Помоги проекту - поделись книгой:
— Против совести я никогда не шел и теперь не пойду, — отвечал отец, прохаживаясь по комнате.
— Если ты захочешь, то найдешь тропинку, Ахмед. Каримулаг — брат Жамала. Надо помочь…
Отец остановился перед Абдулазизом и посмотрел ему в глаза.
— Ты хочешь, чтобы судили ни в чем не повинного Асадулага?
— Коней ведь нашли в его хлеве. — Абдулазиз многозначительно улыбнулся.
— Нет, Абдулазиз, я на обман не пойду. Не для того народ мне доверил эту работу. Парихан, мы не договорили еще, выйди с ребятишками. У нас здесь мужской разговор.
Скоро мы услышали, как за Абдулазизом захлопнулась дверь.
Мать и отец проговорили до поздней ночи. Отец в чем-то убеждал маму, что-то ей доказывал.
На другой день мама с особенным нетерпением ждала возвращения отца. Она то выбегала на веранду — посмотреть на дорогу, то входила в комнату, старалась заняться делом. Отец пришел поздно.
— Ой, какой ты бледный, ты не болен? — испуганно спросила мать.
— Тебе все кажется, что я больной. Нет, дорогая, я здоров.
— Ну, как суд?..
— Из плохого хорошего не вытекает. Присудили ему пять лет.
— Пять лет! Так много!
— Каримулаг украл коней. Если украдут у меня — одного человека обманут, а если у колхоза, то страдают сотни людей. Я ничем тут не мог помочь…
— Лучше бы у тебя была другая работа, — сказала мама, накрывая на стол.
— Да, да, Парихан, на свете много «лучше бы»! О, я совсем забыл, Абдулазиз вернул нам долг.
Отец вытащил из кармана гимнастерки три бумажки.
— Он, должно быть, обиделся на тебя, потому и вернул так быстро. — Мама взяла у отца деньги. Вдруг она вскрикнула. Ее пальцы теребили угол сторублевки. Я увидела на бумажке крестик…
Как отец ни добивался: «Что случилось?» — мама молчала. «Значит, так надо», — решила я.
…Через два дня мы начали пахать свою делянку, а отец поехал в командировку. Утром следующего дня его привезли мертвым.
…Люди нас жалели…
— Ой, какая беда! Что будет делать Парихан, трое детей, никогда не работала…
— Вся в шелку ходила, жила так хорошо. А как все обернулось! Нелегкое дело — тянуть одной такое ярмо.
— Ну, без хлеба не останутся. Не то теперь время. Молодости его жалко. Хороший, умный человек — и нет его… Что жизнь? Свеча, зажженная на ветру.
— Хотя бы сын остался. Ахмед так любил его! Даже плакал, когда Магомед-Жавгар умер. И года не прошло — нет самого Ахмеда!
— Мало мы человека ценим, пока он жив. Трудная работа была у Ахмеда.
— Гм! Лошадь ногу подвернула. Кто это видел? Кто знает правду?
VII
Мать надела траур. Наглухо была закрыта дверь в комнату отца. С окон сняли тюлевые занавески и повесили тяжелые, покрашенные в черный цвет гардины. К маме часто приходили женщины — поплакать, погоревать. Я старалась вырваться на улицу, к детям, но в глазах у каждого читала жалость к себе. Если я допускала в игре промах, то слышала, как ребятишки шептали:
— Ничего, не обращай внимания, она сирота!
— У нее недавно умер отец! Нелегко ей сейчас.
Я злилась и возвращалась домой. А там тихонько причитала мать. Она подолгу сидела, обнимая колыбель умершего Магомед-Жавгара, и молча смотрела в одну точку.
Однажды она протянула мне ножницы.
— Патимат, отрежь мне косы.
— Не надо! — просила я. — Они такие красивые. Я их так люблю. Не отрезай волосы, мама!
— Они только мешают. Все равно теперь, — говорила мама. — Быстро, Патимат! Мне надо идти кормить корову! Скорей…
Разве я могла не послушаться маму!
— Дай, я пришью их кукле! — обрадовалась Нажабат.
Мама подержала в руках откромсанные мною косы и заплакала. Толстые, длинные, всегда так красиво игравшие на ее спине, теперь они лежали на маминых руках неподвижные и мертвые.
Омардада старался нас развлечь. Каждый его приход был праздником. И вот сегодня вечером заскрипели ворота, мы с Нажабат побежали на веранду, но вместо Омардады увидели Жамала. Он насыпал нам в подолы конфет и вошел в дом. Мама хлопотала у очага.
— Прости, Парихан, поздновато я зашел. Собирался пораньше, но люди приходили по делам. Не мог выбраться.
— Что же поделаешь? Садись, Жамал! — Мама нахмурилась.
— Я хочу поговорить насчет пенсии. — Он погладил отросшую бороду и присел на кончик стула.
— Ты, дядя, старый уже? — спросила Нажабат. — Борода у тебя, как у Омардады.
Мне было неприятно, что сестренка стоит около Жамала.
…Это было на четвертый день. Жамал пришел к нам. Закрыв лицо носовым платком, он заплакал, укорял мать, что она не сообщила о смерти мужа.
— Умер самый близкий друг… Я не был в ауле и не знал ничего…
И сегодня он пришел нам чем-то помочь, но я глядела на него с ненавистью.
— Я никогда не думала, Жамал, — сказала мама, — что мне надо будет брать деньги за смерть мужа. Но из-за детей придется. Что мне надо сделать?
— Я все беру на себя, Парихан! Ведь я председатель сельсовета. Дай мне только свидетельства о рождении детей и вот здесь подпиши. — Он вытащил из кармана бумагу.
Неожиданно вошедший Омардада со злобой посмотрел на Жамала. Он даже не сказал «Ассалам алейкум», а молча сел на пол.
— Насчет пенсии забежал, — сказал Жамал, будто в чем-то оправдываясь перед стариком.
— Надо, надо! — подтвердил холодно Омардада.
— Спасибо, Жамал, что подумал о сиротах. Завтра я найду свидетельства и пришлю с дочкой.
— Я вчера всех приглашал к себе и просил сбрить бороды. Тебя не было дома, Жамал, — проговорил Омардада.
— Вчера я был в районе!
— Конечно, ничем его не вернешь, — так же сурово продолжал старик. — Но весь аул разделил наше горе!
— Я не спешу брить бороду, один знаю, какого друга потерял!
После ухода Жамала Омардада долго молчал.
— Все повадки лисьи…
— Его очень печалит смерть Ахмеда, — сказала мама. — Видишь, о пенсии хлопочет. Почему ты его не любишь?
— Прости меня, доченька, когда я его увидел на этом стуле, у меня сердце перевернулось.
— Да, да, и мне было тяжело! На этом стуле всегда сидел Ахмед!
— Ну что же, дочка, придется тебе одной тянуть арбу с тремя сиротами. Жалость и сочувствие не накормят! Возьми участок земли от колхоза: нет ничего вернее земли. Будешь ходить за коровой. А овцы твои будут пастись вместе с моими.
— Ой! Никак не пойму, как могу я смотреть на солнце, как могу видеть мир после смерти Ахмеда! Только ребята мне силы придают.
— Таков закон жизни, дочка! «Плясал — устал, к еде потянулся, рыдал — устал, к еде потянулся» — поется в старинной песне. Завтра Халун соберет женщин — они пожнут вашу пшеницу. А мы потом свяжем снопы. И тебе, Парихан, пора бывать на людях!
— Омардада, чем я вам отплачу! Всю жизнь вы с Халун нам помогаете! То дом строили, то поддерживали, когда сын умер! А теперь уж…
— Никогда не говори об этом, Парихан! Я всегда для вас сделаю все, что могу…
— Я еще не видела могилы умершего с голода… Буду работать день и ночь, чтобы дети не чувствовали себя хуже других! — решительно сказала мама.
— Парихан! — крикнула с порога Хуризадай. В руках у нее было несколько писем, — Вот держи! Они давно лежат на почте…
Омардада при появлении Хуризадай шмыгнул в другую комнату.
Мама взяла конверты.
— Это от Садулага и Хизри, — сказала она, и слезы снова зазвучали в ее голосе. — Они, наверное, еще не знают о его смерти…
Как-то мама ушла надолго, а вернулась сердитая. Халун, забежавшая к нам, вопросительно посмотрела на нее.
— И зачем я ходила? Что ждать мне от судьбы хорошего, если она отняла у меня мужа!
— Ну что, Парихан, дорогая? — ласково спросила Халун.
— Отказ. Не дают пенсию моим сиротам.
— Неужели от этого обеднеет государство?
— Причину, когда не хотят помочь, всегда можно найти. Абдулазиз говорит, потому не дают, что Ахмед погиб ночью, не на работе. А еще кто-то сказал, будто Ахмед был нетрезв…
— Чтоб у него язык отсох! Ахмед не на свадьбу ехал, а в командировку по делам! Напиши заявление, большое, как шкура быка. Посылай прямо в Москву, — советовала Халун.
Омардада хотел ехать вместе с мамой в Махачкалу. Но она решила добиваться правды сама. Мама взяла с собой Асият, а меня и Нажабат оставила у стариков. Для нас это было одно удовольствие — на каникулы к ним из Буйнакска приехали сыновья — Сайгид и Мажид.
Сайгид, старший, весь в Омардаду — красавец и весельчак. Как и отец, он готов прийти каждому на помощь, и все получалось у него, как у отца, — легко и просто. Только в одном он не походил на Омардаду — не желал возделывать землю, с детства мечтал стать учителем. Когда Сайгид приезжал на каникулы, в ауле начинался спортивный сезон. Играли в волейбол, гоняли футбольные мячи, но и горских игр не забывали. Всегда Сайгид был первым.
Мажид, менее ловкий, менее сильный, оставался в тени. Братьев объединяла страстная любовь к книгам, стремление стать образованными людьми. Вместе они учились в педагогическом училище.
Помню такой случай.
Жаркий день. Глубокое, как козий глаз, небо. Лужайка, опоясанная скалами, заросшая травами и цветами. Внизу в пропасти шумит сварливая река… Множество людей… Все ждут торжественной минуты. Необъезженный конь, раздувая ноздри, косит глазом. Ради него собрался здесь народ. Конь дикий как ветер, не ходивший еще под седлом. Ты жил, конь, на воле в горах, склоны которых взращивали для тебя корм. Ты привык к голосам студеных родников, радушно приглашающих тебя напиться. До нынешнего дня ты знал лишь законы величавых, никому не подвластных гор, буйных, своенравных потоков… Ты сын свободы, а сегодня час твой пробил!
Любой старый джигит мечтает увидеть, как его сын на глазах у всех взнуздает гордеца, укротит удалого красавца. Но каждого мучает тревога — вдруг сбросит седока крутобедрый, непривычный к послушанию конь. Не одного юношу, бывало, увозили с этих скал, покрытого черной буркой…
Высоко закинув гордую голову, конь заржал. Всем своим видом он будто говорил: «Легче покорить небеса, чем подчинить меня чужой воле!»
Первым не выдержал Омардада:
— Что ты смотришь, Сайгид? Лови! — он бросил сыну кнут с отполированной ручкой.
«Харт!» — прозвучало в воздухе.
Сайгид вышел вперед, гордясь, что ему оказана такая честь. Осмотрелся. Над ним — бездонное небо, ниже — голые, молчаливые скалы, внизу бесится река. Сын Омардады приближался к коню: в одной руке уздечка, в другой — кнут. Десятки глаз были устремлены на него. Звезда аула, красавица Пари, по которой тайно вздыхали самые смелые молодые джигиты, тоже здесь, среди всех.
Сайгид ступает осторожно, как охотник в дремучем лесу. Но охотнику в лесу проще обмануть зверя, чем наезднику укротить дикого коня. С горским скакуном шутки опасны! Поединок начался. Как опытный противник, конь разрешил Сайгиду приблизиться, потом громко заржал, встал на задние ноги, пританцовывая. Смеется он над своим противником, что ли.
Молодые джигиты подпрыгивали, размахивали руками, желая ободрить Сайгида. Старики вздыхали, как бы оглядываясь назад: перед ними проносились годы, тысячи юношей вели за собой укрощенных коней.
Десятки раз Сайгид набрасывал уздечку, но она, как речка со скалы, струей соскальзывала с высокой шеи коня.
Что делать? Сайгид, уставший, вспотевший, находит в толпе, как жемчужину в нитке стеклянных бус, глаза любимой. И эти глаза послали стрелы в сердце Сайгида. Он встрепенулся, как орел перед полетом. Расправил плечи, широко улыбнулся. Пунцовые, словно спелая вишня, губы Пари тоже улыбались.
Сайгид отбросил кнут и уздечку, мигом взобрался на скалу, нависшую над лужайкой. Никто не успел опомниться, как сын Омардады прямо с утеса прыгнул на спину коня. Будто нечаянно открыли пчелиный улей — в восторге загудели зрители.
Пари закрыла лицо руками. Я, держась за край ее платья, стояла рядом. Сайгид крепко схватил коня за густую гриву, скакун поднялся на задние ноги, стремясь сбросить нежеланного седока, из-под копыт полетели камешки, земля, песок. Конь отчаянно заржал, скалы и ущелья откликнулись эхом, словно сотни табунов паслись в горах. Казалось, из гневных глаз коня вылетает пламя.
Поделиться книгой: