Помоги проекту - поделись книгой:
Но в этой теории есть один фундаментальный аспект, над которым стоит задуматься, — почему этот Большой взрыв должен быть вторым? Почему Вселенная, в которой мы живем сейчас, является первой? Может, наша текущая реальность — миллионная по счету версия, а следующий Большой взрыв станет миллион первым. Или, возможно, этот процесс, включающий Большой взрыв, Большое сжатие и Большой отскок, — вечный и бесконечный. Если вы продолжите размышлять в таком ключе, окажется, что есть лишь одна проблема, еще более удручающая, чем перспектива погружения космоса в нескончаемый холод, тьму и безжизненность, — а именно вероятность, что этого
Задумайтесь: каждая возможная комбинация атомов Вселенной возродится
Вы снова и снова будете проживать все — и ту ночь, когда мучились бессонницей от зубной боли, и появление на свет ваших детей, и каждую радость, и каждое страдание, и каждый момент скуки, и каждый поступок — точно так же, как уже однажды прожили их. И это будет повторяться вечно. Если вам трудно в это поверить, возможно, вы еще не совсем осознали грандиозность бесконечности.
Ницше был увлечен именно этой идеей, которую называл «вечным возвращением». Впервые он упоминает о ней в книге «Веселая наука» (1882) и развивает в шедевре «Так говорил Заратустра» (1883–1885). Некоторые умники попробуют убедить вас в том, что Ницше рассматривает вопрос о вечном возвращении лишь умозрительно, но не дайте себя одурачить — он самым буквальным образом верил в него, и если теория Большого отскока верна, тогда и он совершенно прав. Вот что он пишет:
Величайшая тяжесть. Что, если бы днем или ночью подкрался к тебе в твое уединеннейшее одиночество некий демон и сказал бы тебе: «Эту жизнь, как ты ее теперь живешь и жил, должен будешь ты прожить еще раз и еще бесчисленное количество раз; и ничего в ней не будет нового, но каждая боль и каждое удовольствие, каждая мысль и каждый вздох и все несказанно малое и великое в твоей жизни должно будет наново вернуться к тебе, и все в том же порядке и в той же последовательности, — также и этот паук и этот лунный свет между деревьями, также и это вот мгновение и я сам. Вечные песочные часы бытия переворачиваются все снова и снова — и ты вместе с ними, песчинка из песка!»
Разве ты не бросился бы навзничь, скрежеща зубами и проклиная говорящего так демона? Или тебе довелось однажды пережить чудовищное мгновение, когда ты ответил бы ему: «Ты — бог, и никогда не слышал я ничего более божественного!» Овладей тобою эта мысль, она бы преобразила тебя и, возможно, стерла бы в порошок; вопрос, сопровождающий все и вся: «хочешь ли ты этого еще раз, и еще бесчисленное количество раз?» — величайшей тяжестью лег бы на твои поступки! Или насколько хорошо должен был бы ты относиться к самому себе и к жизни, чтобы не жаждать больше ничего, кроме этого последнего вечного удостоверения и скрепления печатью?[96]
Мысль Ницше заключается в том, что лишь сильнейший дух способен принять такую судьбу — с великой радостью прожить все без исключения моменты своего существования, неприятные и счастливые, увлекательные и скучные, даже если они будут в точности повторяться раз за разом — вечно. Способность принять такую судьбу — ключевое качество знаменитого «сверхчеловека» Ницше, которому, как он полагал, суждено заменить вид
Я полагаю, что идея Большого отскока привлекает многих, поскольку позволяет избежать ужасов нарратива тепловой смерти, приоткрывая тайную дверь, через которую можно от нее ускользнуть. Меня же его последствия просто ужасают — в прямом смысле этого слова. Мысль, что я должен буду проживать свою жизнь снова и снова во всех ее подробностях, словно попав во временную петлю «Дня сурка», шедевра предельного кошмара бытия[97], вызывает у меня глубокое экзистенциальное отвращение. Несмотря на то что перспектива всеобщей тепловой смерти зловеща, ее альтернатива гораздо страшнее. Если у нас есть только два этих варианта, тогда я знаю, какой предпочту.
Глава 6. Мир в огне: климатический армагеддон
В экокатастрофе Роланда Эммериха «Послезавтра» (2004) харизматичный ученый-климатолог Джек Холл (которого играет Деннис Куэйд) выясняет, что очень скоро весь мир накроет мощнейшее и крайне пагубное изменение климата. Власти не обращают на его предостережение никакого внимания, но он оказывается прав — на все Северное полушарие обрушивается колоссальный шторм, в результате которого арктические холода приходят на юг и весь мир мгновенно замерзает. Потоки грязи сметают Токио с лица земли, гигантские торнадо разрушают Лос-Анджелес, а вся британская королевская семья погибает, когда резкое падение температуры буквально замораживает перевозящие их в замок Балморал вертолеты прямо в воздухе. Джек бредет по свежей, но уже вечной мерзлоте в поисках сына, застрявшего в скованном льдом Нью-Йорке. События развиваются, можно сказать, весьма рагнарёкнутым образом.
Фильм увлекательный, но глуповатый: по словам одного персонажа, «температура падает на десять градусов в минуту!», что в реальности довело бы нас до абсолютного нуля меньше чем за полчаса. Мне особенно запомнилась мизансцена, в которой сына Джека Сэма (Джейк Гилленхол) падающая температура буквально преследует по пятам: он и его друзья бегут, а пол замерзает прямо за ними, будто мороз преследует именно их, но они успевают добраться до безопасной комнаты и вовремя захлопнуть дверь. Впрочем, грешно высмеивать такую картину — она ведь не претендует на документальность, а яркие спецэффекты эффективно доносят до зрителя всю серьезность поднятой темы.
Изменение климата — угроза реальная и непосредственная. Если вы в это не верите, то мне просто нечего вам сказать. Научный консенсус по этому вопросу неопровержим, если только не учитывать возможность всемирного заговора ученых, решивших обмануть человечество. Однако, чтобы представить себе, что сотни яйцеголовых год за годом фальсифицировали массивы данных и публиковали их в малоизвестных научных журналах, чтобы снизить прибыль гигантских нефтехимических корпораций, нужно обладать весьма специфическим воображением.
Но давайте честно: климат теплеет и за это отвечаем в основном мы сами. Кто-то может, конечно, указать на его исторические колебания, но стремительные глобальные процессы, которые мы наблюдаем прямо сейчас, не имеют прецедентов и не сравнимы ни с чем, что было раньше. Они приведут к экстремальным погодным явлениям, подъему уровня Мирового океана и росту температур, в результате чего некоторые части нашей планеты станут непригодными для обитания[98]. Кажется, эти аргументы уже сами по себе достаточны для того, чтобы изменение климата стало доминирующим образом апокалипсиса как в искусстве, так и в разговорах людей. При этом нон-фикшн вполне успешно конкурирует с художественной литературой в описании надвигающейся катастрофы и ее ужасных последствий.
В книге ученого и журналиста Эдварда Штрузика «Огненный шторм: как лесные пожары определят наше будущее» («Firestorm: How Wildfire Will Shape Our Future», 2017) с тревогой описывается будущее, в котором станут доминировать «мегапожары»: по мере роста температур леса становятся суше, а удары молний — чаще. Чем выше температура, тем дольше длятся сезоны пожаров, в результате чего в атмосферу выбрасывается еще больше углерода, что опять-таки приводит к нагреву планеты. В качестве примера Штрузик приводит пожар 2016 года на Хорс-ривер в канадской провинции Альберта, который уничтожил 1,5 миллиона акров обитаемых земель. Этот «Зверь», как назвали его канадцы, превратил в пепел 2,5 тысячи домов и 12 тысяч транспортных средств, заставив эвакуироваться 90 тысяч жителей. «Огненная буря была настолько мощной, — пишет Штрузик, — что создала локальные погодные аномалии, в том числе множество молний, которые вызывали новые небольшие возгорания, предупреждающие о ее наступлении». В сентябре 2019 года жесточайшие пожары начались в австралийском буше, и к марту 2020-го, когда властям удалось взять ситуацию под контроль, огонь охватил уже 46 миллионов акров, разрушив шесть тысяч зданий и убив миллиард животных и десятки человек. Где-то в раю Иоанн Богослов сурово покачал головой.
Эта проблема возникла не то чтобы недавно. С начала индустриальной революции XVIII века человечество все более рьяно загрязняло планету, особенно когда ископаемые энергоресурсы стали использовать в промышленных масштабах. Очень немногие тогда интересовались или заботились о последствиях этих процессов для окружающей среды. Их больше занимала другая потенциальная катастрофа — перенаселение. Расширение производства продуктов питания привело к быстрому росту численности населения, который многим казался угрожающим. Особенно влиятельными были аргументы английского демографа и экономиста XVIII века Томаса Мальтуса: тот подсчитал, что рост населения будет
Считать перенаселение нашей первостепенной глобальной проблемой — очевидная ошибка. Да, политика Китая «Одна семья — один ребенок» существенно снизила безумные темпы роста населения, но никак не повлияла на уменьшение объемов углеродных выбросов. Напротив, некоторые могут вполне справедливо указать, что глобальное снижение показателей рождаемости в совокупности со старением населения — более насущные угрозы. Тем не менее беспокойство по поводу перенаселения, будущего нашего биологического вида не обязательно основано на точных научных данных. Это страх, который часто проникает в популярную культуру.
Возьмем, например, «Зеленый сойлент» (1973) — культовый фильм режиссера Ричарда Флейшера с Чарлтоном Хестоном в главной роли, снятый по мотивам романа Гарри Гаррисона «Подвиньтесь! Подвиньтесь!» (1966). Фильм заметно отличается от первоисточника[100]. Притча Гаррисона о перенаселении повествует в основном о деградации жизни в городах. Действие разворачивается в 1999 году в грязном Нью-Йорке, который уже настолько перенаселен, что жителям приходится делить свои квартиры с чужими людьми. Для всех, кроме сверхбогачей, пища больше не может быть вкусной и разнообразной — большинство довольствуется одним продуктом из сои и чечевицы, «сойлентом». Сюжет романа не особо изобретателен, но предлагаемое Гаррисоном решение проблемы глобального перенаселения состоит в широком распространении средств контрацепции. В последней сцене романа начинается 2000 год и огромный экран на Таймс-сквер провозглашает: «Согласно данным переписи населения, прошлый год в Соединенных Штатах завершился с рекордным населением в 344 миллиона человек!» Это практически обыденность[101].
Адаптируя роман для кино, Стэнли Р. Гринберг внес ряд изменений (в том числе исключил упоминания любой контрацепции, чтобы не отпугнуть зрителей-католиков) и добавил интересный финал, который стал самой знаменитой частью истории. По ходу сюжета Чарлтон Хестон приходит к невеселому заключению: на самом деле «зеленый сойлент» изготовляется вовсе не из сои и чечевицы, а из переработанных человеческих останков. Картина заканчивается сценой, в которой шокированный герой бродит по улицам города, предупреждая всех ньюйоркцев: «Зеленый сойлент — это люди!»
Это, безусловно, драматически сильный финал, но если задуматься хотя бы на несколько секунд, то он не выдерживает никакой критики. Сою и чечевицу легко выращивать и превращать в калорийную пищу, а люди не отличаются этими двумя качествами. Кроме того, такое производство довольно сложно и дорого хранить в тайне. Однако не стоит судить о «Зеленом сойленте» с позиций обычной логики, равно как и об упоминавшемся ранее фильме «Послезавтра». Напротив, его знаменитый финал становится символическим выражением великой истины: мы жадно пожираем наш мир, поглощая свои средства к существованию и отравляя природные ресурсы. Проблема в неустойчивости нашего развития. «Зеленый сойлент» — это мощная метафора экологической катастрофы. Мы, как Черный рыцарь из комедийного телешоу «Монти Пайтон», весело подставляем конечности под меч, громко хвастаясь своей неуязвимостью.
Хотя нас вряд ли когда-либо смогут обманом заставить пожирать себе подобных, вопрос о том, как мы будет кормить растущее население, когда изменение климата существенно повлияет на наши модели производства и потребления, вовсе не праздный. И дело не просто в том, что сейчас на планете живет больше людей, чем когда-либо. Реальная сложность связана с тем, что эти люди уже не готовы жить примитивно и на грани выживания. Им нужны все современные удобства: центральное отопление (или кондиционирование воздуха), доступ в интернет, автомобили, авиаперелеты, несезонные фрукты и овощи. Как напоминают нам климатологи, каждого человека окружает среда влияния, которая гораздо больше нас самих, — я, как вы понимаете, имею в виду наш углеродный след. Это то количество углерода, которое мы выбрасываем в атмосферу, сжигая ископаемые виды топлива, чтобы обеспечить качество нашей жизни, хотя у нас есть и другие сомнительные отрасли производства и модели потребления, от быстротечной моды до разведения скота.
Если мы будем продолжать в том же духе, последствия могут быть крайне неблагоприятными. Исследования тысяч ученых периодически обобщаются в докладах Межправительственной группы экспертов по изменению климата (МГЭИК) ООН, последним из которых стал документ 2018 года «Специальный доклад о глобальном потеплении на 1,5 °C». В нем сформулировано предупреждение, что если в ближайшие два десятилетия мы не сможем значительно сократить выбросы углерода, чтобы к 2100 году ограничить глобальный рост температуры полутора градусами выше доиндустриального уровня, то на планете начнутся периоды невиданно жаркой погоды, что приведет к десяткам, а возможно, и сотням тысяч жертв. Может вымереть почти половина видов растений и животных, урожаи сельскохозяйственных культур значительно снизятся, и миллионы людей останутся без продовольствия[102]. При этом уровень Мирового океана повысится более чем на два метра, что приведет к затоплению целых городов[103].
Некоторые считают, что уже слишком поздно. Изменение климата идет полным ходом, и все наши усилия могут лишь снизить или отсрочить ущерб. Поэтому в мире проводятся исследования, чтобы выяснить, могут ли наука и технологии обеспечить нам более эффективные методы вмешательства вплоть до геоинжинирования: например, поиск способов управления солнечным излучением или методов удаления парниковых газов из атмосферы. Истории о спасительной силе науки вселяют в нас оптимизм. Как мы уже видели, многие картины потенциального апокалипсиса предполагают попадание на грань катастрофы, а то и ее фактическое начало, после чего случается евкатастрофа — то есть неожиданное избавление или счастливый конец. Тем не менее в реальной жизни всерьез надеяться на такого «бога из машины» глупо[104].
Идея управления климатом также непроста, отчасти из-за того, что не предполагает необходимости систематически перестраивать нашу жизнь для решения никуда не исчезающей проблемы. Другое важное соображение заключается в том, что мы с готовностью соглашаемся с предложенным планом спасения, но и у него затем появляются ужасные побочные эффекты, которые либо все только ухудшат, либо создадут новую проблему. На таком сценарии основан фильм режиссера Пон Джун Хо «Сквозь снег» (2013) — мощная картина упадка человечества: попытка остановить глобальное потепление привела к новому ледниковому периоду, после чего последние выжившие остаются в поезде, который бесконечно кружит по замерзшему миру.
Особое внимание в фильме обращается на противоречия между низшими классами в последних вагонах и пассажирами первого класса в передних, что подчеркивает еще один важнейший аспект климатического апокалипсиса: страх того, что бедных оставят умирать или влачить самое жалкое существование, в то время как богатые смогут защититься от ужасных последствий катастрофы. Мы уже сейчас видим нечто подобное: богатейшие 10 % населения ответственны более чем за половину выбросов углерода в мире, но при этом им под силу выпутаться из петли: например, они могут в любой момент просто улететь частным рейсом от экстремальной погоды. А в то же время миллиарды беднейших жителей планеты, которые при этом оставляют за собой минимальный углеродный след, сильнее всего пострадают от изменения климата: от засух, наводнений и небывалых ураганов. И, похоже, чем дальше, тем больше будет расти эта пропасть между богатыми и бедными.
Многие могут небезосновательно бояться происходящего. Опасность климатической катастрофы становится все более ощутимой, равно как и убеждение в том, что необходимо что-то делать. Недавний опрос Исследовательского центра Пью показывает, что 68 % населения планеты в среднем считают изменение климата серьезной проблемой, но, например, в отдельно взятой Греции этот показатель равен 90 %[105]. Но достаточно ли мы напуганы? Учитывая мрачные прогнозы ученых — а ведь именно такой сценарий апокалипсиса сейчас имеет смысл считать самым вероятным, — глобальная обеспокоенность должна быть еще выше, а соответствующие действия должны бы осуществляться полным ходом. В конце концов, экологическая тревожность с нами уже несколько десятилетий.
У нашей замедленной реакции есть причины. Определенные группы, заинтересованные в дальнейшем использовании ископаемых видов топлива, давно уже сознательно пытаются запутать нас или преуменьшить научные данные, чтобы предотвратить политические решения о переходе на другие источники энергии. Впрочем, аргумент, что у ученых плохо получается работать с массмедиа, более правдоподобен: действительно, годы в лаборатории не способствуют красноречию под софитами телестудии. При этом никто не отменял базового правила качественных СМИ: нужно в равной степени представлять обе стороны спора. В отношении политики это разумно: нельзя предоставить крайне левому политику возможность доминировать в эфире, не дав его правому оппоненту возможности ответить и возразить, и наоборот. Но проблема изменения климата имеет в первую очередь чисто научный характер, а политикам нужно делать то, что предложат ученые. Мы не хотим, чтобы на сообщение о новом орбитальном спутнике отвечал сторонник плоской Земли или чтобы новость об уникальном проекте на ускорителе частиц в ЦЕРН комментировал человек с улицы, убежденный, что электричество создается чертиками, бегающими взад-вперед по медной проволоке. Однако уже много лет отрицатели изменения климата получают равные права в СМИ, хотя ученые давно в большинстве своем договорились о том, что потепление — реально. Поэтому, даже если ученые изначально не смогли донести информацию об исключительной серьезности ситуации до широких масс, это, возможно, не только их вина.
В наши дни изменение климата — постоянный герой газетных заголовков. Отрицатели еще есть, но повсеместные забастовки, протестные митинги и экологические кампании показывают, что все больше людей понимают важность проблемы. Однако даже на фоне такого роста общественного сознания ученые утверждают, что для преодоления кризиса делается крайне мало. Согласно упомянутому выше докладу МГЭИК, чтобы избежать наихудшего варианта развития событий, нам нужно к 2100 году ограничить рост глобальной температуры полутора градусами. Однако, если все продолжится по-старому, этот рост составит два-четыре градуса.
В основе наших историй — реальных или выдуманных — часто лежит предупреждение о том, что случится, если мы не начнем решать проблему прямо сейчас. И хотя нас может небезосновательно пугать изменение климата, гораздо больше нам стоит бояться собственной апатии и бездействия. Изменение климата не сводится к текстам на дисплеях, а мы — к несчастным жертвам неотвратимой судьбы. Это не вымышленное нашествие живых мертвецов, не безумный генерал со своей красной кнопкой и не Солнце, которое поглотит нас через миллиард лет. Мы делаем это своими руками — и себе во вред. И только мы сами можем что-то изменить.
Безусловно, мы все еще можем снизить нагрузку на окружающую среду и избежать наиболее катастрофических последствий глобального потепления — изменив методы производства продуктов питания и пищевые привычки или прекратив массовую вырубку лесов и добычу ископаемых, равно как и вкладываясь в возобновляемые источники энергии. Это потребует совместных усилий отдельных людей, правительств и корпораций по всему миру. Но почему мы до сих пор не можем собраться с силами?
Возможно, мы просто ошеломлены масштабами и глубиной проблемы в сочетании со сложностью координирования глобальных усилий для полного изменения нашего образа жизни. Страх перед гигантской задачей нас парализует. Некоторые уже подняли руки в знак своего поражения, обреченно утверждая, что мы ничего не можем сделать. Но эта «экотравма», судя по всему, влияет на диалог об окружающей среде: уже слышны голоса, говорящие не о панике и катастрофе, а о возможных решениях. Например, австралийский документальный фильм «2040» (2019, режиссер Деймон Гамо) показывает будущее, в котором проблема изменения климата решена с помощью технологий, доступных нам уже сейчас. Оптимистический настрой этой картины вселяет надежду и воодушевление и призывает нас действовать.
Одной из причин долговечности франшизы Джина Родденберри «Звездный путь», со всеми ее телесериалами, кинофильмами, новеллизациями, видеоиграми, ремейками и cпин-оффами, произведенными с 1966 года до наших дней, следует признать позитивный подход к будущему и много возможностей, которые предлагаются фанатам. Согласно вымышленной хронологии, на которой основана история космической утопической Федерации XXIII века, когда-то в середине XXI столетия на Земле происходят война и экологическая катастрофа, приводящие к полному коллапсу. И только дойдя до края, человечество находит в себе силы объединиться и построить гармоничный новый мир[106].
Однако же большинство историй о климатическом апокалипсисе скорее апеллируют к нашим страхам. Некоторые из этих историй поумнее и поаккуратнее, как, например, тщательно обоснованная и проработанная трилогия Кима Стэнли Робинсона «Наука в столице» («Science in the Capital»)[107]. В ней автор экстраполирует сегодняшние тенденции изменения климата на ближайшее будущее, весьма правдоподобно описывая всю серьезность ситуации: многие персонажи трех романов — ученые, подробно объясняющие своим собеседникам все возможные последствия климатических процессов. Однако прочие авторы предпочитают разбавлять науку большими дозами мелодрамы. Писателям и режиссерам нужны захватывающие коллизии и драматические твисты, которые в своем чисто научном изложении не так уж и занимательны. Поймите меня правильно — проблема климата крайне важна, но она такая незаметная, а температура изменяется медленно и постепенно, так что это совсем не напоминает истории о судьбоносном противостоянии хороших и плохих парней, которые так любят в Голливуде.
Современная культура старательно подражает современному же обществу: лошадиные дозы кофеина и сахара, зачастую с вперемешку с наркотиками, делают социум настолько зависимым от различных стимуляторов, что не остается ничего другого, как только постоянно увеличивать их объемы. По сути, сегодняшняя культура
Люди легко осознают непосредственные угрозы: заморозки, преследующие главных героев в фильме «Послезавтра», — яркий образ прямой и явной опасности. В реальности изменение климата развивается постепенно, и даже если люди понимают всю важность проблемы, им тяжело представить всю ее безотлагательность. Хотя некоторые последствия уже можно наблюдать воочию, они весьма неравномерно распределены по планете. Все мы ужасаемся картинам австралийских пожаров, но это происходит
Экоактивист Джордж Маршалл считает изменение климата «окончательным вызовом нашей способности понимать окружающий нас мир. В гораздо большей степени, чем любые другие проблемы, оно раскрывает механизмы работы нашего мозга и показывает наш исключительный и врожденный талант видеть только то, что мы хотим видеть, и не замечать все то, чего мы предпочитаем не знать»[109]. По его мнению, наше бездействие становится результатом не недостатка знаний или отсутствия политической воли, но нашей неспособности понять происходящее. Сейчас мы действуем вопреки требованиям реальности, поскольку иначе нам пришлось бы ее признать. Другими словами, мы имеем дело с проблемой буквально
Таким образом, хотя мы в теории и боимся изменения климата, в нашем сознании оно не стало той проблемой, которая прямо влияет на многих жителей стран Запада, и поэтому не становится приоритетной по сравнению с другими напастями. Страх перемен и нарушения сложившегося порядка вещей, а также боязнь потерять роскошь и комфорт, к которым мы так привыкли, перевешивают осознание угрозы, что развернется лишь в будущем. Например, один из аргументов против смены образа жизни состоит в возможных экономических проблемах, от которых многие пострадают. На самом же деле многие исследования показывают, что мы получим массу преимуществ — например, новые рабочие места и улучшение нашего физического и психического здоровья. Но даже если остановка некоторых отраслей, таких как добыча угля, не сразу компенсируется развитием новых зеленых технологий, нам не следует проявлять близорукость: нужно учитывать и интересы будущих поколений. Это то, что называется «ответственное планирование и управление» и является одной из обязанностей человечества, которая обусловливает и обосновывает наши права человека (поскольку прав без обязанностей не бывает). Однако нести эту ответственность непросто, потому что думать нужно не только о самих себе, но и о других. Проще всего убедить себя, что ничего плохого не произойдет или что в один прекрасный день гениальные ученые что-нибудь придумают и спасут нас от катастрофы в самый последний момент. Ирландский политик XVIII века Бойд Рош во время дебатов в парламенте однажды задал знаменитый вопрос: «Почему мы должны лезть из кожи вон ради будущего, ведь разве будущее сделало хоть что-нибудь для нас?» Коллеги подняли его на смех и правильно сделали. Нам тоже не стоит уподобляться Бойду Рошу. Однако во многих дискуссиях о климатических проблемах точка зрения Роша зачастую звучит вполне отчетливо.
Конечно же, сейчас мы гораздо лучше относимся к окружающему нас миру, чем когда-либо в прошлом. Мы принимали нашу планету как данность и, фокусируясь на сиюминутных потребностях и эгоистических интересах, позволяли разгуляться нашим худшим качествам. Мы привыкли безоглядно эксплуатировать ее и ее ресурсы. Мы бездумно ставили себя на первое место, не размышляя о долгосрочных последствиях наших действий, начиная еще с тех времен, когда наши предки истребили всех шерстистых мамонтов. Особенно ярко это наше качество проявилось в относительно недавнем изобретении — видеоиграх. В этих придуманных мирах у действий игрока нет никаких последствий, он может не думать ни о чем другом и считать себя вершиной мироздания.
В последнее время популярность иммерсивных видеоигр резко возросла. Многие считают, что в XXI веке игровая индустрия стала самой интересной и распространенной формой популярной культуры, а наиболее успешными играми стали те, в которых игроки исследуют трехмерную виртуальную среду и взаимодействуют с ней. Самая коммерчески успешная отдельная игра — Minecraft: с 2011 года продано 200 миллионов экземпляров. Она как раз представляет собой
Основной посыл всех этих игр состоит в том, что их миры являются средством для достижения цели, и именно так игрок и должен к ним относиться. Как раз это отношение, перенесенное на реальный мир, постоянно подпитывает развивающуюся климатическую катастрофу, внутри которой мы живем.
Несколько лет назад английский прозаик Уилл Селф написал статью о том, как потусовался со своим сыном-тинейджером, который все время играл в видеоигры (Селф хотел таким образом сдружиться с сыном). Одной из игр была Skyrim, в которой игроки бродят по фантастическому миру, получая разные предметы и оружие, убивая монстров и воюя с другими игроками:
В конце концов, когда мы победили разных северных троллей и меняющих пол людей-ящериц и добрались до города Виндхельм, выяснилось, что мой сын построил себе дом в арктической деревне и даже обзавелся женой. «Моя жена — чудесная женщина, — сообщил он мне, наблюдая за довольно убогой фигуркой в грубом шерстяном платье, которая бродила в углу экрана. — Она держит магазин и время от времени дает мне деньги». «Да что ты говоришь! — воскликнул я, несказанно обрадовавшись такой домовитости. — И как же ее зовут?» Ни на секунду не оторвав глаз от экрана, а руки от джойстика, он ответил: «Не знаю»[110],[111].
Этот диалог — а особенно его забавное окончание — подтверждает справедливость замечания о сути видеоигр: в них всё и все становятся всего лишь ресурсами, которые игрок волен эксплуатировать для достижения своей цели. Жена здесь хороша лишь постольку, поскольку дает преимущество в игре.
Краеугольный камень этической философии Иммануила Канта — это тезис о том, что мы должны всегда воспринимать других людей в качестве цели, а не в качестве средства для ее достижения. Во многих романах о Плоском мире Терри Пратчетт продвигает ровно ту же идею. В «Carpe Jugulum. Хватай за горло» (1998) один из персонажей описывает понятие греха следующим образом: «Это когда к людям относятся как к вещам. Включая отношение к самому себе». А когда Иммануил Кант и Терри Пратчетт в чем-то соглашаются, есть все основания полагать, что это и есть истина.
Конечно же, между видеоиграми и изменением климата нет никакой прямой связи (кроме разве что необходимости произвести миллиарды компьютеров и электроэнергию для их работы). Однако сама логика компьютерных игр ярко символизирует то самое эксплуататорское отношение, с которым мы подходим ко всему остальному, включая нашу планету. Изменение климата — это результат отношения к миру как к ресурсу, подлежащему эксплуатации, а не как к системе жизнеобеспечения, за которой нужно ухаживать[112]. И мы часто подходим к этому совершенно бездумно, как будто массированное уничтожение природы — абсолютно естественное явление.
В качестве наиболее яркого отражения экологического апокалипсиса мне прежде всего приходит в голову одно явление популярной культуры: трилогия видеоигр Dark Souls (первая часть появилась в 2011 году, вторая — в 2014-м, а третья — в 2016-м).
В Dark Souls вы играете за персонажа, который перемещается в огромном, тщательно разработанном полуразрушенном мире готического фэнтези. У этого мира несколько связанных между собой параллельных реальностей, но все они в той или иной степени лежат в руинах, обожжены огнем или заброшены. При этом если во множестве других приключенческих игр «от первого лица» возбуждение игрока поддерживается быстро меняющейся, активно развивающейся и зачастую насыщенной красками средой, мир Dark Souls беспросветно мрачен, суров и плохо освещен. Все вокруг пепельно-серое. В игре скудный саундтрек, лишь иногда на заднем фоне звучит невеселая оркестровая музыка. Все остальные звуки — это шаги самого игрока, эхом отражающиеся от полуразрушенных стен замков и угрюмых ущелий, да разве что еще бряцание оружия, вонзающегося в плоть. Визуальное решение игры можно назвать красивым, хотя это скорее красота мрака и упадка. Но особенно зачаровывает очевидная
Вся эта игра представляет собой идеальную метафору антропоцена, и далеко не только потому, что видеоигры нынче настолько популярны. Они дают игрокам возможность выбора, во многом иллюзорного. Возможные ходы ограничены фантазией дизайнера, пытающегося уложиться в заранее придуманный сюжет. В реальной жизни наши возможности точно так же ограничены, но только не «дизайнером игры», а теми выборами, которые уже сделали предыдущие поколения в отношении окружающей нас среды.
Тем не менее у нас все еще остаются некоторые возможности поменять ход истории. Мы уже доказывали, что способны принимать решительные меры в случае острой необходимости. Например, когда в конце 1970-х годов стало очевидно, что озоновый слой разрушается под воздействием хлорфторуглеродов и других рукотворных химикатов, в 1987 году международное сообщество разработало и ввело в действие Монреальский протокол, ограничивающий их использование и выбросы в атмосферу. К середине 1990-х озоновый слой стабилизировался, а в 2000-х вновь начал расти. Аналогичные истории можно вспомнить и в связи с защитой исчезающих видов животных или успешной борьбой с промышленным загрязнением рек[113]. Однако сделать предстоит еще немало, и мы сами как биологический вид должны найти в себе решимость предпринять все необходимое. Опасения за будущее нашей планеты вполне обоснованны. Но нам не следует принимать это как данность. Климатическую угрозу можно устранить, если мы полностью откажемся от наших давних хищнических и эксплуататорских привычек.
Эпилог. Конец не наступит никогда
Конец света не выходит у нас из головы. Как мы видим, вся популярная культура озабочена предсказаниями и картинами гибели человечества — от религиозных мифов до видеоигр, от журналистики до научной фантастики. Наше увлечение концом времен породило множество ярких апокалиптических поджанров, то зловещих, то несущих странное ощущение свободы: восстание машин, нашествие полчищ зомби, истребление человечества пришельцами. Каждая подобная история по-своему поучительна, но все вместе они рассказывают нам о человечестве нечто гораздо более важное.
Иногда их посыл довольно прямолинеен: реальный конец света нас пугает. Весьма вероятно, что изменение климата сделает нашу планету непригодной для проживания или из космоса на нашу погибель примчится огромный астероид. Не так уж неразумно бояться таких сценариев. Я начал писать эту книгу, анализируя расчеты байесовской вероятности, согласно которым светопреставление наступит намного раньше, чем нам кажется. Часы Судного дня, созданные в 1947 году, показывают, насколько близко мы можем подойти к последней черте — количество минут до полуночи (то есть окончательной катастрофы) символизирует уровень опасности. Когда их только завели, стрелки показывали 23:53, а теперь вследствие растущей угрозы изменения климата и ядерного конфликта нас отделяет от конца всего лишь сто секунд. Похоже, мы действительно живем в интересные времена.
Но такой ли конец света человечество имеет в виду в своих историях? На самом деле, большинство сценариев армагеддона вряд ли могут реализоваться в обозримом будущем: боги, похоже, не хотят или не могут уничтожить свое творение, у Солнца еще есть в запасе пара миллиардов «топливо-лет», а эпидемия может оказаться смертоносной (в разгар пандемии COVID-19 мы очень хорошо это понимаем), но все-таки не апокалиптической. Вероятность уничтожения всей жизни в рамках одного драматического события представляется ничтожной. Вариант нашего медленного вырождения больше похож на правду, но в этом случае что-нибудь обязательно займет наше место. Мы умираем, а другие люди остаются жить, и ровно так же вместо нас в ходе эволюции могут возникнуть другие биологические виды, а другие планеты продолжат существовать, когда Земли не станет. Совсем как в концепции вечного возвращения: конец наступает — конец никогда не наступит. Возможно, на самом деле конец света не близок. А возможно, он никогда и не случится.
Что касается апокалипсиса, то в действительности мы озабочены вовсе не концом света. Мы озабочены концом
Это, безусловно, самое странное произведение Уэллса. Уже на пороге собственной смерти он делится с читателями внезапно пришедшей к нему мыслью о том, что конец всего и вся наступит «в течение периода, который исчисляется скорее неделями и месяцами, нежели вечностью». В космосе произошла какая-то неожиданная и глубочайшая перемена: «с самого момента зарождения жизни не только людей, но и всех других обладающих самосознанием существ в ней совершается некое фундаментальное преобразование». Если эта мысль «разумна», говорит Уэллс, «то этот мир находится на краю своей натянутой узды. Конец всего, что мы называем жизнью, совсем близок и неизбежен».
Это и есть то, чем мы занимаемся по сей день — снова и снова воображаем себе конец в непреодолимой петле стереотипных катастроф и продолжаем сообща бороться с мыслями о неминуемой смерти. И в некотором смысле это и есть конец мира, ведь с нашей личной точки зрения он существует только потому, что в нем живем мы. В противном случае мир погибнет, когда погибнем мы.
Апокалипсис — это не просто концептуализация смерти, коллективной или индивидуальной. Иными словами, это именно она, но
Подобные истории нам нужны, чтобы осмыслить все это, упорядочить равнодушную и хаотичную Вселенную, вообразить, что мы хоть в какой-то мере понимаем и контролируем происходящее. Однако Вселенная существует сама по себе. Большой взрыв — это не сюжет, он просто есть — или был. Гравитация и энтропия не имеют никакого особого смысла, кроме того, что они существуют и действуют. Космос, в конце концов, ничем нам не обязан.
И тем не менее мы фантазируем, чтобы наполнить смыслом и структурировать наш опыт, и придуманные нами истории основываются на линейной логике повествования: у них есть начало, середина и конец. Чтобы понять историю, нам нужно знать, как она закончится. Например, многие люди читают Библию как линейное повествование о мире в целом — имеющем начало (Бытие), середину (время, в котором живем мы сами) и конец (Откровение). И именно так мы склонны понимать наши личные истории: рождение, жизнь и смерть. Знание конца нашей истории может дать нам шанс поразмышлять о собственных жизни и смерти, осознать свое место во времени и понять, что же именно для нас имеет значение. Итак, истории о конце повествуют не о конкретном событии, хотя и считается, что это так. Они рассказывают о том, как все мы живем, независимо от конкретного времени. Конец — это всего лишь
Одна из наиболее плодотворных идей, которую литературный критик Фрэнк Кермоуд выдвигает во влиятельной книге «Предчувствие конца», — это различение двух типов времени. Первый тип он называет
Мы имеем дело одновременно и с
Но что может быть более важным и значимым, чем конец сам по себе? Развязка — ключевая часть любой истории, мы хотим принять в ней участие, быть ее героем, а не каким-то второстепенным персонажем, от которого автор поспешно избавился. Если человечество будет существовать еще тысячи лет после нашей смерти, то каков же был смысл нашей жизни по гамбургскому счету? Нас манит апокалипсис, поскольку, когда он наступит, он сделает время нашего пребывания в мире более значимым. Именно поэтому люди, предсказывающие реальный конец света, представляют его неминуемым и происходящим при их жизни, и именно поэтому большинство таких прогнозов на самом деле говорит не о конце, а о времени трансцендентальности и возрождения — чтобы уловить момент
Почти никто из нас не трубит на весь мир о близком конце света. Мы просто обращаемся к нашим историям о катастрофах, чтобы исследовать свое желание сбежать от обыденности, то воображая себя в звездной роли, которую мы могли бы сыграть, то представляя себе дальнейшую судьбу человечества и то, как можно развеять скуку повседневной жизни ради одной высочайшей цели — выживания. Мы испытываем столь сильную тягу к концу света, каким бы мрачным его ни рисовали, именно потому, что нас соблазняет сияние чуда, которым
Попытки человека найти смысл жизни, равно как и его потребность поставить себя в центр истории, абсолютно естественны. Наша собственная жизнь и наши переживания — это единственная данная нам система координат. Вот почему нас так тревожит мысль о дальнейшем существовании мира после нашей смерти, и вот почему в итоге мы не можем представить себе конец — наш собственный или всего мира — до самой последней точки.
Наши истории помогают нам понять смысл жизни лишь до этого предела, поскольку основаны только на пережитом нами опыте. А поскольку смерть по определению не переживают, ее и не «проживают» как что-то происходящее ежедневно. У нас нет способа представить себе себя как несуществующих. Когда мы все же пытаемся поместить смертность и конечность в рамки какой-либо истории, наш разум этому сопротивляется.
В действительности то, что мы воображаем, не является концом. Читая эту книгу, вы увидели, что человечество постоянно придумывает лазейки для немногих выживших, воскресения и потайные ходы, позволяющие избежать бесповоротной гибели всего и вся — и начать сначала. Кажется, что единственный путь осмысления конца лежит через новое начало. Мы не только находимся в западне линейного времени, но еще и сталкиваемся со временем, разделенным на циклы и повторы: дни, годы, времена года. Мы наблюдаем, как осенью облетают листья с деревьев и как весной они возрождаются. Жизнь уходит и приходит.
Раз уж мы не можем по-настоящему испытать момент смерти, возможно, конец действительно никогда не наступит. Вселенная, как мы увидели в пятой главе, скорее всего, медленно сожмется, погружаясь во все более темную и холодную энтропию, бесконечно приближаясь и никогда не достигая параболической плоскости безусловного конца. Может статься, именно так мы и ощутим смерть — она окажется чем-то вроде парадокса Зенона, конечным пунктом назначения, в который мы никогда не сможем прибыть. Конечно же, она «произойдет», но не с нами, не с нашими разумом и сознанием. В смысле пережитого опыта смерть никогда не настанет. «Конец» не только не близок, он невозможен.
В сентябре 1919 года, к концу войны, которая должна была положить конец всем войнам, Франц Кафка написал рассказ «Императорское послание». Он очень короткий, едва на страницу, но я считаю его одним из лучших произведений писателя. Когда Кафка создавал его, мир вокруг рушился. Он жил в Праге, одном из крупнейших городов находившейся на грани поражения Австро-Венгерской империи. Император Франц-Иосиф, правивший ею с 1848 года, умер в конце 1916-го в возрасте 86 лет. К концу его правления подданные империи уже не могли припомнить то время, когда он не был их властителем, — им уже стало казаться, что он вечен. Но он все-таки умер, и Австро-Венгрия распалась спустя всего два месяца после рассказа Кафки. Вот как начинается «Императорское послание»:
Как сообщают, император направил тебе, отдельному, ничтожному подданному, крохотной тени, отброшенной в отдаленнейшую даль его августейшим солнцем, — именно тебе направил император послание со своего смертного ложа. Он приказал посыльному встать возле кровати на колени и прошептал это послание ему на ухо; и это было так для него важно, что он даже приказал повторить послание ему на ухо. И кивал головой, подтверждая правильность сказанного[115].
Посыльный отправляется в путь. Послание адресовано нам, но перед тем, как он доберется до нас, он должен проложить себе дорогу через толпу людей, наблюдающих за смертью императора. Затем он должен выйти из огромного дворца, пройдя через бессчетные залы и коридоры. Кафка пишет, что, если бы перед посыльным открылось свободное пространство, он бы быстро добрался до адресата, но, увы, его усилия безнадежны:
…он все еще протискивается сквозь парадные залы самого внутреннего из дворцов, — и никогда ему их не преодолеть, а если бы ему это и удалось, то ничего еще не было бы достигнуто, потому что пришлось бы еще пробиваться вниз по лестницам, а если бы ему и это удалось, то и тогда ничего еще не было бы достигнуто, потому что пришлось бы еще пересекать дворы, а после дворов — второй, внешний дворец, и снова — лестницы и дворы, и снова — еще один — внешний дворец, и так далее в течение тысячелетий; а если бы он выбрался, наконец, за самые последние ворота — но никогда, никогда не может это произойти! — перед ним еще лежала бы вся столица — центр земли, до отказа заполненный стекающими туда со всех сторон осадками. Сквозь это уже никто не пробьется, тем более с каким-то посмертным посланием…
Мы понимаем, что никогда его не получим. Последняя строчка рассказа гласит: «А ты сидишь у твоего окна и, когда опускается вечер, мечтаешь о том, что в нем сказано». Я всегда считал этот рассказ одним из самых выразительных произведений Кафки — благодаря его великолепной и завораживающей недосказанности. Конец этой истории остается неясным — мы должны представить его сами.
Наше увлечение концом света всегда содержит в себе противоречие. Мы чувствуем, что смерть придает жизни смысл, знаем, что она неизбежна и нас привлекает обещанное ею переживание, но в то же время мы не можем ни принять, ни понять ее реальность. Больше всего нам не хочется, чтобы все завершилось хаосом и неизвестностью — так, как решит Вселенная. И поэтому мы продолжаем вновь и вновь представлять себе конец света и искать в нем смысл — и момент трансцендентности. Искать способ преобразования его неотвратимости в опыт, который мы наконец-то сможем постичь.
Выходные данные
Издатели:
Исполнительный директор:
Главный редактор:
Переводчики:
Редактор:
Выпускающий редактор:
Корректоры:
Дизайнер:
Верстка:
Принт-менеджер:
Директор по маркетингу:
PR-менеджер:
Директор по продажам:
Менеджеры по правам:
Издательство благодарит за помощь в подготовке книги Анну Антипину, Ивана Жиркина и Алену Сидорову
ООО «Индивидуум Принт»
individuum.ru · info@individuum.ru · facebook.com/individuumbooks
vk.com/individuumbooks · instagram.com/individuum_books
Наши книги можно купить в «Киоске»: https://bookmate.store
Подписано в печать 12.07.2021.
Поделиться книгой: