Помоги проекту - поделись книгой:
Эдгард Зайцев
Сказка про Федота-Идиота и Ивана-Дурака
Посвящаю
Марине — моей любимой жене, Богородице, самой прекрасной Женщине в мире
и моим детям:
Семену
Владиславе
Арине
будьте счастливы любимые!
От автора
Вы знаете, я очень хотел написать сказки.
По мере того как писались другие мои книги, желание выпустить именно сказки только росло и крепло. Ведь сказка — это тот язык, который безусловно понимают абсолютно все — и дети, и взрослые. Дети на сказках учатся. А взрослые?..
Взрослые — тоже учатся. Потому что через сказку Взрослый разговаривает со своим Божественным, со своим Внутренним Ребенком.
Я верю, что когда ваш Внутренний Ребенок услышит эту сказку, ему станет чуточку теплее. И вы проснетесь следующим утром и, открыв свои божественные глаза, взглянете на этот мир с чуть большим доверием. Примерно так, как смотрит на мир Иван, прозванный дураком… И мир улыбнётся вам.
Эта сказка родилась в беседах с Юрием Николаевым, членом Союза писателей. Мы придумали героев, их образы и характеры, а потом пустили их в приключения, которые Юра описал самым волшебным и сказочным русским языком. Надеюсь, эти истории вам понравятся!
Эй, народ честной, стар и млад, хмур и весел, честен и лукав, словом, все, кто жив ещё надеждою, любовью и верой, да не погряз в невежестве своём, слушайте!.. Слушайте да внимайте, ибо речь пойдёт о нас грешных, и только не говорите, что это не про вас, не о вас, не о ваших думках потаённых, проказах нелепых и грешках обыденных, но возрадуйтесь, коли себя узреть сумеете в поступках достойных вздоху счастливому да хвалы Божьей…
В некотором царстве, в некотором государстве жил-был Царь. Наречён монарх при рождении был Пантелеймоном. И было у Царя два сына, два брата-царевича — Иван да Федот.
Федот — сын старшой, был двадцати трёх лет от роду, крепко сбитый молодец, собою видный да умом не обиженный.
Иван — младшенький, осьмнадцати годков, весёлый да улыбчивый, озорной в меру и расторопный не по годам.
Так получилось, что восемнадцать лет тому назад осиротели братья: почила преждевременно матушка их — Царица и оставила она мир сей бренный в муках родовых, являя на свет божий царевича Ивана.
Царь в безутешности своей погоревал-погоревал, да смирился. А вот Федот злобу лютую затаил на брата: гоже ли матушку на тот свет спровадил, да совестью не мается, не молится еженощно, не отбивает поклоны в мучениях душевных.
А что же Иван?
А Иван ничтоже сумняшеся мысленно простил себя ужо давно, ибо сказано ему было: пришёл ты в мир, чтобы жить-поживать, себя, да людей радовать!
Сказала сии слова мудрые нянька старая — Пелагея Елисеевна. Воспитывала она Ивана с пелёнок и многое дала ему, став и мамкой, и духовницей, и другом верным. Сызмальства перенял от неё Иван то, до чего некоторые полжизни доходят, был рассудителен, едва говорить научившись, и задумчив — не чета брату. Но вместе с тем был беззаботен и лёгок на подъём.
А вот у братца в няньках был дядька Гордей — отставной денщик царский: усатый балагур, пропахший табаком, прямой в выражениях своих и хитрый бестия — как старый лис.
Так и росли братья, один — под покровительством старого, умудрённого житейским опытом, солдата — важный, благовоспитанный, а другой — держась за подол старой няньки — озорник, непослушник, любопытный и охочий до всего.
Царю, если честно, было не до наследников. То охота, то дела государственные, а то и войнушка какая. Иван да Федот не росли как в поле трава, за ними приглядывали, кормили досыта, забавляли, чем могли — поэтому Государь жил с лёгким сердцем, сыновья были как у Христа за пазухой.
Бывало, выйдет Царь на крыльцо: корона набекрень, вместо скипетра в руках морковка али кочерыжка капустная, стоит, хрустит, окрест оглядывает, да думку какую думает. Потом подзовёт к себе юношей своих, да и спросит: как, мол, соколики, жизнь молодецкая?!
— Молитвами вашими, батюшка, — отвечает Федот, — намедни ворона в макушку клюнула, да крестьянская корова пониже спины лягнула, а так вроде ничего!
— А у тебя, Ивашка, чего?! — любопытствует Царь.
— Всё хорошо, батюшка, — улыбается младшенький, — я просто живу! А ещё мужики вот такенного сома в пруду поймали, а у кучера двойня родилась!..
Так и жили.
Часть первая
Глава первая
Не отвергни меня во время старости; когда будет оскудевать сила моя, не оставь меня.
Как бы оно было дальше — одному Богу известно. Возможно и доживал бы Царь-батюшка в делах своих царских до конца дней, горя не зная. И сыновья росли бы, не ведая печали, гуляя по полям ромашковым с девицами красными, рыбача и в лапту играя с простым людом.
Да только оказия приключилась вдруг в час неурочный, чего и не ожидал никто, даже сам Его Величество. Влюбился Царь! Влюбился как мальчишка, как отрок бестолковый, как в первый раз! До одурения, до бессонных ночей, до тоски вселенской в душе.
Было Государю на тот момент годков-то ужо почти шесть десятков, да знамо дело — любви все возрасты покорны.
Поехать ему пришлось как-то по делам шибко важным в соседское царство-государство: распри чинить соседи надумали, охальничать да озорничать на границе. Не особо доверяя дипломатам своим, решил Государь самолично нагрянуть во владения соседские, дабы уличить их грозно в нарушении норм да отношений договорённых.
По приезду провели гостя во дворец к Царю тамошнему, усадили за стол с яствами и угощать стали. Такими гостеприимными вражины оказались, что у Царя и запал пропадать начал, и речи свои гневные заготовленные растворяться в голове стали, как воск в купели.
А тут и правитель тамошний вышел — Царь Банифаций. Со стражниками, с дипломатами своими, и с прочей челядью.
Да только не замечал их гость. Рядом с Банифацием узрел наш Царь-батюшка девицу красы неописуемой. Шла она очи потупив, тонкими пальцами ожерелье перебирая, ступая мягко и с достоинством, как и подобает монаршей наследнице.
Покраснел Царь до кончиков короны, засмущался, да так засуетился, что и забыл — зачем визит нанёс.
— Ну, здорово, соседушка, зачем пожаловал?! — спрашивает Банифаций подобострастно.
— И вам не хворать! — отвечает Царь Пантелеймон, а самого уж от волнения колотить начинает так, что держаться сил нет, все дерзкие слова, заранее приготовленные, улетучились, нелепыми показались и неуместными.
— Вот, мимо проезжал, да решил навестить, у старого друга погостить!
Банифаций бровью повёл настороженно, хмыкнул. Друзьями-то они сроду небыли. И предки их вечно враждовали. А тут на тебе — «старого друга»!
— Лукавишь, Пантелеймонушка, — говорит Банифаций с усмешкою ехидной, — ой, лукавишь!
— Отчего ж такое недоверие, соседушка? — через силу улыбается Пантелеймон, — годы идут, мы меняемся, переосмысливаем жизнь нашу грешную… Я вот как-то сидел, думку думал, и смурно мне вдруг стало — сколько мы времени на тяжбы да ссоры всякие тратим! Вместо того, что радовать друг друга общением добрым и подарками всякими.
Говорит он так, а сам с юной девы глаз не сводит. А та мельком на него взглянула, да лишь зевнула в ладошку.
— И то правда, — соглашается Банифаций, — чего ссориться?! Жить с соседом не в ладу, все равно, что быть в аду. Вот только мою Клеверную пустошь отдай, что на границе нашей, и за мировую сядем!
— Побойся Бога! — возмущается Пантелеймон, — Клеверная пустошь всегда нашей была, её ещё мой дед у твоего в карты выиграл!
— Жулик был твой дед, поэтому и выиграл! — железным голосом отвечает Банифаций.
И тут красна девица как засмеётся. Видно забавными ей показались слова сии. А смех у неё такой озорной, звонкий, такой по-детски искренний, что все вокруг сразу улыбаться начали.
У Пантелеймона аж дыхание перехватило. Впился он взглядом в лицо девицы, в щёчки её румяные, в ямочки на этих щёчках, в уста сахарные — глаз оторвать не может.
А Банифаций заметил это и говорит миролюбиво:
— Вот, знакомься — дочь моя, наследница Агнесса!
Наследница глазками на гостя стрельнула и снова взор потупила. А ямочки на щёчках и цвет их розовый так и остались.
Пантелеймон задышал тяжело, закашлялся, пятернёй грудину почесал и вдруг говорит:
— Да Бог с ней, с Пустошью Клеверной, Банифацушка! Что ни говори, а худой мир лучше доброй ссоры! Забирай её себе, от меня разве ж убудет?
Банифаций очи прищурил, голову набок склонил и смотрит с недоверием на Пантелеймона — аль разыгрывает?! Али задумал чего?! Потом по сторонам посмотрел и одним движением руки приказал удалиться всем. Принцесса тоже покорно вышла следом за приближёнными.
А как одни они остались, подошёл Банифаций к гостю и спрашивает прямо:
— А что за Пустошь потребуешь? Я же чувствую, что не просто так ты на попятную пошёл! Мы же целый век за неё бьёмся, а ты в одну минуту — раз и нате, забирайте!
Вздохнул Пантелеймон глубоко, собрался с духом и говорит:
— Правда твоя, сосед, жалко Пустошь, да я сейчас в таких чувствах смятенных, что и весь мир готов отдать, и всё на свете!
Напрягся Банифаций, нахмурился.
— Говори!
— Люба мне дочь твоя, Банифацушка! Вон какая красавица выросла! Она как вошла, я чуть речи не лишился, сердце из груди выскакивает! Даже не знал, не ведал, что так бывает. И по молодости такое не чувствовал, а тут — на тебе! В общем, влюбился я, Банифаций! Отдай мне в жёны Агнессу! Я тебе не только Клеверную пустошь, я тебе в придачу три табуна коней самых лучших подарю и золотую карету!
— Побойся Бога, Пантелеймон! Развалина ты старая! На исходе лет рехнулся что ли! Тебе сколько годков-то?! Моя наследница только жить начинает, чиста и непорочна, к чему мне её замуж отдавать за невесть кого, когда там ужо очередь выстраивается из принцев заморских! Через год, как восемнадцать ей исполнится — отдам её замуж за самого достойного!
Сказал он так, отвернулся и добавил вполголоса:
— А Клеверную Пустошь я у тебя и так отберу!
— Накося выкуси! — вспылил Пантелеймон, а потом уже посмирнее: — Послушай, Банифаций, я — самый достойный, поскольку царством-государством владею! Я твою дочь своей женой, царицей сделаю, всё по закону! Подумай! Мы же по-родственному и объединить свои государства можем, это ж, представляешь, какие возможности?! Тебе какая разница за кого её отдавать?!
— Иди с Богом, сосед! Уходи, по-хорошему прошу, не доводи до греха! — Не видать тебе Агнессы моей! В зеркало посмотри, на тебе морщин больше, чем лошадей в твоём табуне!
И распахнул двери перед гостем.
В гневе вернулся Пантелеймон домой.
Закрылся у себя в опочивальне и пил горькую. Потом посуду бил в ярости и крушил всё подряд, что под руку попадётся. Подходил к зеркалам своим, смотрелся долго, всматривался и так, и эдак да повторял зло:
— Морщин — как лошадей в табуне! Развалина старая!!! О-о-о, горе мне! Что делать, что делать мне грешному?!!!
Долго ли так убивался Монарх — незнамо, да только стенания его услышал старый слуга Порфирий. Постоял Порфирий по ту сторону дверей, прислушался, головой скорбно покачал, а потом смелости набрался и постучался.
В ярости распахнул Пантелеймон двери опочивальни.
— Чего тебе, холоп?! Назови мне хоть одну весомую причину, по которой ты посмел беспокоить меня и я не отрублю тебе твою дерзкую голову!
Ни один мускул не дрогнул на лице слуги царского. Помолчал он, вздохнул тяжко и отвечает:
— Не вели казнить, Государь, вели слово молвить! Был я твоим слугой верным, им и останусь до конца дней своих! И кто как не я, батюшка мой, выслушает тебя?! Кто как не я совет даст?! Поскольку пожил я и повидал много на своём веку, я ещё твоего папеньку нянчил, и мудростью меня Бог одарил.
Заходили желваки на скулах разъярённого Царя, брови сгустились, зубы заскрипели. Но как ни свиреп был, а сдержался он, прошёл в свои покои, а двери оставил открытыми: входи, мол.
Вошёл слуга старый, двери прикрыл от глаз чужих, стулья поднял с пола, осколки посуды собрал.
А Пантелеймон присел на краешек кровати своей из красного дерева и смотрел на него в ожидании. И было видно, что усмиряет он пыл свой внешне, да только внутри ещё огонь пламенем пылает.
— Горе мне! Влюбился я, Порфирьюшка! Места себе не нахожу! Не знаю, что делать!
Замер Порфирий, подумал мгновение и подошёл ближе.
— Отчего ж горе, Царь-батюшка? С каких это пор любовь горькою стала?! Разве есть на земле что-то, что сравнится с любовью по сладости своей и радостью сейчастия? И времени со дня кончины матушки нашей Царицы прошло достаточно, полно скорбеть, пора и о счастии подумать! Достоин ты его!
— Да не оспорю я слова твои, слуга мой верный, а горе-то в том, что влюбился я в красну девицу, которая мне в дщери годится! Вот как!
— И в том какая печаль, Государь мой, — отвечает Порфирий, — не в старую бабку же влюбляться, понятное дело — красна девица на то и рождена, чтобы покорять сердца наши красотой да молодостью своей.
— Да ты ж посмотри на меня! — Вскочил Пантелеймон, яростно подвинул к себе осколок зеркала, — стар я, Порфирьюшка! Древний да ветхий, весь морщинами изрытый!
— Кто ж тебе такое сказал, Царь-батюшка?! И у старости свои страсти! Старое дерево скрипит да не ломается!
— Спасибочки, утешил! — язвительно морщится Пантелеймон, — вот деревом меня ещё никто не называл.
— Полноте гневаться, Государь! — говорит слуга, — уж я-то знаю какое сердце у тебя горячее, какой нрав добродушный и какая душа широкая. А морщины твои — следы от улыбки твоей доброй.
— Ой, льстееец… — улыбнулся Царь, — а ведь всё равно, Порфирьюшка, как ни крути, а годы-то со счетов не сбросить.
Помолчал Порфирий, подумал немного, потом встал, двери плотнее прикрыл и подошёл ближе.
— Вот что я тебе скажу, Царь-государь: вижу, вижу всерьёз ты чувства свои кажешь, сердце не обманешь… Неужто до такой степени стоит эта красна девица твоего вожделения?! Неужто забыть-таки невозможно? А может отвлечься чем? На охоту, на рыбалку, на кулачные бои пойдём! Переоденемся в крестьян и пойдём.
— Правда твоя, Порфирий, серьёзны чувства мои. И никакими рыбалками и охотами не отринуть меня от мыслей моих греховных. Люба мне эта девица, и жизнь без неё не мила мне боле!
— Тогда слушай, Государь. На свете чудес очень много, чего только не придумают люди! Есть и нерукотворные чудеса неведомо кем сотворенные. Но вот, говорят, есть на свете чудо непостижимое для ума нашего — яблочко молодильное!..
— Боюсь я чар колдовских да сил тёмных! — отмахивается испуганно Пантелеймон, — не к добру это всё!
— Отчего же не к добру? Это как посмотреть. Тут, Царь-батюшка, любые средства хороши!..
— Нет, нет! Даже не заикайся! Боюсь я!!!
Тогда Порфирий поднёс к лицу Государя осколок зеркала и спрашивает:
Поделиться книгой: