Помоги проекту - поделись книгой:
Лепешка с мясной начинкой и череп
Я редко захожу на кухню — ректору академии стоит лишь мигнуть, и ему сразу же принесут все, что его душа пожелает. Но сегодня душа пожелала стряпать самостоятельно, и я отправился на первый этаж, туда, где в просторном пиршественном зале располагалась столовая, а за ней лежала кухня.
По позднему времени кухня была пуста. Домовые, которые готовили еду для обитателей академии, давным-давно все привели в порядок и теперь спали в своем углу так крепко, что их не разбудило даже мое появление. Я зажег лампы — двух вполне достаточно, чтобы не тревожить домовых и видеть все, что нужно — и отправился к морозильному шкафу инспектировать запасы.
Свиной фарш, овощи, зелень и соусы в стеклянных бутылках. Все, что нужно.
Вымыв руки, я отправил фарш на сковороду и принялся нарезать овощи. Почти черные сладковатые помидоры — обязательно без шкурки. Огурцы тоже очистить и нарезать соломкой. Зеленый лук и укроп — чем больше, тем лучше. Сметанный соус с чесноком — отлично. Я резал овощи, отправлял их в миску, и на душе было знобко и тревожно.
Когда в академии наступает пора вступительных экзаменов, то здесь все похоже на заводской конвейер. Один, второй, третий, толпа народу со всего королевства — некогда всмотреться в глубину каждого, слишком мало времени и слишком много абитуриентов. Они дрожат от страха, повторяют те простенькие заклинания, которые выучили за три недели подготовки, молятся и подкладывают в обувь монетки по пять кроххов, чтобы получить «хорошо» и «отлично».
Была ли такая монетка под пяткой у этой Майи? Наверняка была. Я вспомнил, как она бросала боевые заклинания — слабенько, вяло, с такими никогда не причинить хоть сколь-нибудь серьезный ущерб. Ну да и это ничего, боевая магия не для всех — но тогда девчонка показалась мне слабачкой, а слабакам не место в академии. Магия — это судьба сильных. Судьба и участь.
Если ты слаб, то не поступишь. Будешь и дальше вести обычную жизнь с крохами магии, как все.
Фарш был готов. Я погасил огонь в плите и принялся собирать ту лепешку, которую обожают южане: выложил фарш, добавил овощи и зелень и щедро умаслил соусами. Теперь — туго свернуть, вынуть из морозильного шкафа бутылку темного сандревельского пива и наслаждаться тихим вечером.
Кто-то из домовых шевельнулся, привлеченный запахами еды, и, заморгав темными глазами, поднялся на тоненькие ноги и проговорил:
— Ой, мирр ректор, чего изволите?
— Спи, спи, — махнул я рукой. — Чего изволю, все имею.
Домовой опустился на прежнее место и засопел. Я открыл бутылку, налил пива в высокий бокал и подумал, что у меня пир горой.
Итак, Майя, доставщица еды из городского ресторанчика быстрого питания. Могущественная волшебница, чью мощь окутали цепями заклинаний так, что теперь она проявляется только в стряпне — искорки того пожара, который горел в ее душе, выплескиваются в еду. Я вспомнил пончик — этот простенький десерт был словно откровение. Это был голос запертой души, который звучал сильно и ровно. Это был зов и просьба об освобождении.
Заклинания были мощными и очень темными. Я не стал говорить об этом — незачем пугать девчонку еще сильнее, она и так тряслась, как листок на ветру, когда я к ней прикоснулся. Но эта Майя была похожа на грозовую тучу — я посмотрел на нее сумеречным зрением, когда вошел в зал и принял за обычную воровку, и это впечатлило.
Туча была стройной от постоянного недоедания. Форма доставщицы под серым поношенным пальто должна была выглядеть кокетливо, но выглядела жалко. Рыжие волосы были заплетены в косы и уложены вокруг головы, темно-карие глаза смотрели с испугом и любопытством, нежное лицо побелело от страха. Она всего боялась, но ей было интересно. Немногие студенты обращали внимание на мою коллекцию диковин, а она надо же, залюбовалась. Даже отважилась дотронуться до бабочки, которая так удивилась, что даже не укусила ее за палец.
Но заклинание! Я откусил от лепешки, сделал несколько глотков пива. Давно я не встречал такой мощи. Нет, конечно, когда ты сидишь в академии, учишь студентов и изредка выезжаешь на международные конференции, то восприятие невольно притупляется. Изоляция ведет к деградации — так говорил мой отец, и вот он, пожалуй, мог бы окутать Майю настолько сильными чарами. Но он, на счастье всего мира, упокоился двадцать лет назад, когда мне было пятнадцать.
Тяжелые чары. Злые чары. Если Майя сбросит их — а однажды это обязательно случится — то всему миру небо с овчинку покажется. В Майе была сила, и эта сила кричала и пела о своем желании освободиться. Вряд ли Майю Морави сковали потому, что она могла выращивать ананасы среди снегов.
Некромантия, скорее всего. Запретное искусство работы с мертвыми — и Майя проявила свои таланты в таком раннем возрасте, что это испугало окружающих так, что они надели на нее оковы.
Итак, вопросы. Кто именно сотворил эти заклинания? Я должен был это узнать — если тебе известно имя мага, то ты сможешь работать с тем, что он создал. Пусть это будет тяжело и больно — но это возможность.
И самый главный вопрос: какими именно силами обладает Майя? Это тоже надо знать с максимальной точностью, чтобы действовать правильно, когда случится взрыв.
Может быть, это и не имеет никакого отношения к некромантии. Мне почему-то хотелось на это надеяться.
Я доел лепешку, вымыл посуду и вернулся к пиву. За окнами сгустилась ночь. Студенты, преподаватели и сотрудники спали в своих комнатах, а я сидел в одиночестве в самом центре академии и думал о том, что у нас тут магическая бомба, которая может рвануть в любой момент. Эмоциональное потрясение, например, сможет разорвать цепи, и тогда бегите и спасайтесь.
Майя Морави была обычной девушкой. Работала, наверняка имела какие-нибудь увлечения и подруг с милыми друзьями. Пончики вот пекла. Интересно, придет ли она завтра — или так испугается, что ресторан отправит другого курьера?
Пусть так. Пончиков будет вполне достаточно.
Я осушил бокал и отправился на третий этаж, в лабораторию. Мне надо было поговорить кое с кем.
Лабораторию заполняла тьма. Окна были занавешены, и свет фонаря казался расплывчатым желтым облаком — он покачивался снаружи, не в силах развеять мрак внутри.
Я похлопал в ладоши, оживляя лампы — колбы под потолком нехотя налились светом, и я увидел, как за их стеклом лениво кружат золотые колибри: их быстрые крылышки разгоняли золотые волны. Постепенно из тьмы проявились идеально убранные рабочие столы, ровные ряды чисто вымытых пробирок, шкафы, заполненные коробками, ящиками, бутылками и банками. Свет заиграл на бесчисленных реактивах и полудрагоценных камнях для артефактов, пробежал по черепам и скелетам, проявил стопки сушеных крыльев летучих мышей.
Идеальный порядок.
Мысленно похвалив мирра Дженкинса, начальника лаборатории и хранителя материальных богатств академии, я прошел туда, где под легким покрывалом таились древние зеркала. Несмотря на то, что я прекрасно умел ими пользоваться, мне никогда не нравилось работать с ними. Я всегда чувствовал, что проникаю слишком глубоко — туда, где заканчивается магия, которую можно постигнуть разумом, и начинается Божественное откровение — то, к чему лучше не прикасаться.
Что ж. Начнем.
Я снял и сложил покрывало — зеркала, выстроенные в сложную систему приема-передачи, послушно отразили меня, придав моему облику ряд особенностей. Одно зеркало одарило голым черепом вместо головы, второе окутало огнем, третье… в третье я не стал заглядывать, оно меня не интересовало. Я вновь хлопнул в ладоши, на сей раз активируя заклинание покорности, и отражения в зеркалах погасли — теперь в каждом из них горел красный огонек, показывая готовность к работе.
Отлично. Поехали.
— Я, Джон Холланд, ректор Королевской академии, начинаю работу, — произнес я, и красный огонек сменился зеленым. Какое-то время в лаборатории царила напряженная тишина, а потом зеркала пронизали золотые лучи, и воздух наполнился звоном.
Зеркала начали работу, и почти сразу же я услышал надтреснутый, чуть насмешливый голос:
— Что случилось, малыш Джонни, что тебе не спится в такую глухую ночь?
Я обернулся. Череп моего отца скалился с полки — сейчас в глазницах плескалось туманное золото, и я чувствовал взгляд из такой непостижимой дали, что голова начинала болеть, когда я принимался о ней думать. Умирая, Огастас Холланд, бывший ректор академии и один из величайших волшебников всего мира, завещал оставить свой череп для потомков, чтобы наставлять их в магическом искусстве — правда, никто, кроме меня, не отваживался завести с ним беседу, да и я делал это очень редко.
Мертвое — мертвым. Я не сомневался: то, что оживало в черепе, когда зеркала приходили в движение, не имело ни малейшего отношения к моему отцу — это было очередное порождение тьмы, которое я мог использовать, вот и все. Оно всегда говорило правду, и я знал о его ненависти.
— Хочешь пончик? — спросил я и показал черепу один из пончиков, доставленных Майей из ресторана. Мрак шевельнулся за челюстями, потек, заструился, словно череп принюхивался.
— О, какая прелесть, — рассмеялся Огастас — я не мог называть его своим отцом. — Знаешь, малыш Джонни, есть такая старинная легенда. Когда-то боги сражались с великим морским змеем Сантахварой, который мог опутать Землю и расколоть ее на части. Убить его они не могли, и решено было посадить его на цепь…
— Я знаю эту легенду, — оборвал его я. Меньше всего мне сейчас хотелось слушать о том, как боги создали несокрушимую цепь из голосов рыб, звука кошачьих шагов, благодарности королей и супружеской верности — так, что ничего этого не осталось в мире.
Череп снова рассыпался смехом — неприятным, вызывающим простудный озноб.
— Ничего ты не знаешь, Джон Холланд, — устало вздохнул Огастас. — Та, кто испекла этот пончик, окутана как раз такой цепью. Нерушимые оковы — вот, как это называлось в мои времена.
— Не такие уж они и нерушимые, — парировал я. Огастас усмехнулся.
— Вот именно. Она потихоньку их разрушает. Скажи, малыш Джонни, откуда в ней такая сила? И как был силен тот, кто их создал, эти оковы?
— Об этом я и хотел тебя спросить, — произнес я. Разговор потихоньку выпивал из меня силы, а во взгляде Огастаса теперь ощущалось голодное нетерпение. Когда ты всматриваешься во тьму, она смотрит на тебя тоже — и в этом нет ничего хорошего.
Хорошо, что у меня было достаточно сил, чтобы ей противостоять.
— Ладно, — негромко произнес Огастас, и огонь в его глазах почти угас, словно он опустил веки, задремав. — Слушай, малыш Джонни, слушай! Иногда бывает так, что из самых глубоких подземелий ада выползают те, кто ищет жертв среди людей, выполняя их самые заветные желания, высказанные в порыве гнева и буре чувств. Та, которой ты интересуешься, была проклята самым страшным проклятием, родительским! За то, что в центре ее души была магия — великая и темная.
На полках зазвенели пробирки, во всех углах зашевелились и ожили тени — густые, многорукие — потекли по мрамору пола вперед, к моим ногам. По лаборатории прошел тревожный ветер, повеяло холодом, и я отстраненно подумал: неужели мой отец, завещая череп академии, в самом деле думал, что кто-то, кроме меня, рискнет задавать ему вопросы?
Любому другому эти тени отгрызли бы ноги — но они испуганно скользнули в сторону, едва прикоснувшись к подошвам моих ботинок.
А родительское проклятие — это плохо. Это и в самом деле очень плохо. В отличие от остальных проклятий, его невозможно ни снять, ни разрушить, оно развеивается само после смерти носителя. Майя Морави умрет, и проклятия не станет.
Я не хотел, чтобы она умирала. Я вообще никому не желал смерти.
— Я вижу много смерти — и так же много любви, — продолжал Огастас. — Ее любили, и это придавало ей сил. И если любви в ее жизни будет больше, чем смерти и мрака, она сможет прожить до глубокой старости и не принесет вреда ни себе, ни другим. Самое главное — не совать пальцы туда, где может оторвать руку. Это уже тебя касается.
Я понимающе кивнул, и Огастас расхохотался.
— Не грусти, малыш Джонни! Съешь лучше пончик! Они у нее отменно получаются!
Глава 3
Пирожок с творогом и сонный олень
— Майя, ты чего-то бледная.
Я вернулась в «Луну и Кастрюлю», не чувствуя под собой земли. В ушах шумело, голова наполнялась звоном. Сдав полученные деньги в кассу, я прошла в тот уголок, в котором сидела в ожидании заказов, сбросила зеленый короб на пол и устало вытянула ноги.
Наверно, сегодня заказов уже не будет. Поздно. За столами сидели немногочисленные гости, неторопливо поедая курицу в панировке и брусочки картофеля с чесночным соусом, снаружи начал моросить тоскливый дождь. Скоро Ивен, паучий праздник и окончание осени: во всех окнах будут висеть фонарики, украшенные летучими мышами, на каждом пороге выставят тыкву с потешной вырезанной рожицей и фонариком внутри, а дети примутся ходить от дома к дому, распевая песенки и получая в награду конфеты и карамельные яблоки.
— Так, что-то устала, — ответила я. Лиза, наша вторая администраторша, посмотрела по сторонам и протянула мне пирожок с творогом. Угощать кого-то было категорически запрещено: мирр Шварц каждый день скрупулезно подсчитывал остатки и сводил результаты с тем, что было в кассе. Если случалась недостача, то он поднимал ор выше Южных гор.
— На-ка, подкрепись, — сказала она. — Что там, в академии?
— Стоит на месте, — вздохнула я. Незачем рассказывать о том, как я уронила бабочку, как ректор Холланд держал меня, пока я ее доставала, и о чем мы говорили потом.
Во мне много магии, но она связана и запечатана так, что теперь мне достаются только крошки. Я не могла в это поверить — но такой сильный маг, как ректор Королевской академии, не может ошибаться.
К щекам снова прилил румянец. Я понятия не имела, что делать дальше. Рассказать мирру Шварцу о том, что на завтра ректор заказал еще пончиков? Или лучше промолчать? Так ведь с Холланда станется прийти сюда и поинтересоваться, почему его заказ не выполнен. Нет, лучше уж я испеку все эти пончики, отнесу в академию и не буду искать приключений там, где они уже нашлись.
Пирожок был мягким, а сладкий творог с крупным изюмом так и таял во рту. Поев, я поблагодарила Лизу и обернулась к окну: по стеклу струились потоки дождя, академия на холме совсем утонула в ночи, и мне вдруг представилось, что сейчас ректор Холланд стоит у окна, смотрит во тьму и в руке у него мой пончик.
Так, хватит. Достаточно. Надо просто выкинуть все это из головы. Завтра я напеку пончиков, принесу в академию и передам первому попавшемуся домовому — пусть несет дальше. Я, в конце концов, не обязана разговаривать с ректором, мне платят только за то, что я приношу заказы по нужным адресам.
Беседа в стоимость не включена.
— Ты сегодня какая-то не такая, как всегда, — заметила Лиза. — Выглядишь растерянной.
Компания припоздавших гуляк заглянула на огонек, потребовала ужин навынос и, получив картонные ведерки с острыми куриными крылышками и полосатые пакеты с картошкой, отправилась продолжать веселье в другом месте. Я уныло посмотрела им вслед. Будешь тут растерянной, когда один из самых сильных волшебников королевства скажет, что в тебе полным-полно скрытой магии.
Нет, я обязательно пойду в академию. Я испеку самые вкусные пончики на свете и поговорю с ректором Холландом. Основательно так, серьезно поговорю. Если во мне достаточно магии, то он, может быть, все-таки позволит поступить на первый курс. Он сможет посмотреть и сказать, кто сковал эту магию в моей душе так, что я ее почти не чувствую.
Один из журналистов однажды сравнил магию со стихосложением. Каждого можно научить писать стихи — простенькие, про погоду, природу и любовные чары — но великие поэты это подлинная редкость. Возможно, тот, кто наложил на меня оковы, был как раз таким великим поэтом в магии. Странно только, что я этого не помню. Совсем не помню.
Возможно, это случилось со мной в далеком детстве. Когда я спрашивала родителей, почему я не помню то, что было со мной до шести лет, они только отмахивались. «Никто не помнит, — говорила мать. — Не морочь мне голову, иди лучше пол подмети». Этот ответ меня не устраивал. Я понимала, что детские воспоминания стираются с годами, но чтобы вот так, насовсем — нет, это казалось странным.
Любимые детские игрушки, какие-то встречи, улыбки родителей — ничего этого не было. Получив от матери очередной от ворот поворот, я отправлялась к бабушке: мы пекли пончики, и она рассказывала сказки, прекрасные и жуткие — о тропинках эльфов в бескрайних зеленых лугах, которые приводят в зачарованные подземные города, о зубастых плетках, которыми хлещут грешников в аду, о небесных ангелах, которые живут в хрустальных шарах за облаками. Когда я спрашивала о своем забытом детстве, то бабушка лишь улыбалась и отвечала:
— Все забывают детство, моя маленькая. Но однажды ты обязательно вспомнишь.
Мирр Шварц вышел в зал, оценил обстановку и, посмотрев в мою сторону, распорядился:
— Майя, можешь идти домой. Завтра к девяти утра — как штык.
— Как обычно, мирр Шварц, — улыбнулась я и, подняв капюшон пальто, пошла к выходу.
Ночь обрушилась на меня темной тучей: постояв под козырьком возле входа в ресторан, я какое-то время слушала шум дождя и смотрела, как свет фонарей размазывается по мостовой золотой чешуей. Возле памятника героям Оловянной войны дремал извозчик, немногочисленные прохожие шли по тротуару под зонтами, и прохладный воздух пах опавшими листьями и свежестью. Клен возле ресторана почти облетел — последний листок упрямо держался на ветке.
В доме, в котором я жила, были погашены все огни. На чердаке еще теплился свет: мои соседи готовились ко сну. Я натянула капюшон пониже и побрела по тротуару. Скоро Ивен, а потом наступит зима, и к ней надо подготовиться получше. Распотрошить копилку, купить одеяло потеплее и кофту потолще: соседи говорили, что на чердаке зимой зуб на зуб не попадает.
Ничего. Справимся. Возможно, ректор Холланд все-таки разрешит мне остаться в академии. Я ведь в некотором смысле феномен, а Королевская академия — самое место для такого…
Я не успела додумать. Из-под камней мостовой заструились дымные ленты серого тумана, складываясь в жуткое подобие осьминожьих щупалец, и одно из них рванулось вперед, пытаясь захлестнуть мою щиколотку.
Я заверещала на весь город и бросилась бежать. Второе щупальце ударило меня по спине — тело пронзило такой болью, что перед глазами на мгновение мелькнула мерзкая грязная тряпка обморока, но я все равно смогла пробежать еще немного. Вот и крыльцо моего дома, и кто-то уже открывает дверь, привлеченный моими воплями, и я…
Снова удар! Меня свалило на тротуар и поволокло по булыжникам: туманная гадина все-таки сумела схватить меня за ногу. Кто-то закричал — это была уже не я, а какой-то зевака — и вдали засвистел полицейский свисток. Меня перевернуло на спину, и я увидела, как прямо передо мной воздвиглась громадина осьминога — конечно, если бывают на свете осьминоги с бесчисленной золотой россыпью глаз по всему телу, иззубренным клювом и щупальцами, в каждой присоске которых проглядывают полупрозрачные розовые крючки.
Это было мерзко — настолько, что я даже бояться перестала. Гадина волокла меня по асфальту, я пыталась тормозить, стесывая ладони о камни, и как-то отстраненно думала, что мне сейчас надо трястись от страха, а я не трясусь. В душе воцарилось густое спокойствие: я смотрела в гадкую морду чудовища, и какое-то непостижимо далекое чутье подсказывало: пальцы на правой руке надо сложить щепотью и бросить в его сторону знатную пригоршню заговоренной соли с крупинками серебра.
У меня не было ни соли, ни серебра, но рука будто бы по собственной воле пришла в движение. В ту же минуту щупальце подкинуло меня вверх, словно осьминог хотел поиграть с добычей, и, падая к распахнутому клюву, я высыпала невидимую соль прямо в него.
Город накрыло ревом, в котором звучала боль и обида умирающего хищника, который сам не понял, как превратился в добычу. Я пролетела сквозь туман, ударилась всем телом о булыжники и потеряла сознание.
Почему-то последняя мысль была о пирожке с творогом, который мне дала добрая Лиза. Вкусный был пирожок.
Я уже лег в кровать и задремал, когда ощутил едва уловимое прикосновение к голове — по виску словно провели ледяным пером. Почти в центре Веренбурга произошел выброс магии и прорыв в пространстве, откуда незамедлительно полезла какая-то дрянь. Тело сработало сразу же так, как в него вбили на многочисленных учениях по боевой магии: подняться, одеться в отведенные боевым уставом несколько секунд и выбежать из той части замка, которая отведена под ректорские покои.
Уже на лестнице ко мне присоединились коллеги, такие же растрепанные и встревоженные, как и я.
— Что там? — спросил Виктор Шернвуд. Молодой и энергичный, он вел занятия по магии жизни: сажал вместе со студентами цветы в наших теплицах и учил лечить больных животных. Сейчас он даже не переоделся — бежал в пижаме и тапках и, кажется, не замечал этого.
— Выброс магии в центре города, — на бегу объяснил я и махнул рукой Блюме и Финкельману, преподавателям магии исцеления. Вот они-то всегда готовы к любым неприятностям: полностью одеты, у каждого на боку сумка с золотым кругом врачевателей, набитая лекарствами на любой случай. — Выходим, выходим!
Оказавшись во внутреннем дворе замка, я оценил ситуацию: дождь, ночь, плохая видимость — значит, прокладывать нору в пространстве придется с учетом пониженной температуры и темноты. Мы встали в круг, взялись за руки, и, сосредоточившись, я перебросил нас в Веренбург, в то место, над которым увидел темно-красный столб огня.
Нас ждала дрянь — и эта дрянь была особенно заковыристой.
Но, вынырнув из норы, я не увидел ни раненых, ни разрушенных зданий, ни крови на мостовой — словом, ничего того, что ожидал увидеть после выброса. Перед нами был обычный ночной город. На улице толпились зеваки, не обращая внимания на дождь: переговаривались, энергично жестикулировали. Полицейские возились с кем-то среди толпы. Я втянул носом воздух и сказал:
Поделиться книгой: