Воспитание верности у котов и мужчин

— Ах, оставьте, милое вежливое дитя, — кокетливо отмахнулась Матильда. — Я никогда не была классической красавицей. Но всегда была чертовски обаятельна! Как в старой глупой оперетте: Ах, я всегда была Пепита-Дьявола, Пеппита-Дьвола, — пропела она звонким молодым голосом.

Обстановка квартиры, к моему удивлению, оказалась ультрасовременной. Дорогая мебель из красного дерева явно ручной работы. Два компьютера: обычный и ноутбук. Оба работали, что интересно. Значит, это не часть модного интерьера, а вещи, которыми, действительно, пользуются. Плазменный телек на стене. И вместо запаха кошек и валерьянки — аромат дорогих духов, который витал по всему дому.

Матильда достала из бара замысловатой формы бутылку и два бокала.

— Вот, милая моя девочка, это чудный гранатовый бальзам, — она наполнила бокалы до краев. — Мне его привезли знакомые из испанского монастыря. Монахи, деточка, в силу вечного любовного воздержания знают толк в винах и еде. Вы только послушайте, как это звучит: испанский монастырь. В голову сразу приходят греховные мысли о жгучих брюнетах, которые давят мощными мускулистыми руками эти чудесные плоды.

Я едва не хрюкнула от смеха и закусила губу.

— О, прошу вас, не стесняйтесь смеяться! — взмахнула рукой Матильда. — В силу своего почтенного возраста я совершенно не стыжусь не угасшей, к сожалению, женской природы. Поверьте: это ужасно, когда внутри тебе семнадцать, а снаружи… ну, скажем так: восемнадцать с половиной. Но из-за этого "снаружи" я уже не могу открыто желать знойных испанских мужчин. И все, что мне остается: жадно жамкать искусственными челюстями, за которые я заплатила миллионы стоматологу. Боже, благослови современную медицину! Аминь! — она достала из бара коробку шоколадных конфет и поставила передо мной на стол.

Я отпила бальзам. Ничего вкуснее в своей жизни не пробовала: тягучий густой напиток приятно согрел желудок. Шоколадная конфета еще больше усилила прекрасный вкус.

— Танюша, милая, я ненароком услышала часть вашей беседы. Расскажите мне все, облегчите душу, — Матильда ласково погладила меня по руке и подлила еще бальзама.

— Да тут и рассказывать нечего, Матильда Видленовна. Банальная история. Пришла к жениху, а там… там… — я подавилась конфетой и зарыдала, не в силах сдерживаться.

Страшная картина снова встала перед глазами. Наверное, я до конца жизни не забуду эти прыгающие, как на батуте, сиськи. Матильда легко, как молодая, вскочила со стула, умчалась куда-то вглубь необъятной квартиры и вернулась с пачкой бумажных носовых платков.

Следующий час я рыдала, пила бальзам, и, захлёбываясь, рассказывала ей про сисястую гадюку, которая зачеркнула мое счастье, растерзанные тортики и разрезанное платье. Матильда ахала, хваталась за голову, нервно обмахивалась кружевным платком и восклицала:

— Да, таковы мужчины! Несомненно!

И вдруг со стороны балкона послышалось громкое настойчивое царапанье. Матильда встала, открыла балконную дверь, и в комнату проскользнул большой, пушистый, снежно-белый кот. Красавец недовольно сверкнул в мою сторону изумрудно-зелеными глазами, словно говоря:

— Кого еще черти принесли?

И тут же принялся тереться о ноги хозяйки.

— Знакомьтесь, Танюша. Это Мерзавец Вольдемар. Живой пример.

— Пример чего? — не поняла я.

— Сейчас все сами увидите! Только смотрите внимательно.

Кот продолжал тереться о хозяйку, мурлыкал и умильно заглядывал ей в глаза.

— Он ненавидит, когда его трогают, — Матильда принялась тормошить кота, целовать его и щипать круглый пушистый животик. Тот поворачивался и подставлял ей то пузик, то спинку.

— А по-моему, ему нравится! — я тоже протянула руку к пуховичку на толстых лапках, но он бросил на меня такой взгляд, что моя рука тут же вернулась на место.

На упитанной физиономии, как на трансформаторной будке было явно написано: "Не влезай! Убьет!"

— Нет, Танюша, хитрый негодяй и пройдоха вынужден терпеть мои приставания. Но до определенного момента.

Матильда ушла на кухню и через минуту вернулась с кошачьей миской, наполненной кусками отварной курицы и куриной печенки, поставила ее перед котом и отошла в сторону.

Кот жадно набросился на еду. Мы с Матильдой молча наблюдали, как он ест, громко чавкая. Наконец, он отвалился от миски, довольно облизывая усы, и строго взглянул на нас.

— А вот теперь начинается самое интересное, — пропела Матильда, и протянула руку к пушистому красавцу, чтобы погладить его.

И тут этот ласковый и нежный котик зашипел, выпустил когти, царапнул Матильду по руке и быстро сбежал куда-то из гостиной, прижав уши и вытянув пушистый хвост.

— Видели, Танюша? Это живой пример того, как ведут себя абсолютно все мужчины. Пока мужчина голоден и боится, что ему не дадут то, в чем он остро нуждается, он будет тереться об ноги, мурлыкать, дарить цветы, слагать стихи и петь серенады под окном. А как только получит свое — махнет хвостом и отползет в нору спать. Как Мерзавец Вольдемар. Даю вам голову на отсечение, что этот бонвиван, то есть, бабник и весельчак, сейчас беспечно и нагло валяется в спальне на моей кровати.

— Да, но нельзя же всю жизнь не кормить кота и не давать мужчине, — возразила я и потянулась за очередной конфетой.

— Конечно, — Матильда снова наполнила бокалы. — Но давать и кормить нужно дозированно и грамотно. Так, чтобы и кот и мужчина все время боялись потерять свою кормушку.

— Я так не умею, — тяжело вздохнула я.

— Никто не умеет с рождения, — возразила Матильда. — Этому учатся, точно также как и всему остальному. Вы же не умели с рождения борщ варить и глаза красить, правда? Вас научили. И это считается нормальным, чтобы мамы учили девочек готовить. Только почему-то никто не учит их, как грамотно обращаться с мужчиной.

— И где ж такой важной науке обучиться? — улыбнулась я.

— У Кукачевых.

— Где? — шоколадная конфета с кусочками миндаля встала посреди горла.

Делать замечание пожилому человеку насчет исковерканной фамилии всемирно известного дрессировщика котов было неудобно. Поэтому я подавила смех и желание правильно и вслух произнести его фамилию.

— У Кукачевых, — повторила Матильда. — Если ты готова пойти до конца, то я тебе помогу. И не только я.

— Интригуете, Матильда Видленовна.

— Конечно, милая, — улыбнулась она. — Сейчас слишком поздно для долгих объяснений, к тому же, вечер пятницы. И никого не застать. А завтра с утра мои друзья будут здесь в десять утра. У нас очередной сбор. Приходи, Танюша. Мы поможем.

— Матильда Видленовна, — я приложила руки к груди, — как же можно помочь в такой ситуации?

— Ой, девочка моя, — она замахала руками. — Еще и не таким помогали, поверьте на слово. Ваш случай еще не самый запущенный и редкий. А теперь спать! Время пасть в объятья бога сна Морфея, если с другими объятьями не сложилось, — она решительно встала и пошла к входной двери.

Я поспешила за ней.

— Завтра ровно в десять утра, Танюша. Не опаздывайте! В вашей жизни начнутся большие перемены, — пропела Матильда, закрывая за мной дверь.

— Уже начались, — прошептала я, отпирая дверь своей квартиры.

Меня встретила растерзанная кухня. На полу валялись кусочки засохшего ванильного крема. А в комнате сиротливо белели на полу обрывки свадебного платья. Я вздохнула и пошла за тряпкой и веником. Ненавижу бардак! Не усну, зная, что в доме грязно.

Я провозилась с уборкой до полуночи. И как только собралась спать, в этот момент раздался пронзительный звонок скайпа на компьютере. "Мама" — высветилось на мониторе, и у меня все упало. Мне так не хотелось ей рассказывать про отмену свадьбы, да еще и ночью. Но с другой стороны, лучше так, чем обман. Она ведь ждет, готовится. Мне захотелось саму себя убить, как тех гонцов, которых в древности казнили за то, что они приносили дурные вести.

3 глава. Кукачевы первого уровня

Я ответила на звонок и на мониторе появилась мама. Она сидела за кухонным столом. Перед ней громоздилась гора свежих огурцов в огромной миске, и пучки зелени. По краю стола выстроилась батарея чистых стерилизованных банок.

— Привет, доча, — мама послала мне воздушный поцелуй и бросила в банку огурец.

— Мамочка, добрый вечер! — я постаралась улыбнуться как можно шире и беззаботнее. — А ты чего не спишь?

Ага! Не тут-то было! Маму не проведешь.

— Да с огурцами целый день возилась. Завтра ж помидорки закрывать буду, так сегодня хотела огурчики все добить. Вот и до ночи не успела. А что это у тебя такие глазки заплаканные? — подозрительно прищурилась мама. — И почему ты не со Стасиком? Я все думала: звонить или нет? Вы же в пятницу по танцулькам обычно скачете в этих ваших клубах. А потом думаю: а и позвоню. А вдруг застану? А Стасик у тебя? Позови мне его. Поприветствую дорогого будущего зятька.

— Мама, тут такое дело…

— Да подожди ты с делами. Зятька мне позови!

— Не могу, мам.

Я набрала воздух в легкие и выпалила:

— Свадьбы не будет. И зятя у тебя больше нет. Я его выгнала.

— Ты его что? — огурец выпал из маминых рук. — Ой, боже мой! — она отпила воды из миски, в которой были замочены огурцы, схватила кухонное полотенце и принялась нервно обмахиваться.

— Выгнала, — я расплакалась и закрыла руками лицо. — Он мне изменил, ма. Я его сегодня застала с какой-то блондинистой выдрой.

— Да ты с ума сошла! — закричала мама. — Свадьбу отменять из-за такой ерунды! Молодой, красивый, богатый москвич с собственным бизнесом.

— Ты меня не слышишь, мама!

— Нет, это ты меня не слышишь! — она схватила огурец, разломила напополам и с досадой бросила на стол. — Ты что думаешь: такие женихи на дороге валяются? Думаешь, ты такая одна? Застала она его. Ну застала. Молодой мужик, гормон играет. Девки блядовитые вокруг так и крутятся. А ты клювом щелкаешь, рохля!

— А что мне делать по-твоему? На веревке его держать?

— Да хоть в кандалы закуй! И его самого, и его "закуй", — закричала мама. — Не поможет, если мужик — кобелина. А они все кобели. Так что нам замуж не выходить? Ты мне и думать забудь! — мать гневно взмахнула пучком укропа. — Подумаешь, с сиськами! — она понюхала укроп и пробормотала: — что-то укроп в этом году вялый какой-то. Духа вообще нет.

Я задохнулась от возмущения. Хорошо ей говорить после стольких лет семейной жизни с моим отцом.

— Я бы на тебя посмотрела, как бы ты реагировала, если бы папа такое тебе устроил.

— А он и устроил! — мама понизила голос и обернулась.

Потом встала, выглянула в коридор и плотно закрыла дверь в кухню.

— Не хотела я тебе говорить, доча. Да видно: время пришло. Взрослая ты уже. И сама в такое же дерьмо угодила, — она вдруг бросила укроп на стол и заплакала, закрыв глаза веселеньким кухонным полотенцем в крупных зеленых яблочках.

Несколько минут она молча ревела, а потом решительно вытерла слезы и сказала:

— Вот послушай меня, доча. Расскажу я тебе. Раньше-то ты маленькая была, не поняла бы. А теперь-то че? С сиськами, говоришь? Твой отец тоже в свое время нашел и с сиськами и с жопой. У меня отродясь такой жопы не было. Ты костистой и худенькой фигуркой в меня-то пошла. А папа твой — он же завсегда фигуристах любил, туго налитых. Он тогда водилой на скорой помощи работал. Ой, жизнь страшная была! На дворе лихие 90-е, зарплата копеечная, еще и не платили месяцами. Я тогда на двух работах вкалывала. Тетя Зина, тетка твоя, меня в свою столовку пристроила. А там еда дармовая, тем и кормились. Еще и почту мыла по ночам. Ну, сама понимаешь, на любовь к мужу у меня времени не оставалось. Домой приду — руки с ногами скрючивает. Поясница отламывается. Вроде и молодая была, вот как ты сейчас, а затюканная да замотанная. Да еще и ты кроха, а твой брат еще меньше. Какой уж там секс? А папаша твой всегда по этому делу большой любитель был. Мужики ж они как: что война, что тюрьма, что бардак в стране, а все равно свой стручок пристроить должны. Ну вот и спутался с медсестрой из той больницы, куда скорая людей болезных привозила. Что тебе сказать, доча? Как я плакала! Как ты сейчас.

— А как ты узнала? — всхлипнула я. — Застала их? Как я?

— Да нет. Папаша твой тот еще партизан. Так шифровался, что мне с моей замудоханной жизнью и не догадаться бы, да добрые люди рассказали. Ночь я переплакала и пришла на нее посмотреть, в больницу нашу, единственную в городе. И как раз мой-то к ней тоже пришел. Я за углом стою, едва дыша. И ногтями себе ладони царапаю, чтобы не взвыть. А она в халатике белом по коридору рассекает. А халатик тот прям как влитой на ней сидит. Сиськи под ним пятого размера. И жопа белой тканью туго обтянутая. Как сосиска в целлофане. А мой-то прям как кот на сметану на нее косится. А она с Украины была. Такая гарна дивчина. И вот она ему говорит:

— Ой, шойта схудла я! — и халатик так туда-сюда телепает.

Вроде как похудела она и халатик на нее большой.

— Ты бы мне тортика принес, шоколадного, а то давно не баловал свою кошечку, — и когтями ему по груди шкрябает. Кошечку изображает, корова толстожопая!

А папаша твой вокруг нее вертится, слюна аж на пол капает. И вот улыбается он ей умильно так, что аж рожа трескается, и говорит:

— Так есть же щэ вэлыка срака. Есть же еще большая жопа, значит, по-украински.

А она руками за сиськи свои хватается и говорит ему:

— Та хде там срака? Там уже и той сраки нэма. Оголодувала я без тортиков!

У меня аж скулы свело. Тортика ей! Тогда шоколадных конфет-то и не было. Мы сплошную сою ели. И то я за счастье почитала, если мне удавалось выкроить вам с братом на самые дешевые сладости, типа соевых батончиков. А шоколадный торт стоил, как половина моей зарплаты. А он, значит, от детей отрывает, и вместо конфет вам ей тортики носит. Знаешь, как мне сердце болело? И ничего. И пережила. И до сих пор солю ему огурцы с брусничным листом, чтобы было чем стопарь по вечерам закусывать, будь он неладен! — мать со злостью смахнула зелень со стола. — А если бы тогда психанула и развелась, как бы вас поднимала? Кому я нужна была с двумя довесками?

— Мамочка, дорогая моя, а может, ты бы с другим познакомилась?

— Ой, дура ты у меня еще, — отмахнулась мать. — Это когда ты при мужике, тогда ты и королева. Тогда и остальные мужики под тебя клинья подбивают. У них же порода собачья. Видела, как один пес на столб ногу задерет, и еще пять за ним? Вот есть же другие столбы. Так нет, они все пятеро должны именно на этот один помочиться. А почему? Потому что каждый думает: "если другой там написал, значит, столбик особенный, хороший, место проверенное. Надо и мне туда пристроиться". Так и с бабами. Пока у женщины мужик есть, другие этому мужику завидуют. Мол, если он с ней, значит, стоящая она. И всем нужна. А как одна останешься, так они сразу и задумаются: "А чего это он ее бросил? Значит, порченая". И разбегутся все. Вот только что полно было, а ты оглянешься — ни одного. И тут уже что соли огурцы, что не соли — не поможет ничего. Хоть с брусникой, хоть без нее. Даже если ты внешне Царевна-Лебедь семи пядей во лбу. Даже если одновременно жаришь котлеты и левой ногой элегантно печатаешь докторскую диссертацию по средневековой философии, но при этом у тебя нет мужа и никогда не было, то в глазах других мужиков у тебя на лбу вот такое клеймо, — мама раскинула руки, — и знак: "Стоп! Не приближаться! С ней явно что-то не так!" Так что ты, доча, поплачь, махни граммульку для храбрости, и поезжай к своему Стасику мириться.

— Но мама! — взмолилась я.

— Не мамкай мне! Чтобы все вернула и вышла замуж, как планировали. Месяц у тебя до свадьбы есть, вот и готовься, — она снова понюхала укроп и пробормотала:

— Да что ж такое-то? Не будет аромата в этот раз. Нет, не будет. Поганый какой-то укроп. Как моя жизнь поганый.

И вдруг вспомнила, что я еще на линии, и добавила дрогнувшим голосом:

— Пусть хоть у тебя нормальная жизнь будет. Максимум, дите родишь и разведешься через пару лет. Главное: родить. Разведенка и незамуженка — это две большие разницы. Тебе двадцать пять уже. Вон Ленка Орлова из твоего класса второго носит. Юлька Тимофеева недавно родила. Так и то ее мать год назад все мозг мне парила:

— Что-то поздно моя Юлька в девках засиделась. Двадцать четыре ей уже. А вы же с ней одногодки! Так меня вообще съедят. Упустила сына олигарха с квартирой. С ума сошла?

— Мама, я…

— Все, отбой! — мама зевнула так, что аж в челюстях хрустнуло. — Спать. А завтра склеивать разбитое счастье, — с этими словами она отключила скайп.

А я так и осталась сидеть возле потухшего монитора. Еще до разговора с мамой я понимала, чем это все закончится. Но почему она никогда меня не понимает и всегда давит? Почему я должна вечно состязаться с одноклассницами, знакомыми, соседями? Думать, о том, что они скажут, отвечать на их дурацкие вопросы:

— Когда же замуж-то?

— А дите когда?

— Ой, гляди, опоздаешь.

— Часики-то тикают!

Неужели все, действительно, так и живут? Под вечным колпаком соседок теть Зин и баб Маш? Нет, я так не хочу! И ошибки будут мои, и жизнь моя.

Ночь прошла беспокойно. Я спала, как дельфин, вполглаза. То есть дремала, фактически. Под утро мне приснились коты на цирковой арене, которые прыгали через горящие кольца. Утром я долго зомбировала по кухне, варила кофе и пыталась разлепить глаза. Ровно в десять часов достала из холодильника коробочку конфет "Рафаэлло", подаренную Стасом, и пошла к Матильде.