Помоги проекту - поделись книгой:
Праздник первой борозды был в разгаре.
Мне захотелось найти маму, вспомнить с ней Омардаду, поплакать об отце, о Магомед-Жавгаре.
Но я не могла расстаться с цветущим деревцем у знакомой делянки. Казалось мне, что ветер, срывающий с яблони лепестки, листал страницы книги о моей семье, о родном ауле.
Воспоминания вели меня по извилистым, переплетающимся тропинкам… И счастливое лицо отца, которое так недавно видела я пред собою, как пеплом, покрылось печалью, Наступили трудные для всех нас дни…
V
В тот год, когда появился на свет Магомед-Жавгар, наша семья была счастлива, как никогда. «Беда не предупреждает о своем приходе», — говорят старики.
Третий день над аулом, над домами властвовал туман, как серый, голодный волк. Он проглотил дали, горы, поля. Тучи спрятали за пазуху солнце и не проливались дождем, не рассыпались снегом.
Люди ныряли в туман, как в ночь, он окутывал тело, словно мягкая, но плотная шерсть.
Порой с воем налетал ветер. Но он только сгущал пелену, повисшую, казалось, над всем миром. В такой день путнику, пробирающемуся по горной тропинке, легко оказаться в пропасти.
— Оденься потеплее, Ахмед. Так холодно и сыро, — просила мама, подавая отцу бурку.
— И так обойдется, — отозвался отец.
Дверь за ним захлопнулась.
— Что делают людские языки! Он и курицы с насеста не сгонит, а они не устают бросать камни в его сердце, — говорила мама, вешая бурку на гвоздь.
Последние дни дома было тягостно. Мама ходила бледная, лицо отца выражало тоску и печаль. Чаще всего родители молчали, мы, дети, тоже разговаривали мало.
— Приходили за нами на собрание! — тихо сказала мама, когда вернулся отец.
— Знаю, сегодня чистка партии и мне приготовили, кажется, новый капкан.
— Какой капкан? — возмутилась мама. — Я не могу больше! Ты молчишь, это меня убивает.
— Что с тобой, дорогая, успокойся. В конце-то концов река находит свое русло. Все обойдется.
— Ты думаешь, я ничего не понимаю! Твои глаза мне обо всем говорят, Ахмед.
— Что ж, значит, это моя слабость. Я не хочу тебя вмешивать. Оказалось, не такое уж у меня твердое сердце…
Мать погладила отца по волосам.
— Ты сам привык делать людям только хорошее. Ахмед… И не понимаешь злых людей.
— Пусть так, но ты держись, Парихан. Когда ты спокойна, мне легче.
— Тебе самому это не надоело? — вдруг вскрикнула мама. — Ведь все из-за меня. Я знаю. Эти люди не дадут нам жить спокойно. Скажи им, что ты по ошибке женился на девушке из богатой семьи, а теперь осознал ошибку и разводишься.
— Парихан! — повысил голос отец. — Грязный пес и снег может запятнать! Какое нам дело до подлых людей?
— Ахмед, Парихан, на собрание! — донеслось со двора.
Отец уговаривал маму остаться.
— Тебе нечего там делать, я пойду один!
Мама ни за что не соглашалась.
— Патимат, присмотри за братиком! Ты старшая, — повторила она несколько раз, прежде чем уйти.
Мы играли с Магомед-Жавгаром, веселились. Вдруг у него началась рвота, он побледнел. Я схватила его на руки.
— Беги, Нажабат, позови тетю Халун! — крикнула я испуганной сестренке.
В комнату вихрем ворвалась Халун.
— Вы, наверное, просто обкормили его. Перестаньте реветь! Сейчас все будет хорошо, — говорила она, беря у меня из рук брата. — Мой соколенок, что же с тобой?
— Мы его ничем не кормили, тетя Халун. Он сидел на кроватке, играл…
— Его сглазили! — заявила она. — Найдется у вас в доме кусок свинца?
— Есть дробь от папиного ружья, — сказала Нажабат.
— Сбегай, Нажабат, принеси два кизяка! А ты, Патимат, приготовь пригоршню муки, яйцо, — распоряжалась Халун. Взяв ножницы, она отрезала себе кончик косы. — Надо собрать нитки с одежды всех, кто здесь побывал, смотрел на мальчика. Волосы тоже годятся.
Халун быстро выдернула пушинку из маминого платка, ниточку из шва папиной гимнастерки.
Пока я разжигала огонь в очаге, она, положив молчавшего Магомед-Жавгара в кроватку, сбегала к Хуризадай, будто бы за нюхательным табаком. Притащила подобранный на ее лестнице старый чувяк…
Магомед-Жавгар не плакал, он лежал спокойно, личико его горело.
Халун взяла яйцо, что-то нарисовала на нем углем, подержала над Магомед-Жавгаром.
— Глаза, на него смотревшие, слова, про него сказанные, пусть вберет будущий цыпленок, — повторила она несколько раз и бросила яйцо в очаг.
В огне как будто что-то выстрелило, яичная шелуха разлетелась по комнате. Магомед-Жавгар вздрогнул и закричал.
— Вот! Я сказала, его, бедного, сглазили. Найди мне железный лист! — распоряжалась в азарте Халун. На куске железа она собрала волосы, нитки, старый чувяк. Все это зажгла, взяла в руки Магомед-Жавгара и подержала его над костериком, «чтобы болезни и страдания улетели вместе с дымом безвозвратно».
Потом она расплавила дробь, бросила ее в миску с водой.
— Дети, вы только взгляните, какие глаза! Это сглазила его Хуризадай. — Она показала нам кусок свинца, испещренный кружками.
Но напрасны были старания Халун. Брату становилось хуже.
— Беги за матерью, — сказала, наконец, она. И когда я добежала до лестницы, вдогонку крикнула:
— Громко при всех не зови, а то мама напугается, потихоньку подойди и спокойно скажи.
Туман неожиданно рассеялся. Между разорванными тучами открывалось чистое, усыпанное звездами небо, как лоскуты парчи на скучном, старом платье. Порою выплывал бледный месяц с отломанным краем.
Двор дома бывшего кулака, где теперь помещалась колхозная контора, был битком набит людьми. Я не видела отца, но слышала его голос.
— Вы можете решать как хотите, но совесть моя чиста. Я не бросил детей и не развелся с любимой женой. Меня обвиняют в том, что я пошел на похороны матери Парихан. Я считал бы себя подлецом и не простил бы себе никогда, если бы не участвовал в похоронах. Родители моей жены не были врагами народа, не были кулаками. Это известно всем. Я по любви женился на Парихан и, пока жив, не расстанусь с ней. Ты, Абакар, много говорил, но не сказал ни одного своего слова. Смотри, как бы чужой резвый конь не сбросил тебя в пропасть! Живи своим умом!
— Правильно, Ахмед, правильно! — кричали люди с мест.
Звякнул звонок, и голоса смолкли. С трудом я отыскала в толпе маму. Она смотрела в сторону стола. Недалеко от нее, приложив руку к уху, сидел Омардада. Три раза позвала я: «Мама!» — но она не слышала. Вдруг мама оглянулась, и даже издали было видно, как она вздрогнула.
— Кто тебя сюда звал, где сын, с кем ты его оставила?
— Мама, тебя зовет тетя Халун!
— Зачем?! Что случилось? Что-нибудь стряслось с сыном? — Расталкивая людей, она спешила к выходу. — Что ты молчишь, что вы с ним сделали?
— У него рвота! — ответила я, плача.
— Чем вы его кормили?! Чтобы у меня ноги отсохли, зачем я сюда пошла!
Ночью я внезапно проснулась. В комнате было светло. Звучал спокойный голос Омардады:
— Многое я испытал, Ахмед, и град меня бил, и солнце обжигало, были и находки и потери. Но я верю в людей, в их любовь к правде. Нужно быть выше сплетен. Говорят, «реку перейдешь, если мост построишь, в яму попадешь, если яму роешь». Эта истина проверена жизнью. Если один машет кулаками, драки не будет.
— Но должен же я знать, Омардада, кто мне роет яму? — Отец вскочил со стула и прошелся по комнате.
— В том-то и беда, сынок, что узнать все невозможно. Ведал бы где упасть, кошму бы подстелил.
— Жамал со мной как масло. Кто же кашу заваривает? За что я должен отвечать?
— Хоть Жамал с тобой слаще, чем мед, я ему не верю. Змея сверху пестрая, а люди со змеиным сердцем — пестрые изнутри. Жамал — председатель сельсовета, без его участия каша не заварилась бы. Ты заметил, что он вышел, когда выступал Абакар? Все время, как лиса, он то появлялся, то исчезал… Жамал — очень хитрый человек. Я сам видел, как он ночью закапывал вдоль межи глиняные черепки… Зачем это? Он отдал землю колхозу, но мечтает обратно получить, и тогда не спутает границы… Пронырливая лиса! Он готов проглотить все обиды, чтобы пулями отомстить потом… — Омардада помолчал. — Мужайся… Напиши в Центр. Там разберутся, где правда, где ложь. А сейчас помешалась сыворотка со сметаной…
— Пойду посмотрю, как сын! — сказал отец, глубоко вздохнув.
— Дети всегда болеют: думаешь — плохо, конец, а через час они уже улыбаются. Всему виной — осенний ветер. Простудился Магомед-Жавгар…
Утром я хотела войти в мамину комнату, но набившиеся в наш дом соседи не пустили меня, отправили к роднику за водой. Возвращаясь домой с полным кувшином, я услышала крик матери. Я уронила кувшин у двери и заголосила тоже.
причитала мама, обнимая тельце Магомед-Жавгара.
Будто солнце погасло в нашем доме. Отец часто куда-то уходил, а мама все плакала. Она целовала распашонки Магомед-Жавгара, перебирала его игрушки. Но возвращался отец, и мама улыбалась, тайком от него рассовывая вещички по углам.
Омардада и Халун проводили у нас вечера или звали нас к себе. Старик без устали рассказывал свои истории, пытаясь всех развеселить.
Вот и сегодня они пришли.
— Встал я утром рано, пошел молотить. Помнишь тот камень, что я привез с реки? — обратился Омардада к отцу.
— Как не помнить! Его как будто сама природа обточила для молотильных досок.
— Так знай, нет теперь этого камня, чтобы ее глаза стали зрячими, как у совы днем.
— Чьи глаза?
— Опять эта Хуризадай! Если бы я сам не видел, не поверил бы. Не успел я приняться за дело, вижу, идет она. Думаю, увидит сейчас колосья, сглазит, и не бывать три года урожаю! Остановил быков на краю гумна и бегу ей навстречу. «Добрый час, мой брат по вере, дай аллах, чтобы зерна уродилось больше, чем соломы», — говорит она, а сама исподтишка поглядывает на быков и на камень. Я думаю: брошу-ка я на камень свой пиджак, прикрою, но как назло, нет на мне пиджака! «Ой, Омардада! — завопила она. — Про эту твою находку столько я слышала, и действительно это чудо природы! Чудо!» Я про себя говорю: «Чтоб в твоем горле скала застряла!» Вдруг слышу: «чик», и камень раскололся на четыре куска.
— Не может быть! — удивился отец.
— Халун пусть скажет, если я вру!
— Я видела своими глазами, — подтвердила Халун.
— Что же ты сказал соседке?
— Что я ей скажу! Станешь ее ругать, колхозных быков сглазит или пшеницу. Надо ее остерегаться, как адского огня…
— Ой, бедная Хуризадай, в какой несчастный день ты попала ему на язык, — ехидно засмеялась Халун.
Мама незаметно поманила меня в другую комнату.
— Дождь идет. Ливень, — как в бреду повторяла она.
Тихонько сняв с гвоздя плащ отца, мама набросила мне на голову свою теплую шаль, и мы на цыпочках вышли в ночь. Она крепко держала меня за руку. Мы шагали по лужам, по грязи в полной темноте. Дождь поливал, слышно было, как, обгонял нас, мчались пенные потоки. Я не знала, куда меня ведет мама, но, когда мы очутились у кладбищенской ограды, мне стало страшно. Я вспомнила рассказ Омардады о молодом горце, решившем показать всем свое мужество. Он ночью отправился на кладбище и воткнул нож в одну из могил. Утром друзья нашли парня мертвым. Край его длинного чуха-гужгата был как бы пришит к земле кинжалом. Видимо, ночью ему почудилось, что его тянет в могилу мертвец, и сердце его не выдержало. Вспомнились мне и другие страшные истории, что обычно рассказывают старики на поминках.
— Мама, вернемся, я боюсь!
— Не бойся, доченька! Накроем могилу, чтобы не намок Магомед-Жавгар, — сказала она, ощупью расстилая на маленьком холмике плащ отца.
На другой день утром к нам пришел Омардада.
— На кладбище многие похоронены, — сказал он маме строго, — есть девушки, еще не успевшие полюбить. Есть единственные сыновья, любимые матери, жены… Ни на одной могиле я до сих пор не видел ни бурки, ни плаща. Если корова отстает от стада, ее бьют палкой, если обгонит, в нее бросают камень. Смотри на людей и веди себя как все!
Говорил Омардада, как никогда, сурово.
Отец, ничего не понимая, посмотрел на мать, а она, закрыв лицо руками, заплакала.
Не прошло и года, как у меня родилась еще сестренка. Мать после родов тяжело болела. Отец часто говорил ей: «Больше всех я люблю Асият». В тот год пришло письмо из Центра. Отца восстановили в партии.
Омардада был счастлив:
Поделиться книгой: