10 days

Собираюсь тщательно, почему-то хочу выглядеть хорошо, сам не понимаю, зачем. Надеваю лучшие джинсы серого цвета, рубашку темно-синюю, верх расстегиваю на несколько пуговиц, не заправляю, достаю ботинки и обуваю вместо кроссовок, накидываю легкую куртку, жаль, она единственная, но я закатываю рукава, и вроде бы неплохо. Расчесываю волосы, укладывая их назад, видел, что так многие делают. Потом прощаюсь с мамой и вновь удивляюсь, какая она красивая, когда не пьет. Перед выходом надеваю старенькие очки с толстой оправой. Злюсь, когда вспоминаю звук трескающегося стекла и ботинок моего недруга. Встряхиваю головой, отгоняя мысли, не хочу портить настроение.

Санек, как обычно, на позитиве, сначала вспоминает, как классно вчера погуляли, потом заговорщически улыбается и неожиданно спрашивает, вгоняя меня в краску:

— Чем вы вчера со Светкой занимались вдвоем?

— Общались, — отвечаю я и не вру, лишь не договариваю.

— И все?

Чувствую волну раздражения и желаю Саньку придержать свои вопросы при себе, но вслух отвечаю:

— Ага, просто общались.

Пухляш усмехается и кивает, но я вижу, что он мне не верит.

— Куда пойдем? — перевожу тему, и дышу чуть глубже, стараясь согнать румянец с лица, благо, синяк прикрывает своей желтизной залитую краской щеку.

— Маша предложила сходить в лабиринт в парке. Сейчас их заберем и пойдем, — отвечает он и долго всматривается вперёд, щуря глаза.

Солнце уже второй день светит вовсю, смягчая холодный ноябрьский ветер. Земля под ногами сухая, а желтые листья порхают из стороны в сторону, пока дворники упорно гоняются за ними с метлой. Замечаю на лавочке черную кошку с белым пятнышком, она растянулась пузом вверх и греется под солнечными лучами. Сразу в голове всплывает голубой дневник и следом смутный образ Незнакомки, а потом ее дыхание на моих губах.

Санек что-то говорит, но я пропускаю это мимо, зная, что ничего интересного не услышу.

— …Виктор и Белый…, — имена прорезают мои фантазии, заставляя вздрогнуть.

— Что? — переспрашиваю, и слышу свой чуть хриплый голос.

— Говорю, что не понимаю, почему к тебе пристали Виктор и Белый, — повторяет он и оборачивается ко мне.

— Я не знаю, — отвечаю честно, — спрашивал, но они говорят, что я их своим существованием обижаю.

Санек неприкрыто хохочет, трет глаза руками, достает из кармана конфету и засовывает в рот, освободив от обертки. Потом видит мой взгляд и тут же перестает смеяться.

— Хотел конфету? Прости, у меня только одна была.

Я отрицательно мотаю головой.

— Не пойму, что смешного, — говорю, стараясь сделать голос равнодушным, но получается обиженный.

— Да ничего, — отмахивается Санек, не замечая моего недовольства, — я немного увлекаюсь психологией, а недавно узнал, что Виктора отец бьет, а мать умерла, когда тот еще совсем маленьким был. Я подумал, что у него психотравма, и он так гнев свой вымещает на тебе.

— Интересно, — задумчиво тяну я, увлекшись внезапным поворотом беседы, забыв на время о фантазиях, — а что насчет Белого?

— Тоже есть кое-что, — Санек достает вторую конфету, потом смотрит на меня виновато, но я качаю головой, показывая, что не хочу, и он довольно запихивает ее в рот целиком. Не дожевав, продолжает, — У Белого вроде бы диагноз стоит…ну…умственная отсталость, легкая.

Я ширю глаза, а потом ржу как конь, Санек заходится следом, и мы останавливаемся ненадолго.

— Вообще, по нему заметно, — выдавливаю я сквозь смех.

— Мне их жаль, — говорит пухляш, вытирая выступившие от хохота слезы, — у них судьбы тяжелые.

— А у нас не тяжелые? — вспыхиваю, резко прекращая веселье. Хочу вывалить на него разом все события, что живут внутри и тянут, но вместо этого только повторяю, — у нас не тяжелые? Мне их не жаль. Я их ненавижу!

— Твоя правда, — Санек говорит уже тихо, и я тут же успокаиваюсь, — у каждого своя правда. О, — он тычет пальцем в сторону, — а вон девчонки.

Машка уперлась глазами в телефон, а Светка уставилась куда-то вдаль, и, кажется, смотрит сквозь нас.

Мы подходим ближе, и Санек приветственно машет рукой, выкрикивая их имена.

Пока мы идем, Машка воодушевленно рассказывает про каких-то певцов, я их не знаю. Она включает песню, но кроме мата в ней очень мало слов, и я стараюсь не вслушиваться, искоса поглядываю на Светку. Та смотрит вперед и будто намеренно скрывает лицо черными прядями. Она, как и вчера, подвела глаза, но я заметил, что губы накрасила ярко-малиновым. Вспоминаю, что, если девушка красит губы, значит, не собирается целоваться, и почему-то облегченно выдыхаю.

Вначале месяца в нашем маленьком парке, который находится почти в центре города, установили лабиринт из зеленого кустарника. Вход туда бесплатный — предвыборная кампания одного из кандидатов в губернаторы. На площади много людей, в основном, семьи с детьми, стоят шатры со сладостями и игрушками. Вдалеке замечаю тир и думаю, что хотел бы сходить пострелять. Перед лабиринтом охватывает волнение, смотрю на Санька, потом на Светку и Машку, они улыбаются и устремляют взгляды ко входу.

— Я придумала игру, — говорит Машка. Она держит Санька за руку, и я на сто процентов убеждаюсь, что они встречаются, — там после входа перекресток, предлагаю разделиться по парам и посоревноваться: кто приходит последним ко второму выходу, покупает всем сахарную вату. Что думаете? Свет?

Я медлю и не решаюсь согласиться, потому что, если проиграю, платить будет нечем. Собираюсь отказаться, как вдруг Светка берет меня за руку и говорит, что «мы согласны». Мы?

Она тянет меня внутрь, и только, когда поворачиваем направо, осознаю, что никак не могу проиграть, а еще, что теперь я с ней наедине. В лабиринте никого, мы идем в тишине, а она все еще сжимает мою руку.

— У тебя прыщ над губой, — произносит Светка, а мои уши начинают гореть от смущения. Неловко поправляю очки, сдвигая их вверх по переносице, но они тут же сползают обратно на середину носа.

— А у тебя помада, — выдаю в ответ и прикусываю внутреннюю сторону щеки, понимая к чему идет разговор.

— Ни то, ни другое ничему не мешает, — ее уголки губ тянутся вверх, хотя взгляд все еще устремлен вперед.

Предлагаю повернуть, примерно представляя, как должен быть устроен лабиринт. Сворачиваем несколько раз то влево, то вправо, и снова идем прямо.

— Я сто раз гуляла по этому лабиринту, знаю, как быстро найти выход, — Светка останавливается и встает напротив меня.

Сглатываю вязкую слюну, чувствую, как потеют ладони, отчего смущаюсь ещё сильнее.

— А еще я знаю одно укромное местечко, — она продолжает, чуть приподнимаясь на носочках и оказываясь наравне со мной, — идем, Андрюх?

Мое имя звучит полушепотом, но первое желание — убежать отсюда. Останавливаю себя и киваю, глупо думая, что она поведет к выходу. В голове проскакивают мысли об отсутствии денег, о нежелании целоваться со Светкой и о плавном почерке, вдавленном в листы голубого блокнота.

Через несколько поворотов оказываемся в тупике, и Светка тянет меня сквозь кусты в узкое пространство между двумя стенами лабиринта. Она поворачивается ко мне и проводит тыльной стороной ладони по синяку.

— Болит?

Не успеваю даже открыть рот для ответа, как она перебивает:

— Скажи «да».

Я неуверенно говорю «да», и она прикусывает нижнюю губу, не переставая улыбаться.

— Было плохо, когда они били тебя? — вновь спрашивает Светка и с силой прижимается ко мне.

Вскидываю брови и чувствую нарастающую тревогу внутри. Она повторяет вопрос и целует меня в щёку около губ, еле касаясь. Только сейчас замечаю, что вцепился в ее плечи и сам подаюсь вперед.

— Плохо? Да, наверное, — слышу свой хрипловатый шепот. В животе нарастает тревога, и я начинаю ощущать биение своего сердца.

Светка чуть жмурится и целует меня в губы, а параллельно проводит кончиками пальцев от шеи по груди вниз. Неумело отвечаю, двигая губами невпопад и стараюсь пускать как можно меньше слюней. Медленно изнутри к горлу подкатывает тошнота, и я чуть отстраняюсь. На секунду кажется, что передо мной губы Незнакомки, но видение пропадает, и тошнота усиливается, когда взгляд цепляется за черные пряди волос Светки.

Внезапно чувствую что-то холодное на предплечье, опускаю взгляд и вижу серое лезвие.

— Только не бойся, это просто игра, — торопливо говорит Светка, когда я испуганно отшатываюсь назад. Глухие удары сердца отдаются в животе, конечности холодеют, а дыхание резко учащается.

— Ты нормальная вообще? — таращусь на небольшой ножичек у нее в руках и делаю ещё один осторожный шаг назад.

— Погоди, я не сумасшедшая, просто доверься, это приятно, — Светка улыбается, говорит мягко и вкрадчиво, подходит ближе, но я выставляю руки вперед.

— Слушай, давай не будем ничего делать, — слышу, как голос дрожит и прерывается хрипом, когда сглатываю слюну.

Она тянет ко мне руку и, прежде чем я успеваю опомниться, крепко цепляет запястье. Я дергаюсь, но она уже стоит совсем близко и, улыбаясь, вновь проводит лезвием по предплечью.

— Я не причиню тебе боли, — ее шепот поднимает волну паники, — и тем более не убью тебя, не бойся.

Дышу прерывисто и понимаю, что нужно бежать, но боюсь делать резкие движения. Светка надавливает лезвие, и острая боль распространяется по руке. Бросаю взгляд вниз и вижу, что с пальцев капает кровь, а она ведет лезвие немного вверх, увеличивая порез.

— Тебе больно?

Я киваю, а она возмущенно кривит губы и сводит брови к переносице. Потом поднимает мою руку и начинает слизывать струйки крови, параллельно мягко целуя кожу вокруг раны. Пользуюсь ее увлеченностью и бросаюсь резко в сторону, пока она в смятении, пробираюсь через кусты и несусь по лабиринту, поворачивая в хаотичном порядке, надеясь, что случайно найду выход. По дороге чуть не сбиваю пару: мужчина с бородой держит под руку низкую стройную женщину в нелепой шапочке. Она кидает мне вслед визгливое оскорбление, но я не останавливаюсь.

Слышу вдалеке крик Светки. Она жалобно зовет меня по имени, но паника разрывает мои легкие, дышу прерывисто и глубоко, мало что вижу из-за запотевших очков.

Возникает очередной проход, сворачиваю и оказываюсь на противоположной стороне лабиринта.

— Андрюха! С тебя вата! — кричит Машка, но я лишь озверело расширяю глаза, чуть замедляюсь и несколько раз открываю и закрываю рот.

Вспоминаю про Светку и ее маленький ножичек, снова срываюсь с места и бегу в сторону дома.

Сзади, уже вдалеке, раздается приглушенный голос Санька, но я не останавливаюсь, стаскиваю очки и пытаюсь протереть стекла краем куртки, надеваю, видно все равно плохо, но решаю добраться так. Ветер треплет волосы, во рту пересохло, а грудь болит от глубоких вдохов.

Залетаю в подъезд, спотыкаюсь и соскальзываю по ступенькам, ударяясь коленями, слышу стук двери, в голове сразу — Светка. Вскарабкиваюсь, невзирая на боль от ушиба, и несусь вверх. Дверь, как всегда, не заперта, поэтому заскакиваю в квартиру и защелкиваю за собой замок.

Сначала стою, привалившись к двери, и с силой тру лицо, игнорируя ноющий синяк, потом смотрю на руки, по которым размазалась моя кровь. Скидываю ботинки и иду в ванну, где под холодной водой пытаюсь очиститься от липких красных пятен. В полубессознательном состоянии заваливаюсь в свою комнату и падаю на кровать, утыкаясь лицом в подушку. Чувствую, как из глаз потоками вырываются слезы. Всхлипываю, обнимаю себя руками и прижимаю колени к груди. Сколько так лежу — не знаю, может, пару минут, а, может, несколько часов. Мысли скачут в голове как ненормальные, переплетаются между собой, и я перестаю понимать, почему убежал. Сначала думал, что боялся за свою жизнь, но память искривляется, подменяет чувства. Думаю, что не хотел с ней близости. Интересно, а если бы Незнакомка решила порезать мне руку, стал бы убегать? Решаю, что не стал бы. Вспоминаю Скарлетт, сравниваю себя с ней, я тоже хочу недоступное, ведь на Светку мне плевать, а Незнакомка как луна в самую темную ночь — прекрасная и такая далекая.

Не замечаю, как сижу за компьютером и читаю про сонные параличи и дежавю. Приходит ощущение, что уже сидел вот так и читал, на секунду думаю, что схожу с ума, но потом решаю включить фильм и забываюсь. Смотрю комедию, особо не вдумываясь в смысл, временами рана на руке ноет, напоминая о себе и о Светке. Она точно больна, и больше никуда с ними не пойду.

Закатные лучи красного солнца пробиваются сквозь занавески и слепят глаза, но я не отрываю взгляда, наслаждаясь мягким жжением. Потом навожу себе чай, параллельно угадывая, когда вернется мама, и надеясь, что она действительно пьет кофе с подругами.

Хожу туда-сюда по комнате, иногда рассматриваю рану, и неожиданно думаю, что, возможно, мне и понравилось бы, только если бы это была не Светка.

Пью чай, оттягивая время, наслаждаясь волнительным ожиданием перед прочтением нового дня. Спустя полчаса слышу, как открывается дверь, и молюсь.

— Андрей, я дома! — голос мамы ровный, чуть хриплый, но трезвый.

Облегченно выдыхаю, кричу «привет!» и, наконец, достаю голубой блокнот. Мну пальцами мягкую обложку, укутываюсь пледом и заползаю на кровать, устраиваясь поудобнее. Открываю, медленно перелистываю, иногда задерживаясь на словах. Перечитываю некоторые фразы, представляю, как она говорит теми губами, что видел во сне. Внутри все замирает и тут же взрывается искрами, которые становятся перышками и щекочут мне живот, ребра и даже горло. Покусываю губы, пролистываю до четвертого дня, глажу страницу, вожу кончиками пальцев по красивым завиткам, нажим еще сильнее, вижу первое слово, и улыбка исчезает с моих губ. Начинаю читать.

Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу их всех! Каждого конченого ублюдка в этом мире! Ненавижу! Я так зла, ужасно зла, невыносимо зла! И мне так плохо! Проснулась среди ночи в темноте, в углу увидела черный силуэт. Он стоял прямо около выключателя. Дрожащей рукой нащупала телефон, не отводя взгляда от фигуры, кое-как включила фонарик. Они даже не представляют, какой ужас я испытала! Посветила, там никого, перевела взгляд, а фигура уже в другом углу и ближе ко мне. Не чувствуя ног, вскочила и ринулась к выключателю. Когда загорелся свет, в комнате никого не оказалось. Я так и просидела до утра, дрожа под одеялом, не смея даже моргнуть. Я рыдала, сдерживая всхлипы, молилась, но чувство, что за мной следят, так и не проходило. Уснула с рассветом, мать разбудила в девять утра, накричала, что я не экономлю электричество, отец обругал меня дурой. В отчаянии позвонила нескольким подругам, и только одна согласилась погулять. Моим рассказам не поверила, посмеялась. Она убеждена, что это лишь фантазия, но как можно не верить собственным глазам?! Дальше — больше. Вечером, погуляв с котом, я услышала шепот, он неразборчивый, но настоящий. Потом прошел, и я решила никому больше ничего не говорить. Снова оставила свет, фонарь положила под подушку, телефон рядом.

Секунду назад снова слышала шепот, разобрала только: «Ты должна проснуться». Не знаю, что это значит, но планирую поискать в интернете. Завтра напишу, что нашла.

Перечитываю четвертый день несколько раз, ощущаю мурашки, ползущие по спине, и злость от несправедливости.

— Я бы поддержал тебя, — говорю вслух шепотом, обращаясь через дневник к Незнакомке.

Нюхаю страницы, и слышу аромат корицы. Вдыхаю с жадностью, трусь щекой об исписанные листочки, утыкаюсь лицом в разворот блокнота. Потом закрываю его, прижимаю к груди и еще долго сижу так, негодуя от поведения ее родителей. С неохотой кладу блокнот обратно, несколько минут болтаю с мамой, слушаю сплетни про ее подруг, кто развелся, кто забеременел, кто потолстел. Желаю ей доброй ночи, и сам ложусь спать. Вспоминаю губы Незнакомки и провожу пальцем по свежей ране на предплечье. Нутро заполняется сладким тянущим чувством. Не замечаю, как проваливаюсь в сон.

Пятый день.

Просыпаюсь резко, вскакиваю на кровати и несколько минут пытаюсь отдышаться. Я видел ее губы, они отчетливо шептали, что нужно просыпаться, а еще руки. Незнакомка тянула ко мне свои руки, тонкие, худые, с выпирающими костяшками и длинными пальцами. Я стремился к ней навстречу, тянулся, хотел бежать, но она только отдалялась, словно что-то утягивало ее подальше от меня. Теперь сижу под одеялом, обхватив колени, и вспоминаю ее ломаные изгибы запястья, плавные движения губ и мелодичный шепот. Хочу прочитать дневник залпом и узнать, кто она, а потом прийти к ней и с порога сжать в объятьях, сказать, что теперь все будет хорошо, что я принимаю ее такой, и буду защищать. Сползаю с кровати, подхожу к окну, но блокнот не беру, а вместо этого гипнотизирую серое небо, мрачную землю и угрюмых прохожих, которые согнулись и бредут по своим делам, прячась от мира под черными зонтами. Несколько раз зеваю, потом рассматриваю в зеркало лицо: синяк пожелтел, прыщи немного поутихли в своей красноте, ссадины почти зажили. Иду на кухню, мама вновь читает, сидя за столом у окна. Предлагает мне оладушки со сметаной, и я с удовольствием ем. Она не упоминает алкоголь, чему я несказанно рад, но тревога не уходит, боюсь, что стоит мне расслабиться на секунду, и мама снова напьется, а ведь завтра ей на работу. Бросаю взгляд в сторону и цепляюсь за кружку отца: серая с тремя белыми ромашками, изогнутой белой ручкой, облепленная пылью, стоит в самом углу на полке, чуть прикрыта двумя пустыми банками. Стискиваю зубы, чтобы не дать волю вскипающим эмоциям. Мама замечает мой взгляд и останавливается на знакомой кружке. Вижу, что ее глаза наливаются слезами, стараюсь отвлечься, думая о блокноте, конфетах, о тонких пальцах и шепчущих губах, прячу руки под стол и веду пальцем по предплечью, нащупывая рану, которая покрылась тонкой корочкой. Тревога отступает медленно, сползает из груди в живот, оттуда по голеням в пятки и рассыпается по полу.

— Твой отец любил оладушки, — говорит мама, промокая глаза полотенцем, — я ему их перед работой готовила, а с собой бутерброды делала. Он только чай пил, кофе не любил.

— Я помню, мам, — отвечаю нетерпеливо, не желая вновь предаваться горю.

Она понимающе замолкает, но надолго задерживается на серой кружке с ненавистными мне цветами.

Следующие несколько часов смотрю детектив у себя в комнате. Убийца оказывается шизофреником, которого преследовали голоса, твердящие, что нужно убивать. Внезапно понимаю, что Незнакомка тоже писала про шепот, который она слышит, и в голову закрадывается неприятная мысль. Но я ведь не раз слышал истории о призраках, даже от знакомых, и теперь начинаю сомневаться, прав ли я в своем неверии. Ищу в интернете истории о потустороннем, потом читаю статьи и рассказы очевидцев. Интересно, а папа рядом со мной? Может, он стал моим ангелом и послал мне Незнакомку, чтобы я не чувствовал себя одиноко?

Слышу звуки пылесоса, радуюсь, что мама занимается домом, но вспоминаю, что так будет лишь две недели, а потом еще столько же в запое. Решаю наслаждаться моментом, здесь и сейчас, снова смотрю в окно: моросит дождь, покрывая каплями стекло, а из приоткрытой форточки сочится холодный воздух, заполняя комнату ароматами поздней осени: свежесть, желтая подгнившая листва и влажный асфальт.

Уже полдня названивает Санек, но я не беру трубку, только бросаю косые взгляды на экран и выключаю звук. Один раз почти решаюсь ответить, подумав, что завтра в школу, там мои враги, а его отец мог бы помочь, но решаю даже не пытаться. Зачем я ему? Не станет он защищать незнакомца. Отбрасываю телефон на кровать, несколько минут мечусь по комнате, не зная, чем заняться, уроки делать не хочу, смотреть фильмы тоже, да и читать не готов ничего, кроме голубого блокнота. Мать заглядывает ко мне в комнату без стука, отчего я вздрагиваю и прячу руки за спиной.

— Андрюш, мне Олег звонил, хочет увидеться…

— Нет! — рявкаю, не позволяя ей договорить.

— Я его не пригласила к нам, конечно, — торопливо объясняет она, — просто на улице поговорим, и он уйдет.

Несколько раз с остервенением приглаживаю волосы к затылку, дышу поверхностно и часто, а челюсть уже сводит от напряжения.

— Мам, пожалуйста, не надо, — молю я, теряя весь запал за секунду, когда вижу безумную улыбку на ее лице. Она все равно пойдет, плевать ей на мои чувства.

— Не волнуйся, Андрюш, я быстро, — улыбка ширится, а в глазах сверкает странный блик, внушая мне тревогу вперемешку со страхом.

Не успеваю возразить, как она захлопывает дверь, а я несколько раз бью кулаком в стену от бессилия. Олег — это мамин бомжеватый друг, с которым она часто выпивает. Я с ним не общаюсь и вообще стараюсь не пересекаться, но временами вспоминаю его мутный взгляд и кривую улыбку, как будто он издевается надо мной, спаивая мою мать.

Навожу чай, пью, но тревога снова нарастает и вертится в животе, крутит кишки и желудок, ускоряет сердцебиение.