Нарисую себе сына

— Ты встречалась на ладменском галеоне с мужчиной, — воззрился на меня из-за своего стола сэр Сест. — Кто он такой?

— А вам какая разница?

— Зоя, пока я — твой опекун, я не позволю позорить честное имя твоей семьи.

— А я его… позорю?

— Да, ты его позоришь, — остался он непреклонным. — Ты же знаешь, как у нас относятся к «таким» женщинам?

— Понятия не имею. Вам — виднее.

— Это ты к чему, позволь узнать?

— К понятию «семейного позора», сэр Сест. И, слава Богу, у нас с вами разные фамилии.

— Зоя! — удивленно подскочил опекун из своего кресла. — Да как ты смеешь! Ты, недоразумение, появившееся на свет вместе с еще одним! Ты, посмешище всего Канделверди! Да если бы не я, тебя бы уже давно оплевали на всех площадях за твои больные фантазии.

— Больные фантазии? — раззадорил он меня уже по-настоящему. — А кому они жить мешают? За что меня «оплёвывать»?

— Кому они жить мешают? — прихлопнув руку ко лбу, переспросил мужчина. — Кому мешают? — и полез в один из ящиков стола, выудив оттуда мой пропавший недавно рисунок. — Ответь мне, что здесь нарисовано?

От такого вопроса я на миг даже опешила. Как это, «что»? Так ведь ясно же:

— Лодка на воде, — выдохнула, глядя в яркие голубые краски. Единственно возможные, если рисуешь в голубых линзах. Однако, опекун моего «понимания» не разделил, обличительно ткнув пальцем:

— А где тогда вода?

— Вода? — подняла я на него глаза. — Ее не видно, потому что она…

— Отсутствует?

— Прозрачная.

— А где ты такое видала? — ткнул он теперь самим рисунком и мне в лицо. — Где, я спрашиваю? Это же ненормально! Даже в нашем мире! Невозможно видеть то, что видишь ты, не имея в роду ни одного мага.

— То есть, я — юродивая?

— Получается так. А теперь и новая напасть — хождение по кораблям. Зоя, я тебя дома запру.

— Что? — даже подбросило меня. Нет, ну пусть «юродивая» — это с детства привычно. Пусть «шлюха» — я-то знаю, что это не так. Но, запирать в четырех стенах! — Права не имеете!

— Я — твой опекун!

— Да ненадолго!

— Как минимум…

— Несколько дней!

— Это как?

— Это — я замуж выхожу, — выдохнув уже от двери, ломанулась я наружу, да так и понеслась по длинной деревянной лестнице. А уже у ее основания остановилась и торжественно водрузила на нос свои очки. — Ну, Зоя, теперь держись! Трусиха!.. Что?

Мужчина с пристани, недавний «сэр капитан», замер с другой стороны двери, не сводя с меня ошалелого взгляда. Да. Видно, я сейчас еще то зрелище собой представляю. И, воспроизведя в своей гудящей голове оное, понеслась дальше, к центральному выходу из порта…

Глава 4

Женщины Чидалии взрослеют рано. Особенно, настоящие «породистые» южанки. На лицах таких уже годов с пятнадцати немилосердное местное солнце рисует «лучики» вокруг смородиново-карих глаз. А первая седина в блестящих, как черный обсидиан волосах, возникает сразу же во время венчания (по крайней мере, этот факт именно мужьям предъявляется). Меня же, точнее, маму мою, Бог такими завидными атрибутами «обделил»: и глаза слишком светлые, и волосы. Что же касается морщин, то здесь, думаю, «защита» очков сказалась (жаль, что они еще и нос не накрывают). Да, это все — мелочи. И вообще речь не о них. Ведь, в самом главном я с чидалийскими смуглянками солидарна: наши женщины взрослеют, конечно, рано, а вот умнеют…

— Ох-ох, и какой бес тебя за язык потянул? И не мог Святой Ник тебе по нему «драконьим огнем»[9] мазнуть?

— Люса…

— И ведь, как сердце чуяло, когда он с утра пораньше колпак свой ночной скинул и в сарай за лестницей попер.

— Лю-са…

— И не поленился же ставни собственноручно закрывать? И ведь, не зверзся с лестницы прямиком в…

— Да Люса! — подскочила я с пола на колени и уперлась лбом в дверь. Женщина с той ее стороны обиженно засопела:

— А вот теперь: «Люса, да Люса». Что еще остается то?.. Ты хоть не голодная у меня?

— Нет… Мне просто скучно и на душе как-то муторно: сегодня же вечером Зача должен прийти, — вздохнула я в потрескавшуюся краску двери. — Если они с Арсом, конечно, сюда вернутся.

— Да всю бутыль тебе «огня» на твой язык! — гаркнули с той стороны так, что меня отнесло с этой. — Как вообще такое можно, да еще и вслух?!

— Так ушел же портовый охранник? Дверь тебе с едой открыл-закрыл и ушел.

— Божий глаз, он всегда…

— Понятно.

— И всегда его ухо…

— Понятно, говорю! Мне вот другое непонятно: сколько меня здесь держать собираются?

— Так это… сэр Сест утром сказал: «Два дня, не меньше».

— Два дня? — озадаченно потерла я нос и снова шлепнулась на пол. — А что, за это время Я резко поумнею или он порт на вечный карантин закроет?

— Ох, дочка, боюсь, не на то срок установлен.

— А на что, по твоему?

— Да, не знаю. Про твоего опекуна в городе всякое треплют. И чем больше его ненавидят, тем сильнее тебя жалеют.

— Люса, а чего меня жалеть то? Я что, плохо живу?.. Жила до сегодняшнего утра? — оглядевшись в своем полумраке, уточнила я. Женщина же, через паузу, парировала:

— А что, сиротку и пожалеть нельзя? Святое дело.

— Понятно… Два дня, значит. И за эти два дня сэр Сест судьбу мою круто поменяет… А если я — против? — осознав, вдруг, реальность картины, подскочила я на ноги. — А если я… мне… Люса!

— Что, дочка? — встрепенулись с той стороны.

— Люса! Беги ко ты в порт. И если «Крачка» еще не вернулась, найти Кирюху: малец такой, рыжий…

— Я его знаю — с нашей же улицы.

— Угу. Тогда попроси его передать на галеон, сразу как тот зайдет, чтоб поостереглись на берег сходить.

— Это — дело, конечно. Только, как же ты сама то? Отсюда? К ним? Ведь теперь одна дорога — аспид этот даже слушать Зачу не станет.

— Так мне и это теперь… понятно, — только жаль, что, поздно. — А, знаешь, что?

— Что?

— Сейчас ведь время — послеобеденное. Значит… Люса, по дороге в порт, в Тимьяновом переулке есть кабачок одноименный. И там в этот час всегда Потап носом клюет — в гамаке на задней веранде. Не струсишь в такое место одна?

— Не струшу, дочка. Только, вопросик у меня: откуда ты про этот вертеп бандитский знаешь? — от самого «бандита», чтоб ты не переспрашивала.

— Люса, вот только — не сейчас! Скажи ему, чтоб летел ко мне со всех ног, но, через сад и прямо под окно моей купальни — мне его помощь нужна. Скажешь? — припала я к двери.

— Скажу, — буркнули с той стороны, а потом не утерпели и добавили. — А заодно и про то, откуда Потап…

— Да, Люса!

— Да, иду я уже… Иду!

А заодно и про мой первый «женский опыт» и про то, как я потом во всех мужиках разочаровалась. Да, и еще про то, как прямо из-под твоего курносого носа три месяца ключи от погреба «уводила». Вот про все это я тебе, Люса дорогая, и расскажу. Ага, сейчас:

— У каждой женщины в жизни есть события, которые она должна хранить в тайне, — важно пропыхтела я, усаживаясь на подоконник в купальне. А потом добавила. — Бедный Потап.

Ведь, дело здесь вовсе не в нем. Дело в моем личном заблуждении. И сначала, сразу после того, как Арс свалил за Море радуг, мы с Потапом просто «грустно дружили»: вздыхали по вечерам на нашей личной пристани и трескали Люсины мясные рулеты. А уж потом, когда к рулету парень присовокупил и бутыль сливянки, вдруг, решили нашу странную дружбу «углубить». А в чем заключалось мое заблуждение?.. Обычный девический туман в голове из взрослых книг, слухов и домыслов, изрядно замутненный еще и художественной «логикой»: хороший парень, значит — хороший друг и, конечно — хороший любовник. Или, с точностью до наоборот. В общем, всё — в одном цвете, только насыщенность разная. В живописи такая техника «гризайлью» называется. А у меня…

— Я-то думала, ты — другой: ласковый, нежный. А ты! — выдала я тогда не меньше моего обиженному герою-любовнику. Тот осторожно натянул на исцарапанную спину рубашку. Потом, уже застегиваясь, скосился в темноте на меня:

— Я тоже про тебя другое думал.

— И что именно? — с вызовом прищурилась я.

— Что ты — девушка, а не кошка с тюльпановой пустоши.

— Это я то — кошка? Ладно. Тогда ты — грубый, наглый мерин.

— Так мерин же — кастрат? — совершенно искренне удивился парень. Даже про пуговицы забыл.

Я же не растерялась:

— Да?.. А им и станешь, если еще раз ко мне с «этим» делом причалишь.

Потап уверенно хмыкнул:

— Да больно надо!

— Вот-вот. Сделаю тебе также больно, как и ты — мне, — мстительно пообещала я… На этом и разбежались.

И дальше около года делали вид, что оба в Канделверди — проездом. Так что, здороваться с «кем попало» не обязательно. А потом судьба свела меня с ветреной, как портовый флюгер, натурщицей маэстро Бонифаса. И в процессе ее позирования, я много чего из теории «вита интима» для себя почерпнула… Да… Бедный Потап. Хотя, мог бы быть и по терпимее. Так что, все равно, сам…

— Зоя!

— Чего ты кричишь? — шустро сунула я нос между рейками ставни. — Тиш-ше.

— Что у тебя стряслось? — подбоченясь, прошипел Потап.

Что у меня стряслось?.. Я сначала глянула на верхушки шумящих олив. Потом потянула носом дневной бриз с жасминовым шлейфом, подхваченным по дороге с моря, и скосилась вниз на мужчину:

— Я ухожу из дома, Потап. Если, конечно, ты поможешь… Ой, да не к тебе. Не переживай, — добавила, увидев округлившиеся на смуглом лице глаза. Парень не то облегченно выдохнул, не то тихо выругался и вновь задрал ко мне голову:

— Он тебя запер? — надо же, какая смекалка.

— Угу. Открыть дверь спальни сможешь? — надо же, какой вопрос умный.

— Сейчас гляну. Ты одна в доме?

— Одна. Но, все равно… — просунула я вслед Потапу до предела нос. — поспеши, — и сама, смахнув с подоконника, поскакала к заветному ящичку трельяжа.

Здесь, в шкатулке из радужных раковин, хранилось все мое материнское приданое: порванная золотая цепочка с медальоном, серебряное обручальное кольцо и самая большая драгоценность — «звездный» мамин набор. Подарок отца на наше с братом рождение, привезенный из заморской страны Ладмении: перстень, кулон и серьги с серо-голубыми звездными сапфирами. Вот его я напялила на себя сразу, как акт демонстрации собственной решимости. И… присела на кровать.

— Красиво, — первым оценил мой «настрой» Потап, секунду назад, закончивший колупание с дверью. — Зоя.

— Что? — оторвала я потерянные глаза от собственного отражения в зеркале.

— А ты точно решила?

— Угу. Мне, знаешь, в монастырь Святой Маргариты не очень хочется.

— Значит, и до тебя эти перечёсы дошли?

— Доползли, — медленно произнесла я, прислушиваясь к скрипу на лестнице. Потап бесшумно махнул назад, и вновь прикрыв дверь, встал сбоку у стены…

Хлобысь! Люса, ожидавшая от створки более стойкого сопротивления, замерла в проеме:

— Святые небеса!

— У него не те покровители, — подскочила я к женщине. — Ты в порту была?

— Ох, дочка, — скосилась та на выступившего Потапа. — Беда стряслась — Зачу охрана повязала.