Помоги проекту - поделись книгой:
Собранные данные представляли собой комбинацию количественных и качественных данных. Однако основные данные были качественными и были получены с помощью видео- и аудиозаписей, а также прямого наблюдения.
Участники были набраны посредством газетного объявления, которое просило мужчин-добровольцев принять участие в психологическом исследовании, посвященном изучению «тюремной жизни» в обмен на оплату в размере 15 долларов в день[1].
75 респондентов заполнили анкету о семейном положении, физическом и психическом здоровье, предыдущем опыте и предубеждениях в отношении психопатологии и криминальной психологии.
По результатам тестирования были отобраны 24 мужчины. Эти 24 человека были признаны наиболее физически и психически устойчивыми, наиболее зрелыми и наименее склонными к антисоциальному поведению. Участники были описаны как «нормальные, здоровые мужчины, студенты колледжа, преимущественно представители среднего класса и белые». До начала исследования 24 участника не были знакомы друг с другом.
В подвале здания психологии Стэнфордского университета была построена имитация тюрьмы. Симуляционная тюрьма состояла из:
— Три небольшие камеры (каждая размером 6 x 9 футов[2]) с тремя заключенными в камере. В камерах находились три койки (с матрасом, простыней и подушкой) для каждого заключенного.
— Одиночная камера. Это была очень маленькая, неосвещенная комната (2*7 футов[3]). Эта комната находилась напротив камер.
— Несколько комнат в соседнем крыле здания, которые использовались как помещения для охранников (для переодевания и отдыха), комнаты для допросов и спальня для «надзирателя» и «суперинтенданта» (Зимбардо).
— Небольшая закрытая комната, которая использовалась в качестве «тюремного двора».
— Видеозаписывающее оборудование было размещено за смотровым экраном.
В течение всего исследования заключенные находились в этой импровизированной тюрьме 24 часа в сутки. Трое были произвольно отправлены в каждую из трех камер, а остальные находились в режиме ожидания у себя дома. Охранники работали по три человека в восьмичасовую смену и после смены уходили домой.
Все участники добровольно согласились играть эту роль за 15 долларов в день в течение двух недель. Участники подписали контракт, гарантирующий основные жизненные потребности, такие как адекватное питание и медицинское обслуживание. Хотя в контракте было четко указано, что в случае назначения их на роль заключенных, они будут ограничены в некоторых гражданских правах и свободах (например, право на личную жизнь). Участникам не дали никакой информации о том, чего ожидать и как себя вести.
24 участника были случайным образом распределены на роль «заключенного» или «охранника» и проинформированы по телефону о том, что они должны быть доступны у себя дома в воскресенье, когда начнется эксперимент.
Участники, которым была отведена роль охранников, должны были посетить ознакомительную встречу за день до того, как эксперимент начнется для заключенных. Они познакомились с главными исследователями, «начальником» тюрьмы (Зимбардо) и «надзирателем» (научным ассистентом-студентом). Им сказали, что «экспериментаторы хотят смоделировать тюремную среду в текущих условиях и с наложением некоторых этических ограничений». Их задача как тюремных охранников заключалась в «поддержании разумной степени порядка в тюрьме, необходимой для эффективного функционирования».
Охранники были проинструктированы по административным вопросам, включая рабочие смены, заполнение отчетов о «критических инцидентах», организации питания, работы и отдыха заключенных. Чтобы привлечь охранников к выполнению своих функций еще до заключения заключенных, они помогали на заключительных этапах строительства тюремного комплекса — расставляли койки в камерах, передвигали мебель и так далее. Однако охранникам не объясняли, как себя вести, кроме того, что им было прямо сказано, что им не разрешается применять физические наказания или физическую агрессию.
Охранники считали, что экспериментаторы в основном заинтересованы в изучении поведения заключенных, хотя экспериментаторы были не менее заинтересованы в изучении поведения надзирателей.
