Помоги проекту - поделись книгой:
Я понимающе кивнула. Колледж Айзенхорна был тем местом, куда я всегда мечтала попасть — но денег у родителей хватило только на полный школьный курс. Да и зачем ведьме образование? Пусть живет себе потихоньку, лишний раз не попадаясь на глаза тем, кто может укоротить ее жизнь.
Некоторое время мы молча ели пирог, запивая его кофе. Интересно, каким был бы Курт, если бы не его проклятие? Романтичным, душевным, искренним, привлекательным? Нет, ну почему его все-таки нельзя полюбить?
Он сомневался в том, что я знаю жизнь и людей, но я успела кое-что увидеть. В кого только не влюбляются по уши! Мия до сих пор обожала мужа, и его кулаки не могли выбить из нее эту болезненную любовь. Одна из моих одноклассниц влюбилась в грузчика из мясного магазина, человека, который проводил досуг в драках в пабе, а цензурными в его речи были только предлоги и союзы — влюбилась так, что сбежала с ним из города и не вернулась даже тогда, когда он принялся изменять ей в открытую в то время, как она носила их третьего ребенка. У мужчин, видите ли, потребности, понимать же надо, а не требовать от них голубиной верности!
Почему никто не влюбился в Курта, который на фоне иных мужчин был настоящим принцем?
Возможно, потому, что влюбленность — это еще не любовь. Никто не знает, где именно и из каких зерен вырастет она, способная разрушить злые чары.
— Задумались? — поинтересовался Курт. Его блюдце с пирогом почти опустело.
— Немного, — ответила я и спросила: — Вы праздновали новый год с вашими женами?
Печальный это, наверно, был праздник. Какое уж тут веселье на поминках… Я, правда, знала, что однажды сосед отмечал смерть тестя, словно престольный праздник — сварливый старикашка оставил его семье дом и деньги, так что радость была естественна. Но с Куртом явно не тот случай… Некоторое время Курт смотрел в окно на девушек и их кавалеров, которые, нагруженные пакетами, выходили из магазинов, а затем негромко произнес:
— Пытались. Один раз даже получилось вполне душевно… потом я понял, что она просто хотела подарков побольше, раз была такая возможность. Почему бы не порадоваться, пока можешь… Что вам подарить на новый год, Кайя?
Я неопределенно пожала плечами. Обычно родители дарили нам с Мией платья и простенькие украшения — это были единственные подарки за весь год, и если бы не традиция одаривать родных и близких, родители ничего не клали бы под елку — денег не было. Мы с Мией обычно вышивали для матери с отцом кошельки и шейные платки. Однажды я нарисовала пейзаж акварелью, и отец поставил его в своем кабинете.
— Честно говоря, не знаю. Мне понравились книги у вас в библиотеке, но надеюсь, вы разрешите их читать просто так, — улыбнулась я, и Курт кивнул.
— Сколько угодно. Уильям сказал, что вы обратили внимание на “Начала истории”.
— Да, люблю античность, — призналась я. — Жаль, что она слишком далеко, и мы никогда не узнаем, как все было на самом деле. А давайте сходим в музей?
Я обожала музеи. Будь моя воля, я часами бродила бы среди их витрин, рассматривая таинственные сокровища прошлых времен, чтобы потом написать о них. Но одной ходить по музеям неприлично, барышне обязательно нужен сопровождающий, а таких не находилось. Отец и Мия считали, что незачем тратить время на то, что давно заросло пылью, а мать говорила, что лучше пойти в гости к госпоже Грете, у нее неженатый сын, и ничего страшного, что у него бородавка на носу, и оба глаза съехались к переносице, чтобы рассмотреть ее получше, а пахнет от него так, что глаза слезятся — ну не любит молодой человек купаться, так это не мне тут быть переборчивой невестой.
Во рту почему-то вдруг сделалось горько. Я сделала глоток кофе, пытаясь прогнать эту горечь, и увидела, что чашка наполняется болотной зеленью, а густой запах чего-то гнилого вытесняет бархатный аромат напитка. Кафе, столики, тарелки, лампы — все заскользило куда-то в сторону, заваливаясь в густую тишину со вкусом крови.
Последним, что я увидела, была рука Курта, выброшенная в мою сторону, и потемневший взгляд его испуганных глаз. От его пальцев потянулись тонкие нити серебряного тумана — он бросил в меня какое-то заклинание. А потом кафе растаяло в болотном мраке, и стало совсем темно.
Глава 6
Впервые за несколько лет я использовал заклинание мгновенного перемещения, чтобы вместе с Кайей отправиться домой. Пока добежишь до своего экипажа, пока кучер опомнится, пока он проедет через город с его толчеей… У этого заклинания был побочный эффект — страшная тошнота, но, выйдя из золотого марева в гостиную с Кайей на руках, я почти ничего не почувствовал — таким густым было мое волнение.
Из носа ведьмы стекала тонкая струйка крови.
Началось. Ох, как же рано, мы и дня не провели вместе, но проклятие уже показало, что оно здесь и никуда не делось…
Ну почему так? Я понимал, почему, но не мог не задать этот отчаянный вопрос в пустоту, туда, откуда никто и никогда не отвечал мне.
Устроив девушку на диване в гостиной, я приказал принести из кабинета мой походный ящичек с лекарствами — капли русалочьей травы, которую собирали в ночь середины лета, когда все растения переполнены силами природы, должны были помочь, хотя с ведьмами они работают через раз. Проклятие разрушало и Кайю, и меня — я чувствовал, как за спиной поднимаются лепестки багрового тумана, похожие на колокольчики первоцвета. Даже звон послышался — тревожный, предупреждающий, что лучше не бороться, а принять все, как есть. Умертвить эту ведьмочку с зеленой лентой в волосах, а потом жениться на следующей.
Приоткрыв Кайе рот, я щедро плеснул туда каплями из пузырька. Над губами девушки заструились сиреневые искры, и звон невидимых колокольчиков сделался громче, словно мое проклятие возмущалось и злилось. Кайя вздохнула, прошептала что-то неразборчивое и, открыв глаза, удивленно посмотрела по сторонам — не поняла, где оказалась. Потом она увидела меня, и удивление в ее взгляде сменилось усталостью.
Поняла. Вспомнила.
Мне в очередной раз сделалось не по себе.
Говорят, что в инквизиции работают сплошь негодяи и больные ублюдки, которые не просто выполняют свой долг, спасая страну и людей от тьмы, порожденной ведьмами — в наши ряды приходят те, кому нравится терзать, пытать и мучить. Но мне никогда не нравилось причинять кому-то боль. Анжелина это прекрасно знала — поэтому и прокляла.
Моим женам было плохо. Я испытывал такую же сильную душевную боль, как и они — не из любви великой, а потому, что никогда и никого не хотел заставлять страдать.
— Как вы, Кайя? — спросил я, убирая пузырек с остатками лекарства обратно в ящичек. Пожалуй, сегодня добавлю пару капель в стакан бренди перед сном, попробую хоть немного успокоиться. Девушка вздохнула, провела ладонью по лицу и откликнулась:
— Тошнит. Что случилось?
Я вынул из ящичка банку с мятными подушечками от тошноты и протянул ей. Кайя отправила подушечку в рот, и в ее глазах мелькнула неприятная тяжелая обреченность.
Мы можем мило проводить время, занимаясь пустяками вроде покупок новогодних игрушек и походов по музеям. Но проклятие будет стоять рядом с нами и никуда не денется. И всегда напомнит о себе в самый неожиданный момент.
— Вы потеряли сознание, — нехотя объяснил я. — Так на вас действует мое проклятие.
Кайя понимающе кивнула. Села на диване.
— Я ударилась обо что-то? — спросила она и дотронулась до груди чуть ниже шеи.
— Нет, — ответил я и вдруг почувствовал, как что-то натянулось и дрогнуло во мне, словно какая-то незримая сила властно повлекла меня к чему-то очень важному. Невидимые руки схватили меня за воротник и встряхнули: смотри, ну смотри же! — Покажите.
Кайя подняла было руки к шнуркам у ворота платья и тотчас же опустила. На щеках появились некрасивые мазки румянца, словно я сказал что-то поистине отвратительное.
— Во-первых, я ваш муж, — сухо произнес я, запоздало поняв, что ей никогда прежде не приходилось раздеваться перед мужчиной, и она испытывает вполне естественный стыд. — А во-вторых, считайте, что вы на приеме у врача. Вы ни обо что не ударились, но у вас боль в главном энергетическом узле, а такого раньше не было ни у одной из моих жен. Покажите.
То ли мой тон повлиял, то ли желание разобраться — Кайя нехотя развязала шнурки и открыла мне ключицы и яремную ямку. Ни следа, ни пятнышка, просто светлая девичья кожа — я прикоснулся к ней, понимая, что сейчас Кайя испугается, вздрогнет и отпрянет. Но она не шевельнулась, лишь окаменела, сделавшись неподвижной и застывшей. Ее кожа была нежной и теплой, и где-то вдалеке, в глубине, я уловил торопливое биение ее сердца. А вот…
Мое движение было порывистым, резким и сильным. Прижав ладонь к груди Кайи, я толкнул ее обратно на диван и почти ввинтил руку в кожу, отправляя заклинание туда, где за главным энергетическим узлом, тем, что питает ту магию, которая есть почти у всех, шевельнулось что-то чужое. Кайя взвизгнула, дернулась в сторону, пытаясь освободиться от меня, но я навалился сверху, вмял ее в диван и прохрипел на ухо:
— Замри. Бога ради, замри.
Кайя послушно застыла, и я вбросил в нее еще три заклинания. Откуда-то справа донесся вязкий хруст, словно что-то выламывало мне суставы, и я вырвал из моей седьмой жены нечто, похожее на черно-синюю бабочку.
Мы отстранились друг от друга, отпрянули к разным концам дивана. Словно зачарованная, Кайя смотрела, как бабочка раскрывает и закрывает бархатные крылья у меня в руках. По длинным тонким усикам перебегали огоньки. Нет, это не невинное экзотическое насекомое, это хищник, способный уничтожить человека за несколько дней. У меня шевельнулись волосы на голове от той мощи, которую я сжимал в пальцах. Кайя тоже испугалась — она сейчас была похожа на ребенка, который увидел буку возле кровати.
— Что это? — прошептала она, не сводя глаз с бабочки. — Как… это во мне было? Это что, сидело у меня?!
— В тебе, — ответил я, рассматривая завитки синего на крылышках чудовища. Вбросим-ка мы в них еще одно парализующее заклинание на всякий случай… вот так. Теперь ты, голубчик, никуда не улетишь, даже не старайся. — Он очень хорошо замаскировался. Но ты ведьма, и это вызвало боль в груди, пошел конфликт твоей магии и его. Будь ты обычной девушкой, ты бы ничего не почувствовала… пока не умерла.
Кайя натурально открыла рот от удивления и ужаса. А я только теперь понял, что обращаюсь к ней на “ты”, и от этого мне сделалось тепло и как-то очень правильно.
— А если это и есть проклятие? — спросила она тем же испуганным шепотом. — Если в тебе такая же бабочка?
— Не знаю, — покачал головой я. — Но выясню.
Я отнес бабочку в свой кабинет и разместил в одной из банок с закрепляющей жидкостью. Теперь эта гадина никуда не денется, а я смогу изучить ее и пойму, откуда она взялась, и кто ее направил. Любая магия несет в себе отпечатки своего создателя, они могут быть крошечными, почти незаметными, но они всегда есть. Накрыв банку крышкой, я запечатал ее личным заклинанием и подумал: что, если такая же бабочка была у всех моих жен? Сидела потихоньку, подтачивала их изнутри…
Никто из них не был ведьмой — а Кайя была. И бабочка разрослась в ее груди с невиданной скоростью, и начался конфликт…
Бабочка проклятия, надо же. В академии наук о таком точно не слышали.
Я спустился в гостиную. Кайя уже привела в порядок свое платье и теперь сидела на диване, уткнувшись лицом в ладони. Мне стало жаль ее — у моей седьмой жены был бесконечно долгий день. Она успела выйти замуж, спасти сестру от истязателя, купила елочные игрушки и едва не погибла от того, с чем мне еще предстоит разобраться. Опустившись рядом с Кайей, я осторожно погладил ее по плечу — она вздохнула и негромко призналась:
— Я ужасно испугалась. Из меня еще никто не вынимал бабочек. Это было… ох, Курт…
— Я никогда не видел ничего подобного, — сказал я. — Но разберусь. Привлеку академиков, которые работали с моим проклятием. Никогда не думал, что скажу такое, но хорошо, что ты ведьма. Будь иначе, мы бы никогда не вычислили эту дрянь.
Кайя нахмурилась.
— Что, если и остальные твои жены погибли из-за нее? Если эта бабочка их убила?
Я пожал плечами.
— Их тоже исследовали. Каждую. Это были лучшие специалисты в магии во всем королевстве. Никакого намека на бабочку.
Чувство, окутавшее меня, было тяжелым и простудно знобким. Что, если всех моих несчастных жен можно было спасти, и требовалось просто копать глубже? Я не хотел думать об этом — не стоит скорбеть по тому, чего ты не сможешь исправить — но тоска не отступала.
— Значит, эта штука хорошо маскируется, — Кайя устало посмотрела на меня и спросила: — Слушай, а это точно проклятие? Ну мало ли, что там сказала та ведьма?
Я невольно рассмеялся — настолько искренней она сейчас была. И я не был ей противен и не пугал — надо же, я отвык от того, что, оказывается, могу не вызывать отвращения и страха.
— К сожалению, это проклятие. Оно во мне есть. Даже документально подтверждено, — я вспомнил все выписки из академии, которые хранил в кабинете: никогда еще не видел столько печатей на бумагах.
— А если это не проклятие той ведьмы? — не отставала Кайя. Ею вдруг овладела какая-то идея, и моя седьмая жена не собиралась от нее отказываться. — Ты правильно сказал, мы, ведьмы, хищники в своей среде обитания. Но мы никогда не убиваем друг друга.
— Верно, — задумчиво произнес я и мысленно обозвал себя идиотом. Мне самому надо было дойти до этого — понять, что если проклятие ведьмы столкнется с другой ведьмой, то оно не сработает так, как в него закладывалось. Моя ведьма-жена будет болеть, покроется, например, струпьями или превратится в лягушку, раздуется от опухолей и лишится рассудка, но не умрет.
Но проклятие Багрового Первоцвета встретилось с Кайей, разрослось и стало уничтожать ее с искренней ненавистью.
Кайя дотронулась до моей руки — так, словно я был не вынужденным мужем, который готов отнять ее жизнь, чтобы выжить самому, а другом. Тем, кого она всей душой готова была поддержать.
— Кто мог тебя проклясть? — спросила Кайя. — Он прикрылся тем, что кричала твоя ведьма с костра, и ты даже не думал, что искать-то надо в другом месте. Кому это все выгодно? Твоя новая жена каждый год, весь этот твой пугающий образ… Кому нужно чудовище?
Я только плечами пожал. И в самом деле, кому нужен я-монстр? Кто ненавидит меня настолько сильно?
— Не знаю, — искренне ответил я. — У меня нет врагов. Друзья меня любят, коллеги уважают.
Это в самом деле было так. В нашем деле все просто: чем больший страх ты вызываешь у окружающих, тем лучше. Хоть посмотреть на Эдварда — быстро же он побежал прочь, как только я ступил на порог.
— Мы с этим разберемся, правда? — с надеждой спросила Кайя. Я кивнул, и она добавила: — Это будет лучший подарок на новый год. Выжить и жить дальше.
— И расторгнуть брак отчаяния по договору, — добавил я. — Никогда не думал, что однажды это сделаю.
Кайя улыбнулась и снова дотронулась до моей руки, словно ободряла друга.
— Вот видишь? Ты уже надеешься на лучшее. И я тоже надеюсь.
— Ты упомянула, что у тебя много планов на жизнь, — вспомнил я. — Например?
Улыбка Кайи была сдержанной, наполненной достоинством. Она смотрела на меня не как мечтательница, а как человек, который все спланировал и понимает, что добьется желаемого, даже если ему придется сражаться с собственной смертью.
— Я стану журналисткой, — уверенно сообщила Кайя. — И однажды напишу обо всем этом статью или настоящую книгу. Знаешь, теперь я нисколько в этом не сомневаюсь.
Глава 7
Когда я рухнула в кровать, плавясь от усталости, то в голове не было ни единой мысли, и я надеялась, что сумею заснуть побыстрее.
День был долгим и невыносимым. Он принес мне надежду, отчаяние и снова надежду. Наверно, именно эта надежда и не позволила мне погрузиться в сон: мною вдруг овладела нервная бодрость, когда крутишься в кровати, переворачиваясь то на один бок, то на другой, и все тебе не так. Подушка то слишком теплая, то слишком тонкая, одеяло норовит сбиться самыми неудобными складками, а простыня собирается сбиться в кучу.
Бабочка! Бабочка, которую Курт извлек у меня из груди! Я не очень-то много знала о магии — в конце концов, если ты ведьма, то лучше не суй нос в заклинания, чтобы этот самый нос тебе не оторвало руками инквизиции — но эта экзотическая красавица с черными крыльями выглядела настолько пугающе чужеродной, настолько отталкивающей, что невольно бросало в дрожь.
Она поселилась во мне, когда нас объявили мужем и женой, а я ничего не почувствовала, хотя любая ведьма очень восприимчива к магии. Магия наполняет почти всех людей в мире, но у некоторых ее настолько много, что они становятся ведьмами и инквизиторами — такие люди способны считывать малейшее дуновение чужого волшебства.
На меня напали, а я даже ветерка по затылку не ощутила. Все было, как обычно. Ничего не изменилось.
Устав ворочаться, я зажгла лампу, села в кровати и решила, что продумаю все, что случилось сегодня, так, словно это был план будущей статьи.
Итак, что мы имеем? Инквизитора Курта Лансеберга угораздило влюбиться в женщину, которая оказалась ведьмой и сумела замаскироваться так, что он не сразу понял, кто она такая. Мой муж по отчаянию сделал свою работу до конца и в награду получил проклятие.
Кому-то было выгодно, чтобы Курт превратился в отчаявшегося монстра, хотя я понятия не имела, какая именно здесь может быть выгода. Значит, ему хотели отомстить — и, скорее всего, именно за смерть ведьмы. И тот, кто наложил проклятие, был настолько силен, что его никто ни в чем не заподозрил.
В комнате было тепло, но я поежилась, словно кто-то смотрел на меня из этой темноты, и ему не нравилось, что я решила во всем разобраться. Часы негромко цокали стрелками на стене, показывая половину первого ночи. Все спали.
Интересно, знает ли злоумышленник о том, что у него коса нашла на камень в моем лице? Или за эти годы он успел расслабиться и теперь не ждет подвоха?
Неожиданно мне захотелось выпить чаю. Заварить покрепче, посидеть за столом на кухне, куда барышни из приличных семей не заходят даже ради любопытства. Несмотря на нашу бедность, у нас хватало денег для кухарки, и однажды я даже научилась у нее готовить яблочный пирог, а потом написала об этом статью в школьную газету.
Статья произвела фурор. Газету зачитали до дыр. Одни поражались, как это я набралась такой храбрости и пошла туда, где все горит, дымится и плюет кипятком, а другие язвительно замечали, что семья Аберкромби скоро пойдет по миру — тогда-то мне и пригодятся полученные навыки. Я не удивлялась: многие мои одноклассницы были уверены в том, что булки растут на деревьях, а не выпекаются в печи.
Так вот, чай. Не знаю, почему, но мне вдруг захотелось согреться. Служанка уже развесила мои немногочисленные пожитки в шкаф — порывшись на полках, я нашла теплый домашний халат и, набросив его поверх ночной рубашки, выскользнула в коридор. Он сразу же наполнился мягким светом ламп, которые, окутанные особыми заклинаниями, среагировали на мое появление. Я прошла к широкой лестнице — какие ровные ступеньки, не то, что в старых домах, когда идешь и боишься свалиться. Вот бы спуститься по ним в красивом бальном платье, готовясь идти на праздник, вот бы знать в тот момент, что ни мне, ни Курту уже ничего не угрожает…
Я скользнула по лестнице на первый этаж, прошла через гостиную в столовую и оказалась на кухне. Тишина, чистота, кастрюльки и сковородки так и сверкали металлическими боками. Взяв чайник, я наполнила его водой, разожгла огонь и принялась искать коробку с заваркой. Мой муж, как выяснилось, предпочитал “Королевскую ночь”, бархатный чай, который стоил целое состояние. Мы такого не пили, у нас сроду не хватило бы денег на покупку — знали о нем по рассказам отца, который частенько упоминал деда и его привычки в чаепитии.
Что ж, вот и попробуем.
Вообще-то с его проклятием Курт мог бы стать наемным убийцей, думала я, дожидаясь, когда чайник закипит. За него выдавали бы девушек, от которых хотели бы избавиться, и они умирали бы через год. Впрочем, это, конечно, глупо. Вероятнее всего, моему мужу по отчаянию просто мстили. Как же надо было его ненавидеть — и с какой силой любить ту ведьму…
— Не спится?
Я обернулась: Курт стоял у входа в кухню и выглядел так, словно даже не прилег и не попробовал заснуть.
— Думаю о твоем проклятии, — ответила я. — Хочешь чаю?
— Не откажусь. Так что с проклятием?
Он говорил о проклятии, как больной говорит о болезни — притерпелся к ней, прикинул и распланировал, как жить дальше, и смирился с тем, что не исцелится. Но с этим не могла смириться я — потому что хотела жить и знала, что выход есть даже в такой ситуации.
Поделиться книгой: