Помоги проекту - поделись книгой:
— Что вы делаете! — Гуляева качнуло в сторону от неожиданности.
— Какой русский не любит быстрой езды! — крикнул Цвайгерт.
Автомобиль разогнался до шестидесяти километров в час, потом до семидесяти, потом…
— Дава-а-а-ай! — радостно прокричал майор.
«Мерседес» резко въехал по диагонали на мост, пересек полотно, с грохочущим ударом пробил ограждение и вылетел над рекой.
— Блядь! — заорал Гуляев.
И время остановилось.
Гуляев разлепил закрытые в ужасе глаза и увидел, что ничего не произошло.
Машина неподвижно висела в воздухе над маслянисто-черной водой Шпрее, в которой отражались огни. По сторонам замерли обломки мостового ограждения.
Мир застыл.
Иван в изумлении оглянулся.
Вокруг ничего не происходило. Машина будто застряла в десятой доле секунды, которая растянулась на вечность.
Исчезли все звуки, слышно было только, как бешено стучит его, Гуляева, перепуганное сердце.
Цвайгерт долго, кривясь и пытаясь не засмеяться, смотрел на ошарашенное лицо Ивана, а потом все же расхохотался:
— Вы бы себя видели! Ой, видели бы себя!
В зеркале ухмылялся Рольф, будто этот фокус провернули не первый раз.
— Господи, — выдавил из себя Гуляев.
Цвайгерт поморщился от этого слова.
— Не угадали, — сказал он и снова рассмеялся.
Гуляев опустил стекло и протянул вперед руку, все еще не веря в происходящее.
Воздух как воздух. Ночь как ночь. Только остановилось время и они замерли в свободном падении над рекой.
— Ладно, побаловались, и хватит, — сказал Цвайгерт. — Едем обратно.
Машину качнуло и потащило назад, к мосту; слетелись обратно обломки ограждения и собрались вновь, будто и не было ничего; авто вновь оказалось на полотне и таким же быстрым задним ходом выехало на набережную, точно киномеханик резво перематывал пленку назад.
И остановилось около кабака.
— А что случилось? — повторил Цвайгерт, смеясь. — Не было ничего! Я только что к вам подъехал… А про двадцать минут соврал. И пары секунд не прошло. Ох, какое же у вас глупое лицо!
Гуляев нервно дернул плечом.
— Я и правда чувствую себя очень глупо. Слушайте, хватит этих фокусов. Кто вы и что вам надо?
— Не мне это надо, — ласковым голосом ответил Цвайгерт. — А вам.
И в его руке вдруг снова сверкнул «люгер».
— Гори огнем.
Грохнул выстрел, и Гуляева обожгло страшным ударом в лоб. Больше он ничего не видел.
Из письма подполковника ПОЗДНЯКОВА начальнику курсов РОА в Дабендорфе ген. БЛАГОВЕЩЕНСКОМУ
…Как я упоминал выше, среди личного состава многие вызывают у меня недоверие. Вы могли бы обвинить меня в излишней паранойе, и будете, вне всякого сомнения, правы, но все же не высказать эти опасения было бы для меня ошибкой. Во всяком случае, всегда лучше быть пессимистом, чем оптимистом: в первом случае ты будешь по меньшей мере приятно удивлен, а во втором — горько разочарован.
Отдельные-опасения вызывает у меня морально-психологическое состояние пор. ГУЛЯЕВА, который ведет политические курсы на темы «Россия и большевизм», «Семья», «Этика». Я знаю, что он у вас на добром счету как хороший офицер, но в последнее время сослуживцы рассказывают о нем не самые приятные вещи. Говорили, что он начал пьянствовать, уходить в себя, стал замкнут и порой не к месту резок в выражениях. Недавно во время занятия он начал… бредить! Весь поток был шокирован тем, что он говорил: поручик высказывал какие-то совершенно бессвязные речи, а потом стремглав выскочил из барака и потерял сознание на крыльце.
Мне кажется, к поручику Гуляеву следует присмотреться и, если все дело в душевной болезни, оказать ему посильную помощь и проявить сочувствие. Вместе с тем еще до этих резких перемен в характере я замечал в нем не самые приятные черты: некую самовлюбленность, я бы даже сказал эгоцентризм, невнимание к проблемам товарищей.
Знали бы вы, как я хочу ошибаться! Но мне кажется, поручик Гуляев в своей жизни и работе более руководствуется собственным благополучием и выгодой, нежели общим делом. Вы можете возразить, что таковы многие из участников движения, в том числе среди нашего командования, но я бы на вашем месте все же присмотрелся к Гуляеву как следует. Возможно, его стоило бы отстранить хотя бы от лекций по этике.
Глава восьмая
Новорожденный снова просыпается в обгоревшем гробу посреди старинной церкви, и снова его окружают фрески с изображениями ада и вечных мук, и в разломе под куполом горит красное небо.
Пахнет гарью от почерневших стен, бордовый свет пробивается сквозь витражи, и тело Новорожденного бьет мелкая дрожь, будто его только вынесло бурной волной на берег.
Опять эти адские картины, эти драконы, пожирающие грешников, языки пламени, обвивающие их тела; трехголовые псы, глодающие руки и ноги несчастных.
Мучают жителей ада рогатые черти, варят живьем в котлах, пилят на части, пьют мозг из их черепов, рубят топорами, пронзают копьями и трезубцами.
Фрески эти, облупившиеся и потускневшие от древности, — первое, что видит, просыпаясь в гробу, Новорожденный. И только потом, слегка приподняв голову, он замечает кроваво-красное небо в разломе под куполом.
Новорожденный не знает, кто он и что здесь делает. Он только что родился.
У него чистые глаза, белая кожа и пересохшие губы.
И опять (но для него нет слова «опять», для него всё впервые) перелезает он через стенки гроба и падает на холодный пол, и снова его тошнит глубокими спазмами, и он выблевывает белого червя.
Червь быстро растет, точно чужой ребенок, ползет на амвон, обвивает его, оставляя мазки желтой слизи, и говорит не своим голосом, будто это вся церковь своими стенами обращается к Новорожденному.
— Ты знаешь, как тебя зовут?
— Новорожденный.
— Ты человек?
— Я не знаю, что это такое.
— Ты помнишь, кем был?
— Я всегда был Новорожденным.
— Может, ты был кем-то еще?
— Нет.
— Вспоминай.
— Я не могу.
— Вспоминай и измени это.
И Новорожденный вспоминает отвратительный прогорклый вкус супа из горелого проса, который давали каждый день в лагере под Витебском, куда их перевезли из-под Боровичей. При раздаче обеда немцы всех били, и Гуляеву тоже доставалось. Он чудом расплескивал только половину миски, остальное жадно лакал и вылизывал. У остальных порой не оставалось и того: от удара палками пленные роняли миски и доедали остатки гущи прямо с земли, собирая крошево из проса грязными пальцами и облизывая их. Немцы, глядя на это, смеялись.
На второй день пребывания в новом лагере Ивана осмотрел немецкий врач. Впрочем, «осмотрел» громко сказано: взвесил да приказал встать у ростовой линейки. Прикасаться к грязному и вонючему пленному даже не стал. Весы показали 48 кг. Врач сказал: «Кляйне русс», — посмеялся и отпустил в барак.
Вместе с Гуляевым в одном бараке жили двести пленных. Вонь стояла невыносимая: от гниющих ран, от тухлой еды, от пота, мочи и дерьма. Но к вони привыкаешь быстро, а к ежедневным побоям не привыкнешь никогда.
Били постоянно. Кулаками, сапогами и палками. Иногда прикладами. Каждый день кого-то забивали до смерти, могли просто расколошматить дубиной череп. В первый же день Гуляев увидел, как одного парня просто выдернули из строя, бросили на землю и отдали на растерзание собакам.
Но хуже немцев оказались свои. Лагерную полицию набирали из таких же военнопленных, и отличались они совершенно звериной жестокостью. Казалось, они пытались изо всех сил выслужиться перед немцами за усиленный паек и выместить на бывших товарищах все те унижения, что пережили сами. Гуляев не мог понять, как за такой короткий срок можно превратить человека в остервенелое чудовище — но можно, вот, он видел это своими глазами.
Начальника лагерной полиции называли Мишка Жирный. Его действительно звали Михаилом, в плен сдался еще под Минском и за время службы умудрился наесть себе второй подбородок.
Мишка Жирный каждый день устраивал особую экзекуцию, которую называл «утренней молитвой».
«Утренняя молитва» проводилась так: на построении пленные рассчитывались по порядку номеров, и каждый десятый должен был шагнуть вперед. Этого бедолагу Мишка Жирный подзывал к себе, заставлял встать перед собой на колени и со всей дури бил кованым сапогом в лицо.
От этого удара выживали не все.
Гуляеву везло.
Все восемь раз. Да, он считал.
Может, он оказался крепче остальных, а может, Мишка Жирный некоторых щадил и бил не так сильно — но Иван выжил, оставшись навсегда с расплющенным, переломанным, повернутым набок носом.
Еще у Мишки Жирного была своя овчарка, которую он порой с радостью натравливал на пленных. Пару раз так не повезло и Гуляеву: собака разодрала ему плечо.
— Каждый из вас хуже последней вшивой собаки, — говорил пленным Мишка. — Вы все здесь не люди, вы сталинские бандиты, и лучше всего будет, если вас увезут рабами в Германию, но до этого доживут не все.
Иногда врывался в бараки по ночам, пьяный, с двумя друзьями. Они орали песни и занимались тем, что любили больше всего, — били пленных.
Люди умирали каждый день.
От голода, от побоев, от тифа, от гноящихся ран, в которых заводились черви.
На второй месяц, в ноябре, Гуляев окончательно потерял волю. Как и все, он ходил живым мертвецом по лагерю, безразлично смотрел на постоянные избиения, терпел боль, терпел голод, терпел, терпел…
Боль так и не притуплялась. Она казалась бесконечной.
В начале декабря Мишку Жирного повесили немцы. По слухам, он украл у офицера серебряный портсигар.
Начальство лагеря сменилось, полицию возглавил бывший приятель Мишки Жирного, звали его Андреем, без прозвища. И то ли Андрей обладал более мягким сердцем (конечно же, нет, он был такой же мразью), то ли немцы дали указание попуститься, но таких сильных зверств больше не было. «Утренние молитвы» прекратились.
Бить продолжали, и били сильно, но больше не травили собаками и не разбивали палками черепа. Стали лучше кормить — давали молочный суп, иногда какие-то рыбные консервы, по двести грамм хлеба.
А может быть, просто наступала зима, и лагерное руководство хотело, чтобы хоть кто-то выжил для будущих работ в Германии.
Об отправке говорили постоянно. Кого-то, кто был покрепче, дважды в месяц отбирали и грузили в вагоны. Гуляеву не везло.
Кто-то из пленных тогда горько пошутил, что из категории «кромешный ад» существование перешло в категорию «кромешный ад, но черти хотя бы перестали ежедневно совать в жопу раскаленную кочергу».
В начале февраля случилось чудо — целый день без побоев и издевательств, даже хлеба выдали больше, чем обычно.
А следующим утром всех выгнали на ежеутреннее построение. Перед пленными стоял высокий человек в советском кителе без знаков различия, в роговых очках, с басовитым голосом.
В этом человеке Гуляев с удивлением узнал Власова.
О переходе генерала к немцам в лагере знали давно, но чтобы он приехал и лично обратился к пленным — о таком даже подумать никто не мог.
Бывшие солдаты изумленно перешептывались.
Власов начал читать по бумажке.
— «Товарищи! Братья! — заговорил он. — Большевизм — враг русского народа. Неисчислимыя бедствия принес он нашей Родине и наконец вовлек русский народ в кровавую войну за чужие интересы. Эта война принесла нашему Отечеству невиданныя страдания. Миллионы русских людей уже заплатили своей жизнью за преступное стремление Сталина к господству над миром, за сверхприбыли англо-американских капиталистов. Миллионы русских людей искалечены и навсегда потеряли трудоспособность. Женщины, старики и дети гибнут от холода, голода и непосильного труда. Сотни русских городов и тысячи сел разрушены, взорваны и сожжены по приказу Сталина».
Гуляев не верил своим ушам.
Значит, все, что поговаривали о Власове, оказалось правдой. Генерал рассказывал о каком-то «русском комитете», о создаваемой в составе вермахта русской армии… Что за бред?
— «Русские люди! Друзья и братья! — продолжал генерал. — Довольно проливать народную кровь! Довольно вдов и сирот! Довольно голода, подневольного труда и мучений в большевистских застенках! Вставайте на борьбу за свободу! На бой за святое дело нашей Родины! На смертный бой за счастье русского народа! Да здравствует почетный мир с Германией, кладущий начало вечному содружеству немецкого и русского народов! Да здравствует русский народ, равноправный член семьи народов Новой Европы!» — Закончив читать по бумажке, Власов поправил очки и продолжил, уже не так громко и без лишнего пафоса: — Каждый из вас, кто согласится вступить в Русскую освободительную армию, получит хорошее обращение, денежное довольствие и новую форму. Вы больше не будете бесправными рабами. Вас будут хорошо кормить, вы сами станете хозяевами своего положения. Немцы станут вам друзьями, а не врагами. Кто хочет сделать выбор прямо сейчас — сделайте шаг вперед.
Никто не шелохнулся. В воздухе повисло тяжелое молчание.
Наконец один из пленных сделал неловкий шаг вперед, виновато оглядываясь. Увидев его, шагнул еще один. И еще.
Из строя на двести человек вышло четверо.
Гуляев остался стоять.
Власов выглядел недовольным, сопровождавшие его немцы тоже. Тех, кто шагнул вперед, в лагере больше не видели.
Поделиться книгой: