Седьмая жена инквизитора

Даже если тебя съели, ты все равно найдешь выход — старая дурацкая пословица была права.

— Кто хотел тебе отомстить за смерть той ведьмы? — спросила я. Чай наполнил наши чашки — крепкий, ароматный, свежий. Родители умерли бы от зависти, если бы узнали, что я его пью. — Кто тебя так ненавидел за то, что ты сделал? Был у нее муж, любовник, брат?

Курт отрицательно мотнул головой.

— Нет. Анжелина сирота, она никогда не знала своей родни. Замуж она тоже не выходила, — он сделал глоток из чашки и улыбнулся. — Знала бы ты, сколько раз я все это уже перебрал…

— Представляю. Тогда кто это мог быть?

Курт пожал плечами.

— Не знаю. Я весь вечер возился с твоей бабочкой, в ней нет ни единого отпечатка создателя. Она словно существует сама по себе. Как некое природное явление.

— Ничего себе явление, — поежилась я, вспомнив, как бабочка раскрывала и закрывала тонкие крылья, сжатая пальцами Курта. От одной мысли о ней все тело будто бы покрывалось ледяной глазурью. — Что будем делать?

— Завтра отнесу его в академию, — ответил Курт. — Пусть бабочку осмотрят те, кто знает магию лучше, чем я, — он сделал паузу и произнес: — Понимаю, это звучит странно, но как насчет прогулки? Сейчас, ночью?

Я не имела ничего против — ведьмы любят гулять по ночам. Все спят, никто не мешает, а тихие движения природы можно ловить с той легкостью, которая бывает только в детстве.

— Хорошо, — улыбнулась я. — Пойдем ловить бранбадога?

Курт вопросительно поднял бровь.

— Это еще кто такой?

— Ну как же? Бранбадог, детская страшилка. Ходит в зимние ночи по городу и заглядывает в окна, ищет детей, которые не хотят ложиться спать. Когда находит, то забирается в комнату и цапает за бока. Мама всегда рассказывала о нем, когда мы с Мией не засыпали и долго болтали. Придет серый бранбадог, цап тебя за тощий бок! Ну или за толстый, это уже кому как повезет.

— Никогда не слышал о бранбадоге, — признался Курт. — Но покажу кое-что интересное.

Я собралась быстро — когда на горизонте маячит что-то интересное, то меня не нужно приглашать дважды. Спускаясь по лестнице к Курту, который уже ждал меня в гостиной, я невольно задалась вопросом, гулял ли он так по ночам со своими прежними женами? Или такую прогулку можно предложить только ведьме, потому что она… поймет?

— Куда мы пойдем? — спросила я, когда мы бесшумно, словно два заговорщика, выскользнули из дома. Снег, который валил весь день, наконец-то закончился, в прорехах среди туч мелькала луна, и легкий морозец весело покусывал за нос. Хорошо после такой прогулки сидеть где-нибудь возле камина, вытянув ноги и, попивая подогретое вино с пряностями и фруктовыми дольками, рассказывать истории о волшебниках, героях и сказочных животных.

— Тут недалеко, — ответил Курт. Мы вышли за ворота и неспешно побрели по расчищенной улице. Откуда-то издалека доносилось легкое посвистывание технических заклинаний — их запускали, чтобы убрать снег на дорогах дочиста. Зимняя ночь была удивительно хороша. Город спал, лишь в некоторых домах теплились огоньки, воздух был прозрачным и свежим — я не дышала им, а будто пила молодое вино. Безлюдные улицы казались ненастоящими, нарисованными — вот я сделаю еще шаг и смогу дотронуться до холста и нанести на него мазки.

— Ты часто так гуляешь? — спросила я и, не сдержавшись, добавила: — Это очень по-ведьмински, гулять по ночам. Ну то есть, я ничего такого не имею в виду…

— В моем случае это не совсем прогулка, — сказал Курт и, вынув из кармана пальто сиреневый кристалл на длинной цепочке, покачал его над дорогой. В сиреневой глубине мелькнули белые искры и погасли; Курт довольно кивнул. — Знаешь, что это?

— Детектор магической активности, — ответила я. Мы вышли к неподвижной лиловой змее реки и побрели по расчищенной набережной. Отсюда город казался спящей громадиной, расчерченной золотыми ручейками освещенных улиц. Скоро новый год, и возле реки будут гулянья, маленькие оркестры станут играть плясовые, а веселый народ примется танцевать. А вот здесь, у ростральных колонн, поставят киоски с сувенирами, пряниками и сбитнем — как хорошо после танцев взять большой бумажный стакан с горячим напитком, откусить пряника…

— Верно. Сейчас все чисто, никто во всем районе не замышляет никакого зла. Когда я только начинал работать, меня часто ставили в ночной надзор. И вот уже давно не дежурю, а привычка осталась. Ночью очень красиво.

— Ты раньше гулял так со своими женами? — поинтересовалась я. Курт усмехнулся.

— Нет. Они не любили прогулки в моей компании. Ты первая. Смотри, вон там лестница. Поднимемся?

Почему бы и нет? Лестница вела на смотровую площадку над рекой, и обычно здесь было не протолкнуться. Кавалеры приводили сюда барышень, чтобы полюбоваться столицей — вот возвышается Староград с его бесчисленными башнями и башенками, вот в тонком кружеве парка застыл белый куб королевского дворца, вот собор святого Хелеврана и пять его золотых куполов… Я не раз бывала на смотровой площадке с родителями и сестрой, но еще никогда не видела город таким — чистым, открытым мне навстречу, наполненным тайной.

— Красиво, — негромко сказала я. Все слова как-то теряли смысл: вот мой город, вот бесчисленные золотые ручейки дорог и улиц, которые рассекают его синеву — и взгляд летит далеко-далеко, и земля вдруг уходит из-под ног, и я лечу сквозь зимнюю ночь в то место, где больше никогда не будет ни одиночества, ни проклятий, ни черных бабочек с синевой, что расплескалась по крыльям. — Хорошо, что мы сюда пришли.

— Да, — улыбнулся Курт, и я почувствовала, что ему легко, несмотря на то проклятие, что свинцовой тяжестью лежало у нас на плечах. — Спасибо, что пришла сюда со мной.

Все эти годы он был отверженным — и вдруг понял, что это не так.

Глава 8

Курт

Спустившись со смотровой площадки, мы направились в небольшой погребок Ульфа, который никогда не закрывал своих дверей — самое время было согреться после прогулки. Ульф оформил заведение в старинном духе, с темной деревянной мебелью, старинным оружием и гербами на панелях стен, с камином, в котором всегда трещал огонь — когда Кайя вместе со мной спустилась в погребок, то весело призналась:

— В таких местах в книгах всегда сидели пираты и разбойники!

Я не сдержал улыбки — такая она была хорошая. Интересно, мне так кажется потому, что моя седьмая жена ведьма, или это оттого, что она сразу же попыталась меня понять, с искренним интересом составляла компанию и стремилась найти спасение, а не обмякала несчастной жертвой, бессильно уронив руки?

Она не хотела быть жертвой — и это могло спасти нас обоих.

— Пиратов у нас нету, барышня, — подал голос Ульф, который меланхолично наводил блеск на стаканы — главное и излюбленное занятие всех трактирщиков во все времена. — Не водятся они тут больше, извели их. Все, конец им пришел! А разбойник есть, вон старый Кимо валяется на лавке, никак до дому не доберется. Извольте полюбоваться, а пока любуетесь, закусите, как следует, ночь холодная.

Старый Кимо служил неким украшением заведения — он всегда засыпал на лавке после ужина и отправлялся домой только утром: как раз в это время его жена уходила на работу в пекарню и в семействе обходилось без скандала. Ульф иногда шутил, что на новый год обмотает пьянчугу гирляндами на манер елки, а на уши и красный нос повесит шары. Мы заняли стол возле камина, который разбрызгивал рыжие мазки света и тепла во все стороны, и вскоре Ульф принес пирог с мясом, сыром и грибами и большие бокалы с подогретым вином. Я заглянул в свой бокал и удовлетворенно кивнул: фруктовые дольки были свежими, а не теми, которые в иных местах в сотый раз отправляются в плавание по кружкам гостей.

— Ты часто здесь бываешь? — поинтересовалась Кайя, со здоровым аппетитом отдавая должное пирогу.

— Теперь уже реже. Раньше всегда сюда заходил после ночных дежурств… отогревался, завтракал и шел на службу.

— Что же, тебе и отдохнуть не давали? — удивилась Кайя. — Ночь на посту и снова работать?

— Ведьмы сами себя не поймают, — усмехнулся я и отпил вина. — Тут нужен специалист.

