Помоги проекту - поделись книгой:
— Я дарю тебе шанс, — сказал червь. — Это шанс изменить все. Раз — и изменить. По щелчку пальцев.
— Я не знаю, как это сделать. — Иван утирал слезы. — Я просто хочу, чтобы всего этого не было. Я теряю рассудок. Помоги мне, прошу.
— Мы скоро снова увидимся наяву. Жди.
— А что делать сейчас?
— Просто гори огнем, — ответил червь, и церковь озарилась ярко-алым светом.
Утром из Берлина пришло письмо от Келлермана.
Как и обещал, держу вас в курсе расследования. Возможно, вам будет интересно, что в штате 343-й пехотной дивизии числился только один майор с такой фамилией — Гельмут Цвайгерт, 1898 года рождения, член НСДАП с 1935 года. Он скончался в Бретани от порока сердца еще 27 января. Продолжаем следствие. Не забывайте о моей просьбе.
Келлерман.
Глава седьмая
На Волховском фронте Гуляев часто видел Власова, но после попадания в плен удалось встретить его лишь однажды, когда тот зачитывал свое воззвание в феврале перед строем пленных под Витебском. Тогда генерал не произвел впечатления: все такой же высокий и сутулый, короткостриженый, в роговых очках и в советском френче без знаков различия, он держался не очень уверенно и, казалось, сам до конца не верил в успех своего предприятия. Его быстро увезли выступать по другим лагерям, а то самое судьбоносное «да» Гуляев сказал только спустя неделю.
Теперь Власов ехал в Дабендорф посмотреть, как курсанты первого выпуска будут принимать присягу.
В ожидании гостя, как водится, лагерь спешно привели в порядок. Вместо утренней строевой подготовки отдраили полы, начистили столы в учебных бараках, отутюжили форму. В столовой приготовили борщ и отварили гречку с говядиной и грибами. Власов должен был прибыть после обеда.
На обед в столовую заглянул комендант лагеря, молодой немецкий лейтенант Регер. Офицеры курсов не подчинялись ему напрямую, но обязаны были приветствовать; а потому все завтракающие вытянулись по струнке и отсалютовали. Регер заглянул буквально на минуту, осмотрел внешний вид курсантов, одобрительно кивнул и ушел.
Гуляев, Фролов и Бурматов, как всегда, обедали вместе.
Ивану стало лучше. Сутки он отсыпался и приходил в себя, а накануне даже вернулся к ведению занятий.
Но поймал себя на том, что стал хуже соображать. Забывал простейшие слова. Запинался. Раньше проблем с памятью у него не было, а теперь как будто действительно «кусок мозга оттяпали».
И он опять вспоминал Цвайгерта, выстрел в лоб, червя и это странное возвращение во сне, точно наяву, в лето 1942-го.
— Не знал, брат, что у тебя такая тонкая душевная организация, — сказал Бурматов, доедая борщ. — Может, попросишь Благовещенского[10] выписать тебе доктора? Доктора по мозгам в Германии, говорят, чудо как хороши.
Генерал Благовещенский командовал всеми курсами пропагандистов в Дабендорфе, и Гуляев был у него на хорошем счету.
— Ага, — буркнул в ответ Иван. — И что доктор скажет? «Голубчик, да вы ушиблены войной». Вот новость-то!
— Тут все войной ушиблены, — сказал Бурматов. — Только в обморочном бреду что-то никто не валяется.
Фролов скривил губы: ему не нравилось думать о том, что он не провоевал на этой войне и дня.
— А между прочим, во Франции доктора тоже хороши, — решил он переменить тему. — Но к ним надо вовремя обращаться, пока чердак совсем не улетел. Был у меня в Париже приятель, тоже из белых эмигрантов, бывший штабс-капитан Хомаченко. Так он на старости лет себя третьим полом вообразил! Так и говорит: я, мол, теперь не мужик и не баба, и называйте меня впредь Сюзанной. Почему Сюзанной — да бог его знает, он вообще Василий был. Мы с сослуживцами в гости к нему как-то пришли, а он в черное женское платье вырядился, так нас и встретил. А побриться забыл.
— Тьфу, срамота, — поморщился Бурматов.
— Фрицев, кстати, ужасно боялся, думал, что за его фокусы расстреляют сразу. Когда немцы Польшу брали, впал в настоящую паранойю, искал всюду нацистов. Мы над ним подшучивали, вскинем правую руку, а его аж корежит всего, кричит, корчится, благим матом на всех орет. Ну а когда немцы вошли — ничего, заткнулся, привык. Пару раз в кабаках его с офицерами видели. В том же платье…
— И небритым? — спросил Бурматов.
— И небритым.
Генерал Благовещенский, легок на помине, ворвался в столовую резко и быстро, взмыленный, с испариной на лице. Высокий, бритоголовый, в немецкой генеральской шинели, он обвел взглядом столовую, откашлялся и выпалил:
— Личный состав, слушай мою команду! Прибыл генерал Власов. Все на построение!
С Власовым в Дабендорф прибыл весь костяк основателей КОНР[11] — генералы Трухин[12] и Жиленков[13], подполковник Поздняков[14], капитан Зыков. Были с ними и немцы — оберлейтенант Клейц и зондерфюрер Шульц.
Все двести человек выстроились перед деревянным зданием комендатуры. Власов стоял у крыльца, он выглядел потерянным и слегка разочарованным.
Погода была отвратительная, пасмурная, под ногами плескалась весенняя слякоть, часть курсантов стояла прямо в огромной луже, и вода неумолимо подтекала в сапоги.
Приказ о выпуске зачитал перед строем капитан Стрельников. Потом приняли присягу под Андреевским флагом[15].
Я, как верный сын моей Родины, вступая добровольно в ряды бойцов Вооруженных сил народов России, перед лицом соотечественников присягаю — для блага моего народа, под главным командованием генерала Власова бороться против большевизма до последней капли крови. Эта борьба ведется всеми свободолюбивыми народами в союзе с Германией под главным командованием Адольфа Гитлера. Я клянусь быть верным этому союзу. Во исполнение этой клятвы я готов отдать свою жизнь.
После принятия выпускниками присяги Власов начал речь. Говорил он уверенно, громко, крепко поставленным басовитым голосом. И казалось — а может, и правда только казалось, — что он выборочно, невпопад употреблял в прилагательных окончания из дореформенной орфографии.
— Друзья и братья! Вчерашния военнопленныя! — начал генерал. — Я рад поздравить вас с успешным выпуском. Теперь вы все — пропагандисты Русской освободительной армии. Сегодня же многие из вас направятся в лагеря военнопленных — разъяснять нашим соотечественникам, попавшим в беду, наши цели и методы. — Прокашлялся, осмотрел всех снова, продолжил: — Мы заключили союз с Германией, честный и равноправный. Помощь Германии — единственныя возможность раз и навсегда победить большевизм. Для этого мы создали Комитет освобождения народов России, цель которого — свержение тирании Сталина. Мы установим мир, свободу и благополучие.
Курсанты слушали Власова — кто ловил каждое слово, кто поглядывал в небо, кто-то вовсе, казалось, пропускал все мимо ушей.
— Этой зимой у меня была сердечная беседа с имперским министром Гиммлером. Он заверил меня в следующем: «У нас общий враг, и победа над ним — благо для наших народов. У нас не должно быть ненависти друг к другу», — так сказал мне Гиммлер. И еще он добавил, что будущее наших народов — в совместной борьбе. Не время вспоминать о личных обидах. То же самое недавно повторил министр иностранных дел Германии господин фон Риббентроп, с которым я тоже имел беседу буквально на днях. Вражда между нашими народами искусственно вызвана Сталиным и его кликой. Но в действительности народы России — враги большевизма, как и народ Германии. Мы вместе построим новую Европу и новую Россию. — Затем, будто сам загоревшись от своей речи, расправил спину, набрал в легкие воздуха и крикнул: — За новую и свободную Россию! Хайль Гитлер!
И строй выпускников разом грянул:
— Хайль Гитлер!
Над зданием комендатуры реяли два флага — Андреевский с синим косым крестом и немецкий со свастикой в белом круге.
После парада, которым закончился первый сбор пропагандистов, генерал Благовещенский представил Власову особо отличившихся преподавателей, в том числе Гуляева, Фролова и Бурматова.
К удивлению Ивана, Власов узнал его.
— Я вас помню! — сказал генерал, пожимая ему руку и вглядываясь в лицо из-под толстых очков.
— Откуда же вы меня помните, товарищ… господин генерал? — удивленно спросил Гуляев, даже забыв о правильном обращении.
— А вы в марте сорок второго чекистам в штабе очередную историю о пьянстве командного состава докладывали. А еще, кажется, видел вас зимой среди пленных, но не уверен. Там все выглядели одинаково неважно.
У Гуляева пробежал холодок по спине. Вспомнил, как почти каждые две недели ездил в штаб армии и рассказывал капитану Полетаеву из НКВД о пьянстве, пораженческих настроениях, неблагонадежных офицерах… Полетаев мотал на ус и записывал. В один из таких визитов он и застал в избе Власова — тот спорил о чем-то с полковником.
— Вы молодец, сознательный офицер, — продолжил Власов. — Надеюсь, здесь будете также следить за дисциплиной.
Иван выдохнул. А Власов неожиданно добавил:
— Поедемте пить? Знаю в Берлине одно чудное местечко…
За Гуляева ответил Благовещенский:
— Они, Андрей Андреевич, в элитной ресторации «У Луизы» отдыхать привыкли.
За спиной кто-то расхохотался. Власов поморщился.
— Гадюшник, — сказал он. — В нормальный ресторан поедем. Ну, кто еще?
Фролов согласился. Бурматов качнул головой, сказал, что нехорошо себя чувствует, отсалютовал и удалился. Гуляев пожал плечами:
— А давайте.
Власов накидался очень быстро.
Ресторан действительно выглядел роскошным — хорошее обслуживание, приятная музыка из патефона, чистая посуда. Пили и офицеры, и гражданские. На уголок, в котором засели власовцы, никто из них даже не посматривал — своих забот хватало.
Гуляев пил без особого энтузиазма и все никак не мог поднять себе настроение, теперь он сам себе казался
А Власов уже в первый час пьянки совершеннейшим образом нахрюкался. Видимо, у него не осталось другого способа сбросить недовольство и разочарование.
Ругался, много жаловался, уже не пытаясь произвести впечатление дореволюционными окончаниями.
— В Китае вокруг меня чуть ли не танцы плясали! — говорил он непонятно кому, то ли Буняченке с Поздняковым, то ли Гуляеву. — Чан Кайши[17] выдал мне две тысячи долларов авансом, а потом еще и просто так три тысячи подарил. Потому что знал и ценил! А что было в Виннице у немцев? Я сам стирал свое белье, а чтобы помыться, не было даже полотенца. Портянками вытирался. Я, боевой генерал, — портянками!
Его слушали, сочувственно кивали, продолжали пить.
— Я хочу, чтобы вы знали правду, — сокрушался Власов. — Они не дают мне сделать армию! Разве это армия? Нет! Есть ли в действительности Комитет освобождения народов России? Нет! Мы все тут сидим, за одним столом. Все! Я сказал им: «Вы можете выиграть войну на моих штыках, только дайте мне собрать их!..» Нет, они не верят мне. Ну да, Гиммлер… А что Гиммлер, сказал мне пару теплых слов, а реальных дел — ноль. Знать бы, что думает фюрер. Ах, знать бы, что думает фюрер!
— Андрей Андреевич, право, что так переживать? — успокаивал его Поздняков. — Радуйтесь, что для них все-таки есть хорошие русские, и это мы.
— «Хорошие русские»?! — взбеленился Власов. — Да где они, эти «хорошие русские»! У вас, может, в паспорте так написано?
Гуляев не стал дослушивать их спор. Он ощущал себя дурно. Встал из-за стола, извинился и пошел к выходу, чтобы пару минут подышать свежим воздухом да покурить в одиночестве. Стрельнул у Позднякова хорошую немецкую сигарету — давно таких не смолил.
Темнело, город погружался в слепоту, и опять вдалеке гудели моторы истребителей. К вечеру похолодало. Иван поежился, пожалел, что забыл взять шинель, и закурил.
Ослепило вдруг из-за угла светом фар, с визгом выехал прямо на тротуар длинный и черный «Мерседес-770» с крытым верхом, резко затормозил прямо перед носом у Гуляева. Тот в испуге отшатнулся, инстинктивно сжал крепко пальцами сигарету, чтобы не выронить.
«Откуда здесь эта машина? Кто-то из партийных бонз? За рулем пьяный, что ли?»
Опустилось стекло у задней дверцы.
И высунулось довольное лицо майора Цвайгерта. Он лихо улыбался во все зубы, а в бельме на глазу сиял неземной свет.
— Садитесь, прокатимся! — сказал майор по-русски. Гуляев опешил и в нерешительности прикусил губу.
Сделал шаг назад.
— Опять! Да кто вы такой? Что вам от меня надо?
— Прокатиться с вами хочу, дурачок вы. Ну садитесь, садитесь, поездка на двадцать минут, туда и обратно.
Гуляев оглянулся. Сквозь фасеточное стекло на двери он видел, как пляшут пьяные офицеры, а в углу о чем-то кричит разбушевавшийся Власов. Снова посмотрел на Цвайгерта, тот в нетерпении цокал языком.
— Да садитесь уже! Или так и будете гадать, кто я такой? — И распахнул дверцу.
Гуляев докурил, бросил окурок на тротуар, затоптал сапогом и сел в «мерседес».
Машина тронулась и поехала к набережной Шпрее.
Берлин этим вечером выглядел отчего-то безлюдным, по мостовой катился только их «мерседес», и больше ни единой машины, а на тротуарах — ни одного человека. Выглядело это дико. Гуляев чувствовал себя чудовищно неуютно рядом с Цвайгертом на заднем сиденье, а тот даже не глядел на него и насвистывал под нос какую-то народную песенку.
За рулем сидел водитель, в котором Гуляев узнал Рольфа — того самого парня, который в первое знакомство вез майора на мотоцикле.
— И что вам надо? — спросил наконец Иван сердитым тоном.
— Хочу с вами дружить.
— Если вы майор Цвайгерт, вы давно умерли. Если вы не майор Цвайгерт, вы лжец. Я не дружу с мертвецами и лжецами.
Цвайгерт расхохотался:
— Голубчик, вы же сами мертвец и лжец! Даже не знаю, что хуже. У нас много общего.
— И все же кто вы такой? Что произошло тогда в кабаке? Я ничего не понимаю.
— А что случилось? — с издевкой спросил Цвайгерт.
— Сами все отлично знаете. Зачем вы убили Вебера?
— Я исправил ошибку. Он должен был умереть под Сталинградом.
— Вы сумасшедший.
— Да, — Цвайгерт махнул рукой. — Рольф, покажи!
Рольф вдавил педаль газа и переключил передачу.
Авто ускорилось, быстрее помчалось в сторону набережной, резко повернуло и направилось к мосту.
Поделиться книгой: