Помоги проекту - поделись книгой:
Джош Рейнольдс
ФАБИЙ БАЙЛ: ЖИВОДЕР
Сорок первое тысячелетие.
Уже более ста веков Император недвижим на Золотом Троне Терры. Он — Повелитель Человечества и властелин мириадов планет, завоеванных могуществом Его неисчислимых армий. Он — полутруп, неуловимую искру жизни в котором поддерживают древние технологии, ради чего ежедневно приносится в жертву тысяча душ. И поэтому Владыка Империума никогда не умирает по-настоящему.
Даже в своем нынешнем состоянии Император продолжает миссию, для которой появился на свет. Могучие боевые флоты пересекают кишащий демонами варп, единственный путь между далекими звездами, и путь этот освещен Астрономиконом, зримым проявлением духовной воли Императора. Огромные армии сражаются во имя Его на бесчисленных мирах. Величайшие среди его солдат — Адептус Астартес, космические десантники, генетически улучшенные супервоины.
У них много товарищей по оружию: Имперская Гвардия и бесчисленные Силы Планетарной Обороны, вечно бдительная Инквизиция и техножрецы Адептус Механикус. Но, несмотря на все старания, их сил едва хватает, чтобы сдерживать извечную угрозу со стороны ксеносов, еретиков, мутантов. И много более опасных врагов.
Быть человеком в такое время — значит быть одним из миллиардов. Это значит жить при самом жестоком и кровавом режиме, который только можно представить.
Забудьте о достижениях науки и технологии, ибо многое забыто и никогда не будет открыто заново.
Забудьте о перспективах, обещанных прогрессом, о взаимопонимании, ибо во мраке будущего есть только война. Нет мира среди звезд, лишь вечная бойня и кровопролитие, да смех жаждущих богов.
Пролог. САДЫ АДА
Мелюзина танцевала в садах ада.
Тонкая серебристая трава дымилась и сыпала искрами под ее ступнями, опаляя их до костей. Воздух был столь сладким, что перехватывало дыхание, а ветер вцеплялся в алые клочья кожи будто когтями. Но она продолжала танцевать, ведь остановиться значило умереть. Здесь было запрещено прекращать один танец и начинать другой. В этом мире любое начало и завершение являлось табу.
Мир этот не был настоящей планетой — скорее тенью, отброшенной на небосвод в сиянии гибнущей звезды. То был мир удовольствий, сотворенный из грез обезумевших псайкеров и фанатиков, а затем по капризу божества обретший цельность. У него одновременно не было имени и было их слишком много. Мелюзина знала лишь название — Каллакс, — пусть и не была уверена, называется так сама планета или место, куда ее занесло. Впрочем, каким бы зловещим ни было его имя, сей мир вечно менялся, преображаясь, дабы соответствовать желаниям своих обитателей. Океаны, что еще утром наполнялись кровью, к вечеру обращались в гранатовый сок. Леса вздымались и опадали, будто ленивые волны, вспыхивали пламенем, когда солнце высоко поднималось в небе, и остывали вечером, становясь рядами обугленных стволов. К утру они опять покрывались зеленью, и цикл начинался вновь.
Мелюзина танцевала, пока легкие не задрожали, а руки не стали будто резина. Танцевала, пока рвались мускулы, и ободранные ступни немели. Танцевала, хотя сердце бешено стучало и все перед глазами расплывалось. Все дальше и дальше кружилась она по серебряным лужайкам под качающимися деревьями из платины и золота.
И все это время за ней наблюдали ждущие зрители, заблудшие и проклятые. Демоны и порченые души хлопали ей и смеялись, топали ногами и выплевывали оскорбления.
К кавалькаде присоединялись и новые танцоры, однако падали один за другим, становясь жертвами усталости или слишком нетерпеливых зрителей. Лишь Мелюзине удавалось поспевать за музыкой, что злило публику все больше и больше.
Ведь они хотели, чтобы Мелюзина оступилась, пала и была затянута в безумную неразбериху, что царила в остальной части сада. Кружа в пируэтах, она видела проблески дьявольского празднества, страданий и блаженств, немыслимых даже для воистину лихорадочного воображения. В пропитанном благовониями воздухе сшибались негармоничные симфонии, борясь за внимание. Под золотыми ветвями творились чудовищные совокупления, а творцы искусства пытались запечатлеть их способами, что никак нельзя было назвать естественными. Выделывающие безрассудные коленца плясуны давили цветы с человеческими ртами, что заливались ругательствами, а в густой кроне с воплями носились птицы, оттенки перьев которых поражали взор. Всюду жаровни извергали удушливые облака благовоний и духов. Казалось, что сад раскинулся в бесконечность и еще немного дальше, он тянулся во все стороны и был повсюду, куда ни обращался ее взгляд. Должно быть, когда-то это был город, ведь покров растений скрывал дух строгого индустриализма. Но дома, обрамленные балконами, увитыми лозами, вздымались в немыслимую высь, а украшенные цветами и телесными выделениями громадные статуи косились на празднество со злобой, холодной и вековечной.
Казалось, что с каждым мигом сюда приходят все новые души. Мелюзина знала, что некоторые, как и она, являлись паломниками, ищущими владыку мира сего — Кастеляна Наслаждений, Смотрителя Восхищений, Просветителя и Приносящего Воду. Но в отличие от них Мелюзина пришла сюда не ради себя, но ради отца.
Хотелось бы верить, что он поймет, почему она оставила его, искала Каллакс и заключила сделку, чтобы войти. Хотелось бы верить, что отец ею гордился. а может быть, даже был благодарен. Но она слишком хорошо его знала. От Фабия Байла никто не дождался бы благодарности. Ни капли, ни пылинки. Пускай, она все равно сделает то, для чего пришла сюда. Ради отца. Хочет он того или нет.
Танцор споткнулся и рухнул, едва не опрокинув и Мелюзину. Она прыгнула и опустилась неудачно. От раны ее спасли лишь врожденные рефлексы. Отец сотворил ее не только умной, но и сильной, крепкой. Однако даже у его гения были пределы. Как и у ее выносливости — и она как раз почти иссякла. Платой за вход сюда был танец, но танец бесконечный. Смертная хрупкость была чужда демонам. Они не понимали ограничений человеческих тел, да и не могли понять. Отец говорил: это потому, что они не обладают способностью мыслить. Они — лишь отражения сознаний смертных, которых терзают. Но Мелюзина повидала достаточно, чтобы знать: пусть это и было с точки зрения Фабия правдой, здесь и сейчас все иначе. Твари вокруг были так же разумны, как и она, и коварны, как могли быть лишь создания, жившие тысячелетиями.
Рухнувший танцор, мужчина в экзогенном комбинезоне, разукрашенном так, что слезились глаза, завопил, когда его утащили в толпу и разодрали в клочья. Женщина в кристаллической накидке и маске, сделанной из кованой меди, не успела обернуться, собираясь бежать, как подобный коню демон набросился на нее, вцепившись ей прямо в глотку. Смертные бросились кто куда, забыв о приличиях.
Похоже, демонам надоело ждать. Теперь они накинулись на Мелюзину. Сначала несколько, затем множество. Твари с предвкушением щелкали хитиновыми клешнями, хлестали извивающимися цепкими языками и кусали воздух пастями, брызжа слюной. Она уклонилась от хватких когтей первой демонессы и впечатала кисть ей в лицо. Странной формы кости треснули, и существо отшатнулось, захлебнувшись трелью.
Длинный язык обвил ее руку, едкая слюна опалила плоть. Она закричала и вцепилась в розоватый мясистый хлыст, а затем вырвала его вместе с фонтаном ихора. И так Мелюзина билась, сражалась, как ее учили те, кого отец со смехом называл «дядями». Пусть у нее и не было оружия, кроме рук и ног, пусть конечности и отяжелели от изнеможения, она отгоняла чудовищ — снова и снова.
Вскоре их неестественная кровь замарала бледную плоть Мелюзины и забрызгала волосы. Ихор жег глаза, отчего было тяжело видеть. Но она продолжала двигаться, продолжала бороться. Как ее учили дяди. Что бы сказал Арриан, если бы увидел ее теперь? Или почтенный Цимисхий? Похвалили бы они ее или только покачали головой, видя такое безрассудство?
Как знать. Она ударила локтем в распахнутую пасть, и осколки зубов ужалили плоть. Мелюзина закружилась, схватила выпуклый горловой мешок и оторвала — плоть затрещала, как парусина. Захлебывающийся собственной желчью мутант отшатнулся. Но на место каждого поверженного зверя будто вставали два новых. Она попятилась, оглядываясь, ища путь к бегству, но отовсюду на нее скалились чудовищные хари. Она совершила ошибку. Здесь не найти ни спасения, ни передышки. Лишь смерть и вечное проклятие.
Что-то длинное и студенистое дернуло ее за лодыжку, и Мелюзина рухнула. Она пыталась встать, но копыто ударило ее в грудь, вдавливая в землю. Над ней склонились демоны, хихикающие, перешептывающиеся, хохочущие. Обещающие ей вечность боли. Мелюзина ответила им проклятиями, не собираясь молить о пощаде.
А затем она вздрогнула, увидев серебряную вспышку. Демонесса рухнула. Сыплющее искрами лезвие тяжелого силового топора рассекло ее череп. Вырвавший клинок из плоти гигант обернулся, замахиваясь оружием для нового смертельного удара.
— А ну назад! — взревел незнакомец.
Откуда он взялся? Был ли он все это время среди зрителей, и если был, то зачем ждал так долго? Почему вмешался сейчас?
На миг, услышав нечеловеческий баритон, Мелюзина даже подумала, что это мог быть отец. Но ведь он никогда не носил таких тяжелых и массивных доспехов?.. Броня «Тартарос» — название пришло в разум непрошеным гостем, поднявшись из памяти, созданной отцовскими программами гипнообработки. Впрочем, как бы ни называлась эта броня, какими бы опаленными и выцветшими ни были керамитовые пластины, Мелюзина могла различить потускневшие старые геральдические цвета — белый… и пурпурный. С каждым ударом сияющего и сыплющего искрами топора воитель прокладывал в рядах вопящих демонов кровавые просеки.
— Вставай, женщина! — зарычал незнакомец. — На ноги, быстрее!
Мелюзина тяжело поднялась. Легионер подтащил ее к себе одной рукой, грозя чудовищам топором в другой. Оказавшись так близко, она увидела, что его доспехи прошли через вечность войны. Некогда гладкую броню замарали выбоины и следы попаданий, энергетические провода были скручены или перенаправлены, а на системе охлаждения виднелись заплатки. Местами в доспехах зияли пробоины, и лишь некоторые были грубо залатаны пластинами металла.
— Кто ты?
Воин не ответил, не сводя взгляда с врагов. Пришедшие в себя демоны кружили вокруг, что- то насмешливо бормоча. До поверженных сородичей им не было дела.
— Вы ее не получите. Она вам не принадлежит.
— Да, так и есть. Она принадлежит мне.
Раздавшийся голос был одновременно мягким и подобным грому. Похожим на рык невиданного огромного зверя, чьи очертания открывает в ночи свет костра. Устрашенные демоны отпрянули, раздосадованно стеная и вопя, ведь теперь среди ничтожных кошмаров явился истинный ужас. Концерт сменился чудовищной какофонией, дьяволы и заблудшие души разбежались кто куда. Извиваясь, в свет жаровен вползло нечто громадное.
Оно напоминало огромную змею, но с мускулистым туловищем титана вместо головы. От него тянулись четыре длинных руки, и каждую оплетали позолоченные наручи и дамасские шарфы. Золотые цепи обхватывали и тело, а еще свисали с нагрудника, выкованного из серебра наподобие бесполого лица, будто у смеющегося младенца. А лик самого демона был… прекрасным, но красотой своей скорее ужасал, чем успокаивал. Царственные черты обрамляла искусно спутанная грива серебристо-белых волос, а пристальный взгляд аметистовых глаз сиял так, что его бы не забыл никто. Над головой поднимались длинные рога, а плоть покрывали переливающиеся татуировки.
— Отец, — прошептал космодесантник, глядя на нависшего над ним змия.
— Я — Нарвон Квин, отец. Я бился вместе с тобой на Визасе. И на Исстване.
— Ах. Я знаю тебя… — Демон помедлил. — Но ты умер. Один из сынов Ферруса забрал на Исстване твою жизнь, когда я поверг своего брата.
— Мне говорили, что смерть — дело восприятия. — Квин опустил топор.
— Почему ты спас ее?
Квин запнулся и покосился на Мелюзину. Пусть лицо воина и было скрыто за безликим шлемом — она чувствовала его смятение.
— Я… я действовал инстинктивно.
— Ах, Нарвон, Нарвон. — Демон рассмеялся. — Вечный герой. — Он покачал головой. — Тебе не следовало приходить сюда, сын мой. Сей сад не для твоих наслаждений.
— Я пришел в поисках тебя, отец. Твоим сынам нужно руководство.
— Руководство? — Змий усмехнулся. — Я дал им победу! Разве триумф при Фессале не стал достойным прощальным даром от отца сыновьям?
— После Фессалы прошло двадцать лет, отец. И пока ты был… здесь, многое произошло. Я пришел, чтобы отвести Феникса домой, к Его детям. — Квин протянул руку, будто моля нависшее над ним существо. — Бремя собственных желаний сокрушает нас, лишая возможности видеть дальше сиюминутных капризов. Совершенство все ускользает, пока мы впустую льем кровь и размахиваем сталью в войне против попутчиков. После твоего ухода наши предводители пришли в смятение… Эйдолон… Люций… Фабий… они вцепились в глотки друг другу.
— Ах… А я-то гадал, почему твоя душа пахнет так знакомо.
— Что? — поглядел на нее Квин. — Кто она такая?
— Не та, до кого тебе должно быть дело. А теперь наша аудиенция закончилась, паломник. Изыди же. Возвращайся в породившее тебя суровое царствие и более не тревожь меня в моей идиллии. — Фулгрим махнул рукой. Пропитанный благовониями воздух будто провалился вокруг ее спасителя, поглотив воина, словно его здесь и не было. Удар сердца — и он уже исчез.
— Ты ведь знаешь, кто я?
Мелюзина поглядела на змия. Глаза его казались громадными озерами из жидкого аметиста, затягивавшими ее внутрь.
— Ты… ты Фениксиец, — сказала она охрипшим голосом.
— Да. Я — Фулгрим Просветитель. А ты — Мелюзина. Я думал, что тебя уничтожили давным-давно. Но вот ты здесь. Такова судьба. Я одержал великую победу и за это обрел немыслимо ценную награду. — Демон погладил ее спутанные от пота пряди волос покрытыми лаком когтями, до крови оцарапав позолоченными кончиками лоб и шею. — И словно Ахилл, я обрел свою Брисеиду.
— Ахилл потерял Брисеиду.
Фулгрим остановился. Его лавандовые глаза пожелтели, побагровели, а затем стали прежними.
— Так и было. Значит, отец рассказал тебе эту историю? Я удивлен. Фабий никогда не казался мне способным стать внимательным родителем.
— Отец многому меня научил.
—
Он склонился над ней. На щеках проклюнулись небольшие глаза и уставились на Мелюзину. Дыхание Фулгрима пахло чем-то сладким, но на самом деле горьким.
— Ты ведь думаешь, что ты лучше меня, не так ли? Совершенней? Даже в этот миг, на пороге гибели, ты невероятно высокомерна. — Фулгрим отстранился, и по его чересчур идеальному лицу разошлась жестокая улыбка. — Да, это у нас точно семейное.
Мелюзина не ответила. Она пыталась выдержать многогранный взор князя демонов, но не могла. Запах, цвета… от всего этого у нее слезились глаза, а легкие обжигало. Мелюзина хотела потерять сознание, заснуть… может, даже погибнуть. Но вместо этого она продолжала стоять. И ждать.
— Я убил на Фессале своего брата, — тихо сказал Фулгрим. — Не того, которого больше всего любил или ненавидел. Того, о котором ничего не знал. До которого мне не было дела. — Он больше не глядел на нее. — И все же это бередит мою душу. Будто… что-то не так.
— Сожаление — часть страсти.
— Страсть приносит и удовлетворение, и сожаление, — ответила Мелюзина голосом, надтреснутым от страха и усталости. — И ты служишь страстям. Жаждам. Нужде и желаниям. — Она опустилась на колени, склонив голову. — Страстное желание привело меня сюда, владыка Фулгрим.
— И чего же может желать такая, как ты? Ты ведь даже не настоящее создание. Лишь генетический скребок, который мой блудный сын собрал в подобие существования. Ты — ожившая насмешка.
Слова уязвляли. Мелюзина чувствовала, как земля движется, пока Фулгрим полз вокруг. Он был тяжелее всего мира. Реальнее его. Она чувствовала его пальцы на тыльной стороне своей шеи и понимала, что он может убить ее, лишь слегка повернув запястье.
— Ты знаешь, что он сделал, твой отец? Отверг меня. Отверг. Трижды он отринул меня и трижды отвернулся от моих даров.
— Он упрям.
Фулгрим склонился ближе, и Мелюзину затошнило от смешавшихся запахов парфюма и змеиной чешуи.
— Он — глупец. Я бы возвысил его при моем дворе. Даровал ему то, что он забрал силой, и встал с ним плечом к плечу, когда враги пришли бы за его головой. Но он отвернулся от меня. От того, кто защитил его. И я все еще надеюсь его защитить, пусть и от него самого.
— Я тоже хочу защитить его. Поэтому я здесь.
Демон подался назад и окинул ее взглядом.
— Так чего же ты хочешь, дитя? — наконец спросил он. — Зачем ты здесь на самом деле?
— Я ищу благо, — сглотнула Мелюзина.
— Потому что я приведу отца обратно к тебе.
— Потому что иначе он погибнет. — Мелюзина решительно посмотрела на него.
Фулгрим вновь окинул ее взглядом, а потом медленно улыбнулся.
— О… мы ведь не можем этого позволить, не так ли?
Часть первая. ПУТИ ИЗ КОСТИ И КРОВИ
Глава 1. ГЕНОСХРОН
Эмиль наблюдал за дремлющим божеством, гадая, какова на вкус его плоть. Он провел толстым пальцем по влаге, покрывавшей стеклянную поверхность геноцистерны, и посмотрел прямо на лицо спящего внутри создания. Оно выглядело как юный человек с худощавым лицом, слишком заостренным, чтобы быть привлекательным. Впрочем, Эмиль прекрасно понимал, что и сам никак не являлся образцом красоты.
Ведь он был настолько грузным, что напоминал слона. Со стороны Эмиль во всех отношениях выглядел как обычный зажравшийся аристократ, коих в господствующей в Галактике империи было как звезд на небе. Однако создатель позаботился о том, чтобы внешность Эмиля стала лишь убедительной маской, ведь под аккуратно наращенными слоями жира таились крепкие кости и грозные, генетически аугментированные мышцы.
Он переродился в баке, примерно таком же, как стоящий перед ним. Когда-то у него была другая жизнь, жизнь, полная лишений и тягот, но затем в день крови и огня пришел Благодетель, забравший Эмиля и остальных, дабы наделить силой. Он выбрал сотни людей — некоторые были еще младенцами-грудничками. Затем детей понесли на приземлившиеся корабли, пока их родители заходились воплями под разделочными ножами братьев Благодетеля. Эмиль уже не мог вспомнить ни голоса матери, ни ее прикосновения, но ему никогда не забыть довольного взгляда Благодетеля, наблюдавшего, как его новое творение выбирается из генобака, вереща и ничего не понимая. Он прекрасно запомнил и похвалу, услышанную, когда он задушил первого мутанта. А еще боль от ударов, понесенную в наказание за убийство сородича по стае.
Эмиль улыбнулся, вспоминая, и облизнул обрюзгшие губы. Он еще в ранние годы обнаружил, что наделен даром омофагического восприятия информации. Он в прямом смысле познавал мир через еду. Чем больше он поглощал, тем больше узнавал, а знание в свой черед разжигало его аппетит.
Изо рта закапала слюна, и Эмиль небрежно смахнул ее шейным платком. Конечно, он понимал, что его мысли таят в себе богохульство, ведь клон был под его ответственностью. Сам Благодетель вверил ему охрану геносхрона и всего, что в нем таилось. И потому он заставил себя отвести взгляд от безразличного клона и огляделся по сторонам.
Вдоль стен тянулись ряды полок с генетическими образцами и стояли подключенные к мощным генераторам цилиндры, где в безвременье покоились извлеченные органы и генетическое семя. Между аппаратами для испытания на прочность дрожали натянутые жилы из клонированной плоти, содранной с освежеванных костей, что перемалывались в пригодный для дальнейшего использования химический состав, в бурлящий, богатый кальцием раствор. Гудели производственные механизмы, в которых создавались искусственные элементы, необходимые для укрепления связок и иных боевых усовершенствований. И конечно, повсюду копошились скулящие пробирочники и следили, чтобы все составные элементы занимали нужное место. Они же закрепляли их на частично готовых каркасах-скелетах. Другие заботились о растущих в поддонах нейронных сетях, а третьи продолжали непрерывное программирование когитаторных систем, которые и обеспечивали работу всего схрона.
Во всех отношениях это место было пещерой с бесценными сокровищами, а Эмиль — оберегавшим ее покой драконом.
Поделиться книгой: