, я пришёл к выводу, что крупнейшие судебные скандалы нашего времени нередко связаны именно с ложными признаниями. Яркие примеры тому — «Бирмингемская шестёрка» и «Гилфордская четвёрка» в Англии. Швеция оставалась одним из немногих правовых государств, где о проблеме ложных признаний почти не говорили.
Я отправился в Нью-Йорк, где взял интервью у профессора Сола Кассина, одного из наиболее видных исследователей в этой области.
Его ни капли не удивило признание фалунских подростков в совершении поджогов. Самым удивительным ему показалось поведение тринадцатилетней девочки, которую поместили в одиночную камеру и начали допрашивать: несмотря на жёсткие методы допросов, она целых три дня продолжала отрицать свою причастность к этим преступлениям.
— Способность тринадцатилетнего подростка выносить такое целых три дня — это весьма необычно! — пояснил Сол Кассин. — Большинство признаётся уже через несколько часов, максимум через день.
В подтверждение своих слов профессор Кассин привёл несколько примечательных случаев, когда подростки сознавались в совершении тяжких преступлений, хотя всем было очевидно: они не могли этого сделать.
Когда я встретился с «подростками-пироманами», им всем было уже под пятьдесят, и в итоге восемь из них согласились принять участие в моём документальном фильме. Поведав свою историю, они испытали облегчение — да и полицейские, занимавшиеся расследованием поджогов, подтвердили, что в деле было много тёмных пятен, а выяснить правду им так и не удалось.
30 марта 2008 года моё расследование показали в программе Шведского телевидения «Документы». Свой фильм я закончил словами:
«Не могу не задаться вопросом: сколько ещё людей признались в тяжких преступлениях, которых не совершали?»
Я понятия не имел, кто прав: Губб-Ян Стигсон или Лейф Г. В. Перссон. Вся эта грызня из-за Квика казалась мне нелепой. Шесть судов единогласно признали Томаса виновным в совершении восьми убийств. Другими словами, ни у кого не возникло ни малейших сомнений в его причастности. И всё же несколько здравомыслящих людей уверяли, что он был абсолютно невиновен во
«Такое просто невозможно, — думал я. — Ведь если было собрано достаточно доказательств для того, чтобы признать Квика виновным в восьми убийствах, то опровергнуть слова Перссона, Гийу и других скептиков было бы плёвым делом! А если Квик был невиновен, то история выглядит именно так, как охарактеризовал её Лейф Г. В. Перссон: крупнейший скандал в правовой системе Швеции за всю историю её существования».
У меня самого не было абсолютно никаких мыслей относительно виновности Квика — как, впрочем, и особого стремления искать правду. Мне просто захотелось создать документальный фильм о разгоревшейся «борьбе за справедливость» и показать её главных фигурантов.
При этом где-то в глубине души новые знания о ложных признаниях не давали мне покоя. Быть может, есть какая-то связь между ними и заявлениями Томаса Квика, которого уже добрый десяток лет считают самым страшным маньяком, но который, возможно, и мухи не обидел? Во мне всё больше разгорался интерес: не терпелось выяснить истину.
После выхода моего документального фильма о «фалунском поджигателе» я прочёл несколько книг о Томасе Квике и 22 апреля написал ему первое письмо.
«Стуре Бергваль, В одном из букинистических магазинов я случайно увидел Вашу книгу «Оставшийся», которую читаю сейчас с превеликим интересом, хотя некоторые моменты и вызывают у меня не самые приятные чувства.
[…]
Я знаю, что вот уже несколько лет Вы не разговариваете с журналистами, и, разумеется, понимаю Ваш выбор, но всё же осмелюсь попросить Вас о встрече. Мне хотелось бы подчеркнуть, что речь
Через несколько дней пришёл ответ: меня ждали в Сэтере.
Готовясь к встрече, я ознакомился со всеми решениями судов и статьями, в которых упоминался Квик. Материалов было море.
29 мая 2008 года, за три дня до моей встречи со Стуре Бергвалем, я позвонил Яну Ульссону.
У вышедшего на пенсию комиссара полиции Яна Ульссона за плечами имелся тридцатилетний опыт расследования убийств и работы на местах преступлений. Он был заместителем главы криминологического отдела в Стокгольме и начальником отдела профилирования преступников при Главном полицейском управлении. Мне же интересно было узнать о его участии в расследованиях убийств четы Стегехёйс и Йенона Леви. В этих делах он фигурировал как главный криминалист.
Он не пытался скрыть тот факт, что считает Томаса Квика невиновным: более того, он даже написал несколько статей о скандальном судебном процессе. Благодаря своему роду деятельности Ульссон выгодно отличался от остальных скептиков, не доверявших Квику.
Мне не терпелось узнать, что именно заставило его поверить в невиновность подсудимого. Он был дружелюбен и неторопливо, в характерной для него манере начал перечислять обстоятельства, заронившие зерно сомнения, пока он работал с теми двумя случаями. На мой взгляд, вся критика Ульссона сводилась к трём основным постулатам, которые можно было охарактеризовать как ошибки системы.
1. Следователи пытались найти доказательства вины Квика. Возможные нестыковки и улики, свидетельствовавшие о том, что он невиновен, не принимались в расчёт.
2. Во всех расследованиях принимал участие один и тот же прокурор, а допросы всегда проводил один и тот же следователь. После первого приговора усомниться в виновности Квика было почти невозможно, а с каждым новым решением суда подвергать сомнению его причастность к убийствам становилось ещё сложнее. Следователи стали «пленниками заключённого», как выразился Ульссон.
3. Участие двух сторон в судебном процессе предполагает противостояние обвинителя и защитника. При этом Клаэс Боргстрём, адвокат Квика, не подверг сомнению ни одно доказательство, предъявленное против его подзащитного. Система просто-напросто дала сбой.
После двух долгих и плодотворных бесед с Яном Ульссоном я сразу же прочитал его полемические статьи, посвящённые Квику. Одна из них, вышедшая в рубрике «Полемика» газеты «Дагенс Нюхетер» в октябре 2002 года, заканчивается следующими словами:
«Сам Томас Квик заявляет, что убил всех этих людей. Я хочу сказать ему лишь одно: попробуй заткнуть рот всем нам — тем, кто посмел сомневаться и поделился своими сомнениями с окружающими. Пусть я ошибаюсь — и тогда буду стыдиться своего неверия. Тебе нужно всего лишь предоставить хоть какое-то очевидное доказательство — его окажется вполне достаточно, чтобы я с позором отступил. Пусть это будет часть тела, которую ты, по твоим собственным словам, сохранил на память. Или какая-нибудь вещица, украденная у жертвы. А пока, пребывая в ожидании, я призываю государственного обвинителя возобновить расследования».
Я и сам подумывал предложить Стуре Бергвалю стать орудием, способным усмирить Яна Ульссона, Яна Гийу, Лейфа Г. В. Перссона, Нильса Виклунда и всех тех, кто утверждал, что Квик — обыкновенный лжец. Если у него и впрямь был какой-то «тайник» с останками, он мог бы рассказать мне о нём. Так он бы не «выдал» их полиции — а ведь именно своего рода «отказ» от них называли основным психологическим барьером, который мешал Квику продемонстрировать «сувениры» следователям. Я мог бы забрать что-нибудь из тайника, отдать на анализ — и дело с концом.
От моих наивных рассуждений меня пробудил телефонный звонок. Настало время третьей беседы с Ульссоном.
— Да… Это Янне. Ян Ульссон. Я тут подумал… Хочу дать один совет.
— Спасибо, — сказал я.
— Вы ведь читаете протоколы допросов Квика? Обратите внимание вот на что: говорил ли он хоть раз то, что ещё не было известно полиции? Мне кажется, об этом стоит задуматься.
Я поблагодарил за совет и пообещал читать внимательнее. Это оказался очень дельный совет.
Весь вечер я размышлял о том, что именно Томас Квик рассказывал на допросах, а что полиция представляла как новые сведения: следы экземы на локтевых сгибах Терес Юханнесен, указание на кострище, в котором были обнаружены обугленные фрагменты детских костей, места ножевых ранений на телах жертв на озере Аппояуре, сопровождение до места, где обнаружили тело Грю Стурвик, подробности убийства Томаса Блумгрена в 1964 году. И так далее…
Откуда у Квика появились все эти подробности, «скептики» не объясняли.
Когда сотрудники лечебницы оставили нас, Стуре Бергваль поставил на стол кофейные чашки и термос. Я достал несколько подсохших сдобных булочек из сэтерского магазина «Вилли». Мы немного поболтали о моей поездке из Гётеборга, о весне и тому подобных мелочах.
А ещё мы вспомнили о том, что Квик практически не покидал лечебницу со времён премьер-министра Ингвара Карлссона и пришедшего к власти в СССР Михаила Горбачёва. Квик оказался в Сэтере раньше, чем появился первый в мире сайт!
— Я никогда не говорил по мобильнику, — произнёс Стуре, который лишь благодаря телевизору смог узнать, что теперь все носят телефоны с собой.
— Как выжить в такой изоляции? — удивился я. — Чем вы тут занимаетесь?
И тут его словно прорвало: на меня обрушился такой поток речи, будто Квик все эти годы только и делал, что ждал подобного вопроса:
— Мой день начинается ровно в 05.29. Обычно я просыпаюсь сам, а если нет, то по будильнику. Потом слушаю новостную программу «Эхо» по радио, встаю в 05.33. Сделав все необходимые утренние процедуры, прихожу в столовую в 05.54, там беру кофе с простоквашей. Я всегда предельно точен: тут все говорят, что по мне можно часы сверять!
Он откусил кусочек булочки и запил её кофе.
— В 06.05 я нажимаю на кнопку звонка, чтобы меня выпустили. Ни минутой раньше или позже! Здесь это единственный способ выжить, — пояснил он. — Я превратился в невероятно рутинного человека. Неверояяяятно рутинного!
Я понимающе кивнул.
— Сегодня две тысячи триста шестьдесят седьмой раз, когда я совершил прогулку по двору. Я гуляю каждый день.
Стуре внимательно взглянул на меня. Я был впечатлён:
— Две тысячи триста шестьдесят седьмой день, — повторил я.
— Прогулка продолжается ровно час двадцать; я описываю восьмёрку. В 07.25 принимаю душ, пью кофе и читаю газеты. Затем приступаю к разгадыванию кроссвордов. Я выписываю разные сложные кроссворды, и за всё это время не оставил ни одной пустой клеточки. Иногда на то, чтобы отгадать последние слова, может уйти несколько дней, но я всегда довожу дело до конца. Порой даже отправляю свои кроссворды в газеты от имени кого-то из персонала больницы, чтобы не привлекать слишком много внимания, — несколько раз даже выигрывал всякие мелочи типа лотерейных билетов. Для меня это как работа. Кроссворды занимают моё внимание с половины девятого до четырёх. Всё это время работает радио. Всегда «Р1»! Люблю их программы «Тенденция», «Родственные связи», «Обеденное эхо», «Мир знаний» и «Язык». В шесть вечера я отправляюсь в свою комнату, и с этого момента не хочу, чтобы меня беспокоили. Тут наступает время вечерней рутины — правда, в основном я смотрю телевизор. В 21.30 ложусь. В десять тушу свет и засыпаю.
Всё было в точности, как я предполагал. Стуре Бергваль не общался ни с кем за пределами клиники. Ни с одним человеком. Да и с другими пациентами тоже.
— Стуре, вы сознались в стольких убийствах. В восьми вас признали виновным. Вы по-прежнему настаиваете на своих признаниях?
Стуре посмотрел на меня, а затем произнёс:
— Признания остались. Да…
Повисла тишина. Его слова были решающим фактором для продолжения нашей беседы. Я внимательно наблюдал за этим загадочным человеком, который всё ещё сидел напротив меня.
Возможно, он был самым жутким серийным убийцей в Северной Европе, а возможно — обыкновенным выдумщиком, сумевшим обмануть всю судебную систему Швеции.
По его облику совершенно нельзя было определить, какое из этих предположений верно.
— Здесь столько мер безопасности, — попытался я. Стуре продолжал слушать. — Кажется, из этой клиники вообще не сбежать. Все эти стальные двери, пуленепробиваемые стёкла, тревожные кнопки…
Он одобрительно замычал.
— Мне просто интересно… А что было бы, если бы вы жили в обществе?
Стуре непонимающе посмотрел на меня.
— Вы взялись бы за старое? Начали бы снова убивать и расчленять детей?
Его тяжёлый взгляд наполнился ещё большей печалью.
— Нет, нет и ещё раз нет!
Он медленно покачал головой и опустил глаза. Глядя на колени, он добавил:
— Нет, я бы не стал этого делать.
Я не сдавался.
— Так что бы случилось, если бы вы вернулись к нормальной жизни в обществе, пусть и под надзором?
— Врачи считают, что я должен оставаться в психиатрической лечебнице…
Поделиться книгой: