Белая дорога

— Как это? — удивился Гена. — Случилось что?

— Случилось… — вздохнул Степан. — Не работа там — одно мученье, глаза б мои не глядели… Ни седла путного, ни оленей… Кадар мне таких доходяг дал…

— Ну, без ездового паси, — не очень уверенно проговорил Гена. — Ты же молодой, сильный. Со временем и у тебя хорошие олени появятся, а, Степа?

— Нет, Гена. В стадо я не вернусь. Работать так не могу, да и не хочу, честно сказать…

— Я все же не понимаю тебя, Степа, — Гена пристально посмотрел на друга, — Темнишь ты что-то, недоговариваешь…

— Ладно, думай что хочешь, — неожиданно резко Степан оборвал разговор. — Хватит об этом. Не трави душу!

Гена задумался. Помолчал немного, потом сказал:

— Слушай, Степан… Посоветоваться с тобой хочу…

— Какой я советчик?! — растерялся тот.

— Нет, ты все же послушай. Надоело мне тут, в поселке, торчать, профессию хочу сменить, — сказал Гена. Степан уставился на товарища, ничего не поняв.

— В шофера хочешь податься, что ли? Там заработок солидный. Вон Катков, в месяц почти тысячу получает. И ты туда же? — спросил с удивлением.

— Нет, тысячи мне не нужны. Хочу вернуться к своей первой профессии — оленевода-зоотехника. Помнишь, перед армией я ведь работал с оленями?

— Ин-те-рес-но… — протянул Степан, ошарашенный заявлением друга. — Чем тебе в дизелистах-то плохо? Всегда дома, жена рядом… А в тайге что? День и ночь на ногах, то пурга, то волки, то…

Гена не дослушал его:

— Ты же знаешь, Степан, электриком я случайно стал. Из армии вернулся — хотел снова в стадо податься, да Мэтин Петрович уговорил: помоги, мол, совхозу, электрик позарез нужен. Я ж тогда временно лишь согласился… да вот застрял тут… у жены под боком, — Гена весело взглянул на Клаву, заметно погрустневшую от этих слов. Видно было, что вопрос этот они обсуждали не раз и Клава не одобряет решение мужа. — В оленеводы хочу, — продолжал Гена. — Сколько лет уж прошло, а я все по оленям тоскую. Я ведь еще ребенком наравне со взрослыми оленей пас. И пургу глотал, и под дождем мокнул — этим меня не испугать. Так и остался бы в стаде, да отец вскоре умер, мать не могла без него кочевать, в поселок уехала. Но на каникулы я всегда в тайгу летел, к родственникам… Да что я тебе рассказываю, Степан?! Ты же сам обо всем знаешь!

Клава печально посмотрела на мужа, украдкой смахнула выступившие на глазах слезы, шумно вздохнула. Отговаривать Гену было бесполезно, если уж он решил — ничем его не остановить.

5

Из кабинета управляющего наконец вышел последний посетитель — местная знаменитость — печник и дровосек Дима Попов. Дима был большим мастером по кладке печей. Каждый хотел, чтобы только он поколдовал над его печью. И не зря. У Димы получались отменные печи. Добротные, на много лет.

Гена стоял в приемной, переминаясь с ноги на ногу и отчего-то не решаясь войти. Поймет ли его управляющий, отпустит ли? С одной стороны — пастухов в бригадах не хватает, и это, конечно, обнадеживало. Но… и дизелист он не из последних… Вдруг да откажет Мэтин Петрович? Здесь, мол, тоже люди нужны. Что тогда делать?

«Нет, — оборвал свои сомнения Гена. — Раз я решил — не откажет».

— Можно, Мэтин Петрович? — Умтичан резко, рывком распахнул дверь, как бы подгоняя себя, настраивая на решительный лад.

— А, это ты, Гена? Ну заходи, заходи… — Мэтин Петрович был, видно, в добром расположении духа. — Садись.

— Вот, заявление принес, — Гена положил перед управляющим листок бумаги.

— Заявление?! Какое еще заявление? — Адитов сразу нахмурился. Он взял листок и поднес к глазам. — Интересно. Дружок твой дезертирует, бросает бригаду в такой тяжелый момент, а ты, выходит, сам просишься…

— Да, Мэтин Петрович, прошусь. И слово даю — не убегу.

— Интересно, — снова проговорил управляющий и внимательно оглядел Гену, будто оценивал: способен ли тот стать оленеводом.

— Мэтин Петрович, я ведь не сегодня и не вчера даже решил… Я все обдумал…

— Это хорошо, что ты все обдумал, — управляющий чуть заметно улыбнулся. И это показалось Геннадию добрым знаком. — Хорошо… Но сможешь ли? В тайге-то ведь давно не был? Отвык, поди… — и снова посмотрел на Гену, теперь уже теплым, одобрительным взглядом.

— Мэтин Петрович, я ведь в тайге родился, трудностей не боюсь! Да и диплом у меня, разве забыли?

— Ладно, Гена, иди. Ты все обдумал, молодец. Дай и мне срок. Прикинуть надо — все «за» и «против». С начальством твоим потолковать. Есть у них там замена? Иди пока, Гена…

Умтичан вышел, не став больше ни доказывать, ни убеждать. Он сердцем понял — вопрос его решен, и решен положительно…

Обрадовался в душе и Мэтин Петрович. Просьба Гены и удивила, и согрела его. «Есть, значит, среди молодых настоящие парни. Не угас в эвенах зов крови! Хотя, если честно, — поступок Гены скорее исключение, чем правило. Сейчас молодежь тут, на Севере, ищет легкой жизни. Готовы быть кем угодно — кочегарами, грузчиками — лишь бы подальше от тайги, от оленей. Дело отцов-матерей кажется им слишком трудным. Но только ли сама молодежь виновата? Нет, конечно, больше-то виноваты мы сами: не умеем увлечь, лишаем возможности бывать в тайге или в тундре — то в пионерские лагеря детей отправляем, то в дома отдыха… Вот и сам я сколько уж собираюсь побывать в школе — рассказать ребятам о совхозе, об оленьих стадах, о тех проблемах, что нас волнуют, рассказать о профессиях пастуха, зоотехника, да все некогда, все дела да заботы. А о них, наших детях, кто заботиться будет? Кто кроме нас им покажет тайгу и тундру? Кто научит добывать пушнину, ловить рыбу, пасти оленей? Вот и вырастают вместо потомственных оленеводов или охотников любители легкой жизни… Но Степан-то, к примеру, на такого любителя не похож, а вот бежит из тайги… И, главное, ничего толком объяснить не желает. Тоже проблема… И в ней непременно разобраться нужно. Сейчас. Не откладывая на потом, как мы привыкли. Много ли таких Степанов у нас в стадах, чтоб ими разбрасываться? Надо искать к ним подход, думать надо о них, увлекать… Иначе скоро вовсе работать не с кем будет».

Мысли Мэтина Петровича снова вернулись к Гене, и он невольно улыбнулся: молодец, хороший оленевод из него выйдет. Пусть едет к Кадару. Говорят, в перспективе оленеводческие бригады будут снабжать портативными электростанциями. Такие специалисты, как Гена, здорово нас выручат.

6

«Чудак все-таки Гена. Хорошую специальность имеет, каждый день может ходить в клуб, библиотека рядом, бери любую книгу, читай. Вечерами кино, танцы. Жена… Чего ему не хватает? Зачем идет в пастухи? Не верится что-то… Может, так, пошутил? Да нет, на Гену это не похоже, он парень серьезный, — думал Степан, шагая к дому. — Чудак, ей-богу, чудак. У меня нет специальности, вот и гоняют из стада в стадо. А с этим Кадаром… Нет, правильно сделал, что ушел. Пусть теперь Гена помучается, раз такой умный. Посмотрим, как у них с бригадиром дела пойдут. Будет ли таким же честным, как сейчас, или совесть свою в карман спрячет?»

На стене висела афиша. «Сходить в кино, что ли? «Белый Бим Черное ухо». Про собачку, кажется. Говорят, интересно». Он взглянул на часы. Без десяти пять, а начало в семь.

Вдруг кто-то сильно хлопнул его по плечу:

— Ба, кого я вижу!

Степан оглянулся: рядом с ним стоял Алешка Захаров. Они когда-то рубили лес в одной бригаде, потом в армии служили в одно время, но в разных частях, переписывались. А вернулись домой — вроде бы и не ссорились, но и друзьями не стали. Так, знакомые, не больше. Алексей давно уже толком нигде не работал, отовсюду его выгоняли за пьянство.

— Здравствуй, Алеша, — вяло промолвил Степан, поднимая глаза на рослого Захарова.

— Ты чего такой мрачный? Кто тебя обидел, скажи!

— Никто. На душе тоска. — Степан все еще думал о странном, с его точки зрения, поступке Геннадия.

— Значит, болен. Лечиться надо. Лекарство от тоски знаешь?

— Я бы не против, да хочу в кино сходить, давно не смотрел.

— Успеем. Зайдем ко мне на работу, посидим маленько, потом пойдешь в свое кино.

— Ты где теперь работаешь? — спросил Степан. Он знал, что в последнее время тот был грузчиком в магазине, но за прогулы его уволили.

— Кочегаром в центральной котельной.

Они пошли в котельную. Там было дымно и неуютно. В топке вяло потрескивали сырые чурки. В углу стоял расшатанный деревянный топчан.

— Мой рабочий кабинет. Располагайся, — засмеялся Алешка.

— Хороший кабинет. Главное, тепло, — в тон ему ответил Степан.

Алешка расстелил на топчане газету. Достал две кружки, полбулки хлеба и кусок вареного мяса. Степан, глядя на это, вспомнил обильный стол у Гены Умтичана, и ему вдруг стало жалко Алешку: «Вот так живет, бедный, изо дня в день…»

— Ты что не спрашиваешь, почему меня, пьяницу, вдруг приняли кочегаром? Угадал твои мысли?

— Зачем спрашивать?

— А не удивляешься?

— Нет, не удивляюсь. Кочегары тоже нужны.

— Правильно, друг. У нас всякий труд почетен.

Степан промолчал. Он невольно мысленно сравнивал Гену с Алешкой и снова недоумевал, не верил, что Гена всерьез решил пойти в пастухи.

— Ты на сколько дней приехал? — прервал его размышления Алешка.

— Думаю, что насовсем…

— Да? — удивился тот. — Тебя переводят или как?

— Сам отказался. Ушел из бригады.

— Тю-ю… — присвистнул Алешка. — Почему? Пастухам же хорошо платят! Денег небось вагон, а? Оленья печенка, языки, пыжики и все такое…

— Да что деньги… Деньги везде заработать можно. Измучился я с оленями. Ни седла, ни другого снаряжения… Не работа — каторга!

— Вообще-то верно. Меня тоже хотели в пастухи упрятать. Но я не дурак! Пусть другие в этой чертовой тайге мерзнут. Ты правильно сделал, Степа. Ну их к бесу… Пыжики мы и так достанем. Не прозябать же из-за них в глухомани. Просись в кочегары. Один у нас уезжает. По семейным обстоятельствам.

— А возьмут меня?

— Конечно. Еще и обрадуются.

— Боязно что-то. Вдруг засну и заморожу систему? Что тогда?

— А ничего… Проснешься — исправишь, — засмеялся Алешка.

— Хорошо, я подумаю. Посоветуюсь…

— Ну ты даешь! Чего тут думать? Работа кочегара в сто раз легче, чем будни оленевода. Тут, во всяком случае, как ты верно заметил, тепло, светло и комары не кусают, — и он опять рассмеялся.

Напрасно в тот день Белый Бим Черное ухо вглядывался в зал и призывно лаял. Степана среди зрителей не было.

7

…Он полностью полагался на оленей. Кругом такая тьма, будто все небо обтянули медвежьей шкурой. Даже звезды попрятались за облаками. Дороги не видно. Упряжные, можно сказать, на ощупь тянули нарту. Он не торопил их, потому что олени были до такой степени тощие, что казалось, упадут сразу, как только взмахнешь хореем[3]. Гена боялся, что они не довезут его до стада. «Придется пешком добираться, если совсем из сил выбьются, — размышлял он. — Степан, оказывается, неспроста жаловался. Да, на таких оленях далеко не уедешь…»

День клонился к вечеру, но олени все шли и шли. Наступила ночь, а упряжка, к удивлению Гены, даже прибавила шагу. Откуда у них берутся силы, изумлялся он, ведь кожа да кости?! Конечно, эти старые упряжные олени на своем долгом веку изъездили не одну тысячу километров и по санным путям, и по глубокому снежному бездорожью. Переходили из рук в руки, всякий раз ощущая разное к себе отношение новых хозяев. Так попали к Степану. Но он невзлюбил их. Ему хотелось иметь быстрых и резвых оленей, которые могли бы потягаться с ветром. А эти упряжные, конечно, тяжелы на ногу, измучены вечной работой, но зато надежны и безотказны. «Нет, этих оленей я бы, пожалуй, не променял на тех, что в начале пути несутся во всю свою прыть. «Вот это да! Вот это олени!» — восторгаются иные умники. На самом же деле красавцы эти пригодны только для недальних поездок, для прогулок, чтобы пускать пыль в глаза неискушенным людям. Поезди-ка на них целый день, да с грузом, к вечеру не узнаешь, где та горделивая осанка, где тот блеск в бархатистых глазах, что вызывали восторги? Они теперь обмякли, опустили головы, высунули языки; погас огонь в их глазах, еле-еле переставляют ноги. Вот где настоящая беда — с такими оленями». Так думал Гена, сидя на нарте. Теперь он не сомневался, что эти старые, испытанные олени доставят его куда надо. Судя по всему, стойбище уже близко. Впереди на фоне темного неба всплыли островерхие силуэты гор, у подножья которых, по словам Степана, располагалось стадо.

Мэтин Петрович вчера с утра вызвал Гену Умтичана к себе, сообщил, что удовлетворяет его просьбу, и предложил сразу же поехать в стадо Кадара Болгитина, где объявилась волчья стая. Управляющий признался, что не сумел уговорить Степана вернуться в бригаду. Пусть парень побудет в поселке, в грузчиках, а там видно будет. Глядишь, и одумается. Мэтин Петрович все же верил в него.

А вот Урэкчэнов совсем не тот разговор начал, когда Гена зашел к нему в кабинет.

— Тебе повезло, парень, — сказал заведующий оленефермой и хитро улыбнулся.

— В каком смысле? — не понял Гена.

— Раз — и в дамки. Без всяких трудов попадешь в лучшую бригаду совхоза. За какие такие заслуги, интересно знать?

Как будто Гена выбирал бригаду. Действительно, Кадар Болгитин давно известен в районе. Не было случая, чтобы он не выполнил план. У кого олени всегда в сохранности? У Кадара. Кто сдает в госзакуп самых упитанных и тяжеловесных оленей? Опять Кадар. Конечно, Гене приятно было, что его направляют именно в бригаду Болгитина. Рядом с ним многому можно научиться. Его опыт поможет быстрее освоить дело. С другой стороны, хотелось поехать в самое слабое стадо, поднять его до уровня лучших. Но, говорят, тут появились волки. Спасать надо, говорит Урэкчэнов, лучшую бригаду совхоза. В совхозе, говорит, должна быть бригада, на которую равнялись бы остальные. Что будет, если проклятые волки разгонят оленей или, еще хуже, затравят? Так что, Гена, пособи Кадару в трудное время… Ну что ж, Гена не против, раз надо — он пособит.

— Бу-у-ув! Був-був-був! — неожиданный собачий лай прервал мысли Гены. Бег упряжных оленей стал упругим и легким. Их тоже обрадовал долгожданный лай собак. Значит, жилье совсем рядом. Значит, конец пути, отдых.

Впереди темнели три палатки. У подножья сопки чернел довольно обширный кораль[4]. Там и сям в беспорядке стояли нарты. «Наверное, уже глубокая ночь, раз все спят», — подумал Гена, заметив, что ни одна труба не дымит. Только подумал, как на стенках палаток заплясали отсветы зажженных свечей, послышались глухие удары дерева о железную печку. Это поленья тычутся в дверцу и бока печки, когда человек сует внутрь приготовленные для растопки дрова. Из тонкой трубы хлопьями повалил густой дым, сильно защекотал ноздри горьковато-сладким запахом. Гена распряг тяжело дышащих оленей. Скинул с себя доху и сразу почувствовал необычную легкость в плечах. Ударяя нога об ногу, сбил с торбазов[5] снег и двинулся к ближней палатке, на ходу развязывая под подбородком тесемки меховой шапки.

— Вот и я. Здравствуйте, — сказал Гена, плотно запахивая за собой дверцу, чтобы не выпускать тепло.

— Дорообо. Здравствуй. Ты, Гена? — улыбаясь, спросил Кадар и слегка пожал широченной ладонью руку гостя. Он уже оделся и хлопотал с чайником. Жена его тоже поднялась с постели и смуглыми мягкими пальцами заплетала длинные косы.

— Который час? Наверное, уже за полночь? — спросил Гена.

— Нет, только десять. Тяжелый день был. За волками гонялись, вот и легли пораньше, — словно оправдываясь, ответил Кадар. Он был высок ростом, обожженное ветрами широкоскулое лицо в отблесках пламени свечи и печки казалось полированным. Бросались в глаза прямой низкий нос с широкими ноздрями, тонкие жесткие губы и массивный подбородок. Особой радости бригадира, несмотря на его улыбку и суету с чайником, Гена не чувствовал. «Может, ему не сообщили, что я буду вместо Степана?» — подумал он, а вслух сказал:

— Что-то долго ехал, аж устал.

Гена снял с себя шерстяной вязаный шарф, меховую куртку. Он понял, что попал в палатку бригадира. Задняя стенка и бока палатки утеплены оленьими шкурами. На полу — толстый слой лиственничного стланика, тоже укрытого шкурами. Нечто вроде большой перины. На ночь здесь расстилают постель. Узкое пространство вокруг печки вымощено четырьмя рядами гладко обтесанных толстых жердей. Для удобства и безопасности — не дай бог выплюнет огонь из печки горящие искорки, упадет уголек на жерди и потухнет, а коснись он шкур или стланика — не миновать беды.

— Дорога дальняя, не скажешь, конечно, что одна нога — здесь, другая — там, — согласился Кадар. — Немудрено и устать. Да ты садись, сейчас чай пить будем.

— Получается, я добирался до вас полсуток, — Гена с удивлением посмотрел на часы.

— Главное, ты приехал, — вновь улыбнулся Кадар, его узкие глаза совсем превратились в щелочки, по краям которых резво побежали тонкие морщинки. Редкие для северян густые брови и волнистые, с проседью волосы резко выделяли его среди оленеводов. Да и имя ему подобрали под стать: Кадар — по-эвенски значит глыба, скала. Был он могучим и на редкость сильным. Гена с детства знал Кадара. Он был старше его лет на десять. Знал и его жену Капу. Женаты они вот уже лет пятнадцать, и все эти годы Капа была словно тенью Кадара, и зимой, и летом пасла с ним совхозных оленей.

— Я слышал, ты это расстояние преодолеваешь за шесть часов, — Гена вопросительно взглянул на Кадара. Тот промолчал, но похоже было, что похвала пришлась ему по душе.

— Он всегда такой… торопливый, — улыбнулась Капа.

— Разве плохо, когда муж спешит к жене? — озорно хохотнул Кадар, откинув назад крупную голову.

— Я не об этом хотела сказать, — Капа смущенно посмотрела на Гену.

— О чем же тогда?

— Оленей загоняешь до смерти, — и она, мягко ступая, вышла из палатки.

— Ха-ха-ха, — беззлобно засмеялся Кадар. Потянулся за чайником, который уже весело плясал на огне, стреляя густым паром. Жена занесла с улицы мерзлые куски мяса, бросила в котел с водой и поставила на печь. В это время снаружи послышался скрип шагов, и в палатку бригадира вошли два пастуха. Когда в стойбище приезжает поздний гость, все поднимаются с постели, выказывая свое уважение.

— О, Гена! — воскликнул молодой, невысокого роста, бледнолицый парень.

— Здорово, Кеша, — Геннадий тоже обрадовался, он знал, что тот пастушит в бригаде Кадара. С ним не так скучно будет — все-таки сверстник.