Кайя машинально дотронулась до зеленой ленты в волосах. Посмотрела на меня с сочувствием и теплом.

— Мне жаль, что с тобой все так получилось, — призналась она. — Мне правда очень жаль, Курт. Мы недолго знакомы, но я вижу, что ты хороший человек. Ты не заслуживаешь такой участи.

Я лишь плечами пожал. Надо же, юная ведьмочка назвала Багрового Первоцвета хорошим человеком — вот уж чудо, так уж чудо.

Не стоило тратить время на жалость, надо было искать выход, и я старательно искал его все это время.

— Даже странно, что ты не видишь во мне чудовище, — сказал я. — Для таких, как ты, я по определению монстр.

— Сначала видела, — с прежней искренностью ответила Кайя. — У меня от страха даже живот болел.

— А потом?

— Потом я успокоилась. И решила, что надо спасать нас обоих, а для этого стоит посмотреть на тебя получше, — беспечно сообщила она. — А когда смотришь получше, то многое начинаешь понимать.

Впервые за довольно долгое время я почувствовал смущение. Кайя словно бы прикоснулась к тому, что я хранил в самой глубине своей души и никому не желал показывать. Я привык к тому, что Багрового Первоцвета считают чудовищем, сросся с мыслью об этом, но тут появилась ведьма, а вместе с ней пришла надежда.

— Повезло же мне, что ты решила вступить в брак отчаяния, — улыбнулся я. Кайя посмотрела на меня совершенно серьезно, и я понял, что попытка пошутить не удалась.

— Ты хороший человек, Курт, я это говорила и повторю. Я рада, что мы познакомились… пусть даже вот так.

Обычно за такими словами следует дружба. Вдруг и любовь придет — та самая, о которой пишут в книгах. Тогда багровая тьма проклятия рассеется, Кайя переживет этот год и будет жить дальше, и с нами случится то самое “долго и счастливо”, о котором многие даже мечтать не хотят, не желая тратить время на несбыточное и сожалеть потом.

— Я тоже рад. Теперь у меня есть надежда.

— Теперь у нас есть бабочка, — Ульф убрал наши опустевшие тарелки, принес еще вина, и я подумал, что это забавно: инквизитор выпивает в компании ведьмы. Наверно, у Кайи уходит много сил на то, чтобы удерживать свою магию и не выплескивать ее в мир.

Магия бродит в ведьмах, словно хмель. Магия зовет их в лунные ночи выйти из дома и бежать по лесным тропинкам, по путям зверей и звезд, и облака падают им в ладони, и все течения земли поднимаются из глубин и возносят к небу. Анжелина была как раз такой — сильной, неукротимой, переполненной свободой. Наверно, поэтому я и полюбил ее — настолько, что не увидел, кто передо мной. Так бывает: ты смотришь и видишь свою любовь, а не ту тьму, которая ее накрывает с головой, а потом выплескивается в мир.

Потом я все понял. Потом во мне что-то разрушилось с грохотом и вкусом крови на губах. Потом Анжелину привели на чистый костер — только он, сложенный из освященных поленьев, способен разрушить ведьму и все ее чары — и она искала меня в толпе, такая обреченная и беспомощная, но через ее отчаяние и боль все-таки пробивалась надежда, что я все-таки приду на помощь. Брошу заклинание, которое размечет костер по бревнышку, разбросает собравшихся поглазеть на смерть ведьмы, и снимет ее путы. А потом мы уйдем — туда, где будет только ночь, дороги звезд и наше с ней безумие.

Если бы случилось так, королевство давно превратилось бы в пустошь, и ветер, пахнущий гарью и ядом, кружил бы над развалинами…

— Давай лучше не будем об этом, — попросил я. — Сегодня такая чудесная ночь — незачем ее портить.

…Я проснулся от того, что чуть в стороне деликатно кашлянул Уильям — и если он решился разбудить хозяина, то дело было поистине важным. Приоткрыв глаза, я еще глубже зарылся лицом в подушку и спросил:

— Что случилось?

Мы с Кайей вернулись в дом под утро. Гуляки возвращались с балов, а город пробуждался: шелестели жалюзи на окнах кафе, готовясь к приему первых гостей, дворники разбрасывали очищающие заклинания, убирая снег с дорог, грузчики тащили ящики в раскрытые двери магазинов — начинался новый день, и я планировал спать до полудня. Воскресенье — у меня официальный выходной, как и у всех магов, которым можно показать бабочку, что я извлек из Кайи.

— Осмелюсь доложить, милорд, это та бабочка, которую вы вчера извлекли из миледи Кайи.

Бабочка. Я сел на кровати, полностью готовый к работе — этот инквизиторский навык мгновенно сбрасывать с себя сон и усталость был вбит в каждую клетку тела.

— Что с ней? — спросил я, торопливо надевая рубашку и штаны. Уильям вздохнул и тоном драматического актера сообщил:

— Размножается, милорд.

Даже так…

Я успел примерно предположить, что такое эта бабочка — червь проклятия, сгусток заклинаний, вброшенных в нервную систему. Но обычно такие черви не размножаются, они просто растут, набирая силу от того, в ком находятся. Войдя в кабинет, я увидел, что Кайя уже там — в халате и ночной сорочке, она стояла возле стола, прижав руки к груди так, словно ей было больно, и не сводила широко распахнутых глаз с того, что металось и кипело в банке.

Бабочек было не меньше дюжины. Большие и маленькие, переполненные чернотой, они бились в стекло, пытаясь освободиться, и я чувствовал, как от них так и веет угрозой и желанием напасть. Защитные заклинания отбрасывали их назад, но бабочки не оставляли своих попыток спастись. Вот одна дрогнула, и ее брюшко разошлось, выплюнув сразу троих новичков. Влажные крылышки дрогнули, разворачиваясь, и бабочки сразу же бросились в атаку на стекло. На всякий случай я укутал банку в дополнительные слои заклинаний и сказал:

— Никогда еще такого не видел.

— У меня грудь болит, — негромко сообщила Кайя. — Такое ощущение, что они хотят вернуться.

— Очень может быть. Их влечет туда, откуда их достали, — задумчиво произнес я, вглядываясь в кипение черных крыльев за стеклом. Да, несомненные черви проклятия, но я никогда не слышал, чтобы они размножались вот так.

Что, если во мне такая же бабочка? И она поселяет свою копию в очередной моей несчастной жене, как только заключается брак? Бабочка всегда была символом любви — вот вам и любовь. Кайя издала брезгливое восклицание, и я увидел, как вылупилась еще одна бабочка, отряхнулась и бросилась штурмовать стекло, стремясь вырваться на свободу.

— Отвратительно! — воскликнула Кайя. — Курт, что же теперь с этим делать?

Да, скорее всего, это именно я носитель — или бабочка, один раз поселившись в моей жене, вылетает после ее гибели и ищет новую жертву, заодно терзая и меня. Добавим-ка мы тебе Морозника, дорогое проклятие: оно тебя немного успокоит.

Я растер ладони, ощутил прилив тепла к кончикам пальцев. Кайя предусмотрительно сделала шаг в сторону, и я почувствовал, как над головой снова поднимается багровый туман. Проклятие протестовало. Проклятие было очень недовольно, но мне наплевать было на его недовольство. Морозник сорвался с рук потоком ледяного воздуха и окутал банку синими и сиреневыми завитками стужи.

Бабочки сразу же рухнули на дно банки — их крылышки нервно подрагивали, но гадины больше не пытались взлететь, Морозник сработал идеально. Он может остановить медведя или льва на бегу, бабочки для него так, развлечение. Кайя испуганно посмотрела на меня и спросила:

— Все? Сдохли?

Я увидел, что все в кабинете покрылось инеем — да, ударил изо всех сил. Жаль только, что это не смогло уничтожить бабочек. Морозник не убивает, а лишь замораживает — направь Ленту Огня, и тот, кто заледенел, отогреется и оживет.

— Нет. Просто замерзли. Пусть пока полежат вот так, а мы разберемся, что с ними сделать. Как ты себя чувствуешь?

Кайя поежилась, и мне вдруг захотелось обнять ее — простое, естественное желание прикоснуться к хорошему человеку, просто прикоснуться, ничего не требуя и ни на что не намекая. Но я прекрасно понимал, что моя седьмая жена воспримет это как вторжение, и ничем хорошим дело не закончится.

Мне не хотелось спугнуть то хорошее, что начало зарождаться между нами. Я знал: стоит сделать неверный шаг, и все обрушится. Потому что… вдруг именно это и есть начало истинной любви? Я не был дураком, но хотел в нее верить.

— Хорошо, — ответила Кайя, прислушавшись к себе. — Уже не болит. Что мы будем с этим делать?

Я взял банку в руки. Бабочки задрожали в ней, но ни одна ни взлетела. Кончики пальцев онемели от заклинания — отлично, оно их удержит в таком состоянии столько, сколько потребуется. Никуда вы, голубушки, не денетесь. А господам академикам придется выбираться из кроватей и изучать вас — я никогда не слышал о таком магическом феномене, способном размножаться самостоятельно, и не сомневался: эти бабочки вызовут невероятный интерес.

Те, кто поглупее, будут думать над защитой очередной диссертации.

Те, кто поумнее, свяжутся с министерством обороны и предложат новые разработки оружия на таком черве проклятия.

А я… я хотел лишь одного, и Кайя разделяла мое желание.

— Отправимся к тем, кто разбирается в магии лучше, чем я. И послушаем, что они мне скажут, — что-то дрогнуло у меня в груди, и я испугался, что это такая же бабочка пытается раскрыть крылья и выпустить своего двойника в сторону Кайи. А она словно что-то почувствовала — взяла меня за свободную руку и, глядя в лицо с какой-то отчаянной, горькой надеждой, тихонько сказала:

— Я с тобой, Курт. Все будет хорошо.

И мне очень, очень хотелось в это поверить.

Глава 9

Кайя

Мы отправились к академику Персивалю Коллинзу, и я успела нафантазировать, что он пригласит нас в лабораторию, в святая святых любого ученого — там, среди бесчисленных колб и кипящих зелий академик вскроет банку с бабочками и начнет их препарировать. Однако ничего подобного не случилось. В роскошном дворце академика нас принял даже не сам Коллинз, а его секретарь, угрюмый молодчик в сюртуке с завернутыми рукавами, который спустился со второго этажа в гостиную, где дворецкий нам дальше присесть не предложил. Секретарь со всей возможной осторожностью взял у Курта банку с бабочками, оценил их количество, удивленно прицокнув языком, наклеил на нее номер и выписал справку о том, что сосуд с червями проклятия взят для исследований.

— А где же сам господин Персиваль? — не вытерпела я. Это было, конечно, невоспитанно, девушки из благородной семьи помалкивают, давая возможность говорить мужу или отцу, но мне вдруг сделалось очень обидно. От этого Персиваля Коллинза зависит моя жизнь, вообще-то, Курт принес ему удивительное явление, а он даже носа высунуть не хочет из своего логова, даже не желает поздороваться!

— Господин Персиваль занят, миледи. Прокладывает сеть заклинаний для Королевской детской больницы, ему сейчас ни в коем случае нельзя останавливать работу, — ответил секретарь, и моя досада растаяла. — Господин Лансеберг, мы пришлем вам птичку сразу же, как только что-то выяснится, — секретарь нахмурился и признался: — Я никогда не видел ничего подобного.

— Я тоже, — угрюмо признался Курт.

На том и распрощались. Мы вышли в снежное воскресное утро — воздух пах легким морозцем, сеном и яблоками, во всех домах пекли традиционные яблочные пироги. Гуляющий народ уже потихоньку выходил на улицы — заглядывал в кафе, хлопал дверями магазинов, покупал театральные билеты в пузатых будках. Чуть в стороне был парк — ворота уже открыли, и ребятня с веселыми криками каталась с горки. Я не сдержала улыбки и сказала:

— А мы с сестрой всегда приходили сюда кататься. У нас даже санки были, и однажды их кто-то стащил. Но мы все равно катались. Просто так, без санок. Мама ругалась, говорила, что девочки из достойных семей так себя не ведут.

Я вспомнила о родных, и мне сделалось грустно. Даже не прислали птичку, чтобы узнать, как мои дела. Я понимала, что Мия занята с ребенком, а мать спешит рассказать соседкам, что я вышла замуж — всем некогда, все хлопочут. Я сделала свое дело… и теперь была им не нужна?

Пожалуй так. От этого становилось даже не грустно — тоскливо.

— Мы с сестрами тоже катались, — признался Курт. Я взяла его под руку, и мы неторопливо пошли по улице. Моя тоска отступила, словно Курт почувствовал ее и сумел как-то сгладить. Из парка несся заливистый детский смех — наверно так звонко и весело можно смеяться только в детстве, когда у тебя нет ни забот, ни хлопот, а мир лежит перед тобой, такой огромный и сказочный, и принадлежит только тебе. — Приходили домой, как четыре снеговика. Слуги сначала обметали нас вениками на ступеньках и только потом впускали в дом.