Униформа заключенных и охранников была призвана повысить групповую идентичность и снизить роль индивидуальности в обеих группах.
Форма охранников состояла из простой рубашки и брюк цвета хаки, свистка, полицейской дубинки (из дерева) и отражающих солнцезащитных очков, которые делали невозможным зрительный контакт. Форма охранников была призвана передать военный настрой, а дубинка и свисток были символами контроля и власти.
Форма заключенных состояла из свободного облегающего муслинового халата с идентификационным номером спереди и сзади, без нижнего белья, резиновых сандалий, нейлоновой шапки, а на лодыжке у них была легкая цепь и замок. Каждому заключенному также выдавались зубная щетка, мыло, мыльница, полотенце и постельное белье. Никаких личных вещей в камере не допускалось. Форма заключенных была разработана таким образом, чтобы лишить заключенных индивидуальности, унизить их. Их форма была символом покорности и зависимости. Цепь на лодыжке была постоянным напоминанием о гнетущей обстановке. Шапка-чулок устраняла любые различия, связанные с длиной, цветом и стилем волос (как и бритье головы в некоторых «настоящих» тюрьмах). Плохо сидящая форма заставляла заключенных чувствовать себя неловко в своих движениях; поскольку эти халаты носились без нижнего белья, заключенные были вынуждены принимать непривычные позы, больше похожие на позы женщин, чем мужчин — еще одна часть процесса эмаскуляции[4].
Заключенные участники были неожиданно «арестованы» у себя дома при содействии местного отделения полиции. Затем полицейский предъявлял им обвинение по подозрению в краже со взломом или вооруженном ограблении, информировал об их правах, надевал наручники, тщательно обыскивал их (часто на виду у соседей и прохожих) и отвозил на заднем сиденье полицейской машины в полицейский участок.
В полицейском участке у них брали отпечатки пальцев, фотографировали и помещали в камеру для задержанных. Затем каждому заключенному завязывали глаза и отвозили в макет тюрьмы в сопровождении одного из экспериментаторов и охранника. На протяжении всей процедуры ареста полицейские сохраняли официальное, серьезное отношение и не говорили участникам, что это имеет отношение к психологическому эксперименту.
В «тюрьме», расположенной в подвале Стэнфордского университета, каждого заключенного раздевали, опрыскивали препаратом для дезодорации (дезодорант-спрей) и заставляли стоять голым, в одиночестве во «дворе». После того, как заключенному выдали униформу и сделали «mug shot» (снимок удостоверения личности), его поместили в камеру и приказали молчать.
Надзиратель зачитывал им правила учреждения (разработанные охранниками и надзирателем), которые нужно было запомнить и соблюдать. К заключенным обращались только по номеру на их униформе, также для того, чтобы обезличить их.
Каждый день участникам разрешалось три раза поесть, три раза сходить в туалет под присмотром, а также предусматривалось два часа на чтение или написание писем. Необходимо было выполнять рабочие задания, было запланировано два свидания в неделю, а также в расписании был просмотр фильмов и занятия физкультурой.
Три раза в день заключенных выстраивали в очередь на перекличку (по одному в каждую рабочую смену охранников). Первоначальной целью переклички было установить, что все заключенные на месте, и проверить их на знание правил и их идентификационных номеров. Первые переклички длились всего около десяти минут, но по мере ухудшения условий содержания в тюрьме их продолжительность увеличивалась, и некоторые из них продолжались несколько часов.
Результаты/выводы
В целом, исследование показало, что на поведение «нормальных» студентов, которые были случайным образом распределены по каждому условию, повлияла роль, которую им отвели, до такой степени, что они, поверили в свои роли. Таким образом, исследование отвергает диспозиционную гипотезу.
Эксперимент пришлось прекратить всего через шесть дней вместо запланированных 14 дней, в основном из-за патологических реакций участников. Пятерых заключенных пришлось отпустить еще раньше из-за сильной эмоциональной подавленности.
В целом, охранники и заключенные проявляли явную тенденцию ко все более негативным эмоциям, и их мировоззрение становилось все более мрачным. Несмотря на то, что охранники и заключенные, по сути, были свободны вступать в любые формы взаимодействия, характер их встреч, как правило, был негативным, враждебным, оскорбительным и дегуманизирующим. Тюрьма была интернализирована как заключенными, так и охранниками, то есть они начали верить в нее. Они приняли очень контрастные модели поведения, которые соответствовали их ролям. Охранники начинали взаимодействие с команд или оскорблений, в то время как заключенные в целом избирали пассивный режим реагирования. Хотя всем участникам было ясно, что экспериментаторы не допустят физического насилия, часто наблюдались разновидности скрытого агрессивного поведения.
Одним из самых драматичных свидетельств влияния этой ситуации на участников стало то, что пятерых заключенных пришлось освободить досрочно из-за крайней эмоциональной депрессии, плача, ярости и острой тревоги. Из оставшихся заключенных только двое заявили, что не желают терять заработанные деньги в обмен на «досрочное освобождение». Когда симуляция была прекращена только через шесть дней вместо запланированных четырнадцати дней, все оставшиеся заключенные были рады этой новости, но большинство охранников, казалось, были расстроены преждевременным окончанием исследования — казалось, что они настолько вжились в свою роль, что теперь наслаждались абсолютным контролем и властью, которые они осуществляли. Зимбардо назвал это патологией власти.
Однако существовали индивидуальные различия в стилях преодоления этого нового опыта. Половина заключенных выдержала гнетущую атмосферу, и не все охранники прибегали к враждебности, некоторые охранники были жесткими, но справедливыми, а некоторые выходили далеко за рамки своей роли, проявляя весьма изобретательную жестокость в изобретении новых видов притеснения.
Объяснение
Зимбардо считает, что это исследование демонстрирует мощный эффект, который роли могут оказывать на поведение людей. По сути, участники играли роль, которую, по их мнению, им должно было исполнять — либо заключенного, либо тюремного охранника. (На самом деле это имитация того, что мы ожидаем от тюремной жизни, а не того, что есть на самом деле, поскольку никто из участников ранее не был в тюрьме в качестве охранника или заключенного).
Далее Зимбардо объяснил поведение тюремных охранников и поведение заключенных.
Зимбардо объясняет, что причиной ухудшения поведения охранников была власть. Охранники получили контроль над жизнями других людей, и им не нужно было оправдывать свои проявления власти, как это обычно происходит в повседневной жизни. Они начали пользоваться этой властью очень рано в ходе исследования (патология власти), о чем свидетельствует тот факт, что уже после первого дня все права заключенных были переопределены как привилегии, а все привилегии были отменены.
Зимбардо объясняет социальную деградацию заключенных как синдром патологического заключенного. В начале исследования заключенные восставали против условий содержания, но охранники подрывали каждую попытку восстания, и солидарность между заключенными рухнула. Половина заключенных ответила на это болезнью, и в конце концов их пришлось освободить, прежде срока. Оставшиеся заключенные стали пассивными, зависимыми, наблюдалось уплощение аффекта. Зимбардо предположил, что существует ряд процессов, которые способствуют возникновению синдрома патологического заключенного:
• Потеря идентичности — заключенные были лишены индивидуальности, их лишили имени, одежды, внешнего вида, стиля поведения и истории. Жизнь среди незнакомых людей, не знающих ни твоего имени, ни истории, одетых, как все остальные заключенные, — все это привело к ослаблению самоидентичности заключенных. Заключенные потеряли свою индивидуальность не только по отношению к охранникам, но и по отношению к самим себе;
• Произвольный контроль со стороны охранников — в анкетах, заполненных после эксперимента, заключенные говорили, что им не нравится то, что они подчинялись произвольным и изменчивым решениям и правилам охранников, поскольку это делало жизнь непредсказуемой и несправедливой. Например, улыбка в ответ на шутку могла быть наказана так же, как и отказ улыбнуться. Поскольку окружающая среда становилась все более непредсказуемой, поведение заключенных приобрело признаки выученной беспомощности, то есть, поскольку ранее усвоенные представления заключенных о справедливом и упорядоченном мире перестали работать, они перестали инициировать какие-либо действия;
• Зависимость и выхолащивание — заключенные были поставлены в полную зависимость от охранников при выполнении таких обычных функций, как посещение туалета, чтение, прикуривание сигареты, и это выхолащивало их. Халаты, надетые без нижнего белья, уменьшали их чувство мужественности. Это повлияло до такой степени, что когда заключенные получили свои роли, они предположили, что их назначили заключенными, потому что они были меньше ростом, чем охранники. На самом деле между заключенными и охранниками не было разницы в среднем росте, а воспринимаемая разница была реакцией на восприятие заключенными самих себя и отсутствие у них власти.
Оценка процедуры/метода. Слабые стороны
Основная критика исследования связана с этическими соображениями.
Предъявляются следующие претензии:
• Единственный обман был связан с арестом заключенных в начале эксперимента. Заключенным не сказали об этом, частично потому, что окончательное разрешение от полиции было получено только за несколько минут до того, как участники решили принять участие в эксперименте, а частично потому, что исследователи хотели, чтобы аресты стали неожиданностью. Однако это было нарушением этических норм контракта Зимбардо, который подписали все участники.
• Когда Зимбардо понял, насколько заключенным не понравился неожиданный опыт, эксперимент был прекращен.
• Одобрение на проведение исследования было получено от Управления военно-морских исследований, факультета психологии и университетского комитета по проведению экспериментов на людях. Этот комитет также не ожидал экстремальной реакции заключенных, которая должна была последовать.
• Были рассмотрены альтернативные методики, которые могли бы причинить меньший дискомфорт участникам, но в то же время дать желаемую информацию, но ничего подходящего найти не удалось.
• Были проведены обширные групповые и индивидуальные дебрифинги, и все участники вернули постэкспериментальные анкеты через несколько недель, затем через несколько месяцев, затем через годовые интервалы.
• Польза, полученная от нашего понимания человеческого поведения и того, как мы можем улучшить общество, должна перевесить страдания, вызванные исследованием. Однако есть предположение, что ВМС США были не столько заинтересованы в том, чтобы сделать тюрьмы более человечными, сколько в том, чтобы использовать исследование для обучения людей в вооруженных силах справляться со стрессами плена.
Исследование также можно критиковать за нерепрезентативную выборку. Поскольку эксперимент проводился на 24 нормальных, здоровых студентах колледжа мужского пола, которые были преимущественно представителями среднего класса и белыми (один был описан как восточный), мы должны быть осторожны, обобщая результаты на других людей.
Важно отметить, что исследование подверглось критике за отсутствие экологической валидности. По практическим и этическим причинам имитация тюрьмы не могла быть полностью реалистичной. Многие особенно неприятные аспекты тюремной жизни отсутствовали, например, принуждение к гомосексуализму, расизм, избиения и угрозы жизни. Кроме того, максимальный предполагаемый срок заключения составлял всего две недели. Поэтому возможно, что данное исследование не является значимым сравнением с реальной тюремной средой. Однако есть много свидетельств того, что участники действительно реагировали на ситуацию так, как будто она была реальной. Например, 90 % частных разговоров заключенных, за которыми следили исследователи, касались условий содержания в тюрьме, и только 10 % времени они говорили о жизни за пределами тюрьмы. Охранники тоже редко обменивались личной информацией во время перерывов на отдых — они либо говорили о «проблемных заключенных», либо на другие тюремные темы, либо вообще не разговаривали. Охранники всегда приходили вовремя и даже работали сверхурочно без дополнительной оплаты. Когда заключенных представляли священнику, они называли себя не по имени, а по тюремному номеру. Некоторые даже просили его найти адвоката, чтобы он помог им выйти на свободу.
Сильные стороны
Главной сильной стороной исследования было то, что в нем удалось сохранить определенную степень контроля и экологическую валидность. Ситуация очень жестко контролировалась, например, охранники и заключенные были распределены случайным образом и отобраны по строгому критерию. Исследование сохранило экологическую достоверность благодаря тому, что пришлось пойти на крайние меры, чтобы сделать исследование максимально похожим на жизнь, например, он арестовывал заключенных прямо у них дома.
Еще одной сильной стороной был способ, которым собирались данные. Он использовал ряд качественных подходов, таких как наблюдение (иногда открытое, а иногда скрытое), интервью и анкетирование.
Оценка объяснения
Исследование явно пыталось дать ситуационное объяснение поведению. Он утверждал, что это исследование демонстрирует мощное влияние ролей на поведение людей.
Однако некоторые психологи считают, что он чрезмерно подчеркнул ситуационное объяснение. Они утверждают, что поведение как заключенных, так и охранников могло быть вызвано стереотипными ожиданиями того, как должны вести себя заключенные и охранники. То есть, участники лишь играли в ролевые игры. Однако Зимбардо решительно утверждает, что опыт участников был слишком реален, и что даже если в начале исследования они только играли в роли, по мере продвижения исследования они усваивали эти роли и уже не могли отличить ролевую игру от себя.
Стоит также отметить, что аргументация Зимбардо может показаться слишком детерминированной. Например, в исследовании Зимбардо не все участники вели себя одинаково. Например, некоторые охранники были менее склонны злоупотреблять своей властью. Возможно, причина того, что некоторые из участников были менее готовы, связана с их личностными особенностями.
Банальность зла: жизнь после Стэнфордского тюремного эксперимента
В первую очередь этот эксперимент был задуман как исследование реакции человека на ограничение свободы. Меня во всей этой истории гораздо больше интересовало поведение заключенных, нежели надзирателей. Планировалось, что мы просто будем наблюдать за ними две недели, напишем пару статей и закроем эту тему.
В конце первого дня я сказал: «Здесь вообще ничего не происходит». Я думал, что надзирателями оказались люди с абсолютно антиавторитарным мышлением, им было даже неловко носить униформу. Они начали вести себя ожесточенно, только когда заключенные стали понемногу бунтовать. Было заметно, как со временем все здесь совершенно забыли, что это в общем-то симуляция тюрьмы, и полностью приняли свои роли.
Никакого времени для рефлексий во время эксперимента у нас не было. Необходимо было кормить заключенных три раза в день, успевать следить за их здоровьем, оповещать их родителей. На третий день я ночевал в университете и как будто перестал быть ученым, полностью перевоплотившись в инспектора Стэнфордской тюрьмы. Даже моя осанка изменилась: когда я прогуливался по тюремному двору, я держал руки за спиной — чего в жизни никогда не делал — словно генерал, инспектирующий свои войска.
В пятницу, 20 августа, мы должны были провести интервью со всеми участниками проекта. Кристина Маслах, только что защитившая свою кандидатскую диссертацию, спустилась посмотреть на нашу тюрьму в четверг вечером. В этот момент надзиратели как раз выводили заключенных в туалет: на головах у них были бумажные пакеты, внизу перевязаны ноги. Надсмотрщики издевались над ними. Кристина не могла на это смотреть.
Я догнал ее, и мы начали ссориться. Она говорила, что я ужасно поступаю с этими мальчиками: «Как ты можешь видеть все это и не чувствовать того, как они страдают?» Но в те дни я уже не мог посмотреть на ситуацию ее глазами. Именно в этот момент я и осознал, что исследование трансформировало меня из ученого в начальника тюрьмы. Тогда я сказал: «Ты права, необходимо остановить эксперимент».
По стечению обстоятельств вскоре после этого была осуществлена попытка бегства заключенных из тюрьмы Сан-Квентин. 21 августа был убит Джордж Джэксон из Партии черных пантер. Потом еще один тюремный бунт в Аттике. Внезапно это стало одной из самых горячих тем: Вашингтон создает специальные комитеты расследования, и меня вызывают с докладом о природе тюремной жизни. Так я получил известность авансом, и мне предстояло еще очень долго работать, чтобы ее оправдать. Я создал программу, по которой стэнфордские студенты могли вести образовательные курсы в тюрьмах. На протяжении многих лет я вел переписку с двадцатью заключенными.
Это не был формальный эксперимент — чего, возможно, так и не поняли многие мои коллеги. В результате этого исследования я на самом деле стал больше осознавать роль власти в жизни человека. Я стал лучше понимать, какой властью сам обладаю как учитель, стал последовательно стараться уменьшать негативные последствия этой власти в классе. Мне хотелось бы, чтобы студенты это тоже понимали.
Я думаю, что стал более критичен к себе, благодаря этому исследованию я стал гораздо более открыт — я верю, что этот эксперимент сделал меня лучше.
В то время я только что защитила кандидатскую и собиралась уходить из Стэнфорда. Мы уже начали встречаться с Филиппом и, конечно, я знала о предстоящем тюремном эксперименте, но совершенно не собиралась принимать в нем никакого участия. В первые дни Филипп немного рассказывал мне о том, как там идут дела, но без особых деталей. Единственное, что было ясно — что это пространство быстро превратилось в настоящую тюрьму, в которой никто не слонялся просто так по коридорам. Но я все еще не понимала, что это могло означать на самом деле.
Я не замечала в Филиппе никаких перемен до той поры, пока сама не спустилась в тюремный подвал. Мне попался на пути один надзиратель, он показался приятным и даже немного обаятельным, но когда я увидела его через несколько минут во дворе, я не могла поверить своим глазам. Передо мной шла колонна марширующих заключенных, от вида которой мне стало физически дурно. Я выбежала из подвала и сказала, что больше не могу на это смотреть. Мне показалось странным, что все остальные наблюдатели этой сцены были так спокойны.
Филипп догнал меня и спросил, что случилось. Как он мог сам не замечать, в какой кошмар превратился его эксперимент? Мне казалось, что между нами теперь разрастается огромная трещина. Если бы мы не были влюблены в друг друга, если бы это был просто какой-то сотрудник факультета, я могла бы сказать: «Извини, да, это не мое дело» — и уйти. Но я уже чувствовала себя связанной с этим человеком, и мне надо было проговорить все, что я думала. Мы никогда больше так не ссорились, как в тот вечер.
Я боялась, что если он продолжит эксперимент, то станет мне совсем чужим, что я перестану его любить и даже уважать. Интересный вопрос: что бы я делала, если бы Филипп тогда не остановился?
Тюремный эксперимент поставил очень серьезные вопросы о том, как люди могут справиться с тяжелыми эмоциональными ситуациями, с которыми они сталкиваются в рамках их профессии. Я начала интервьюировать надзирателей в настоящих тюрьмах, спрашивала их о том, как они понимают свою работу. Поначалу я не понимала, чего ищу, я просто старалась слушать.
Я много интервьюировала врачей скорой помощи и вскоре обнаружила, что почти все они описывают одну и ту же ситуацию, которую можно назвать прогоранием — burnout. Почти все последующее время я занималась изучением этого феномена и способов, которыми можно помочь преодолеть его. Корнями эта работа тоже уходит в мой опыт, связанный с тюремным экспериментом.
Бывает, на научных конференциях ко мне подходят люди и говорят: «О Господи, вы же настоящий герой!» Меня не перестает это удивлять, потому что я ни сейчас, ни тогда не чувствовала себя героически. Правда, после тюремного эксперимента я смогла по-новому посмотреть на то, что такое героизм. Для меня гораздо важнее возможность помочь другому человеку увидеть его ситуацию со стороны, чем бравый эгоцентризм, которым так часто наделены герои.
В то время я просто искал какую-то подработку на лето. Выбор был не велик: или пиццу развозить, или участвовать в этом эксперименте. Я подумал, что эксперимент все-таки интереснее. Единственный человек, которого я знал из всех участников, был Джон Марк, и по жребию он тоже был надзирателем. Если бы кто-то из моих знакомых был заключенным, я бы никогда не устроил всего того, что я там наделал.
Хотя то, что случилось, конечно, не было случайностью. У меня сформировался план в голове, что нужно обязательно устроить здесь какой-то экшн, чтобы у исследователей было о чем потом статьи писать. Ведь правда, что интересного в двадцати парнях, которые сидят на лавочках, будто в деревенском клубе? Так что я осознанно становился грубым. Мне было несложно перевоплощаться, у меня был богатый актерский опыт в театральной студии. Можно сказать, что я проводил в те дни свой параллельный эксперимент: «Много ли будет мне позволено до того, как они примут решение прекратить всю эту канитель?» Но ни один из других надзирателей не останавливал меня в жестокости, никто не говорил мне: «Все, теперь — хватит».
Сейчас я сожалею о том, что мог так плохо обращаться со всеми этими людьми без каких-либо на то оснований. Когда произошел скандал в Абу-Грейбе, мне были очень понятны мотивы этих людей. Я мог самым ясным образом представить себя среди них. Когда над вами нет почти никакого контроля, жестокость только обостряется. В таких условиях каждый день вы думаете только о том, как можно сделать что-то еще более вызывающее, чем вчера.
Иногда люди, которые знают о тюремном эксперименте, встречают меня со страхом, думая, что я псих. Конечно, всем моим знакомым просто смешно от этого.
На втором курсе я уехал учиться во Францию и незадолго до эксперимента как раз вернулся в Америку. Это было самое незабываемое время моей жизни. В ноябре мы с приятелем ездили в Амстердам, на дворе был 1970-й, то есть, в общем-то, поздние 60-е. Мы, конечно же, зашли в один из клубов, где можно было купить наркотики, покурили гашиш и взяли немного с собой. Меня поймали на французской границе и должны были отправить в тюрьму. Через несколько часов меня выпустили, но я до смерти испугался.
Когда я увидел объявление о тюремном эксперименте, я подумал, что у меня даже есть небольшой опыт для участия в нем. Я рассказал свою историю и объяснил, почему для меня так важно было быть заключенным, — но, к сожалению, меня сделали надзирателем.
В дневное время не происходило ничего вызывающего. Но Зимбардо старался изо всех сил придать ситуации напряженность. Когда надзиратели начали постоянно будить заключенных ночью, мне показалось, что это уже выходит за грани разумного. Мне совершенно не нравилось теребить их и требовать называть свои номера. Мне совсем не казалось необходимым и то, что одному парню пришлось сидеть в камере одиночного заключения.
В то время я довольно много курил марихуану, я специально покурил перед экспериментом и взял травы с собой. Когда я видел заключенных очень подавленными, мне хотелось угостить их, но я так этого и не сделал.
Не думаю, что изначально предполагалось проводить эксперимент те пресловутые две недели. Зимбардо явно хотел быстро создать драматическую ситуацию и завершить ее как можно скорее. На протяжении эксперимента мне все время казалось, что у него была четкая идея, к чему все должно придти, и он вел нас именно к такому финалу. У него уже был готовый вывод в голове: благополучные студенты колледжа покорно исполняют те социальные роли, которые будут навязаны им экспериментом.
Для меня же эта была просто отсидка. Я не думаю, что это имеет какое-то серьезное отношение к реальности. И за сорок лет мое мнение не изменилось.
Мы предполагали, что в рамках исследования обнаружим малозаметные изменения, которые происходят с людьми в ситуации ограничения свободы. Мы даже долго колебались, проводить ли вообще такой эксперимент, так как не были уверены, что получим хоть какие-то результаты. Помню, я спросил: «А что, если они будут просто вечером сидеть полукругом и бренчать на гитаре? Какого черта мы тогда это все затеяли?»
Многие говорят, что мы должны были предвидеть подобный исход. Но мы на самом деле не предполагали ничего подобного, и не потому, что были так наивны. Мы очень хорошо знали литературу по данному вопросу. Но когда мы увидели все это своими глазами… Впоследствии я провел много времени, исследуя поведение реальных заключенных и надзирателей, и наш тюремный эксперимент всегда напоминал мне о том, как окружающая социальная среда способна превратить хороших людей в неизвестно что.
Позже я осознал и то, как быстро мы привыкли к шокирующим вещам. Во время исследования мы решили переместить заключенных в новые камеры. Если бы они шли с открытыми глазами, то слишком многое напомнило бы им о том, что они все-таки в Стэнфорде, а не в тюрьме. Поэтому мы заставили их надеть на головы бумажные пакеты. Когда я в первый раз это увидел, я просто оторопел. Но уже на следующий день эти пакеты казались мне самым обычным делом.
После тюремного эксперимента я много работал с заключенными из колоний особо строгого режима. Они могут получать психологические консультации, но при этом не выходят за пределы камеры. Мне приходилось каждый раз напоминать себе, что, разговаривая с ними, я не должен привыкать к виду тюрьмы.
Стэнфордские заключенные были крайне подавлены к концу эксперимента. Даже те из них, кто не впал в депрессию, были травмированы морально, что стало очень большим уроком для меня. В реальной жизни заключенные адаптируются и привыкают скрывать свою боль — тюремный эксперимент показал, каково приходится людям, которые еще не надели на себя эти маски. Сейчас, разговаривая с заключенными в колониях, я стараюсь помочь им понять, что действительно собой представляет их жизнь. Не думаю, что я бы смог достигнуть такой степени эмпатии, не оказавшись я в Стэнфорде в 1971-м. Если бы мне кто-то сказал, что можно за шесть дней сломать десять крепких молодых ребят, просто поместив их в относительно мягкие тюремные условия, я бы никогда в это не поверил.
В те дни я как раз обдумывал один вопрос: если меня заставят воевать во Вьетнаме, предпочту ли я оказаться в тюрьме? Поэтому, увидев объявление, я решил, что неплохо будет пройти подобный вводный курс в Стэнфорде.
Первым, что как-то сбило меня с толку, стало то, что они мешали нам нормально спать. Когда нас первый раз разбудили, я и не подозревал, что прошло только четыре часа. Нас заставили делать какие-то упражнения, а потом снова разрешили спать. Я только потом понял, что они хотели нарушить естественный цикл сна.
Сейчас мне трудно сказать, в какой именно момент заключенные начали понемногу бунтовать. Я помню, как сам отказывался подчиняться одному из надзирателей, прекрасно понимая, что меня могут перевести за это в одиночную камеру. Конечно, все заключенные были солидарны, ведь только вместе мы могли оказывать хотя бы какое-то сопротивление надзирателям и осложнять их работу.
В то время я ходил на антивоенные демонстрации и митинги в защиту прав человека. Я понимал, что и в этом эксперименте мне придется бороться и отстаивать себя. В каком-то смысле я тоже проводил параллельное исследование: какое сопротивление сам смогу оказать сложившейся вокруг системе.
Мои родители приходили навестить меня в разрешенное время, и их крайне насторожил мой внешний вид. Я рассказал им о том, что нам не дают спать и не выпускают принять душ. Мама очень беспокоилась за меня.
Когда я спросил, что мне необходимо сделать, чтобы меня отпустили досрочно, команда Зимбардо ответила, что это невозможно. Ведь я дал согласие на участие в эксперименте и должен оставаться до конца. В этот момент я почувствовал себя по-настоящему в тюрьме.
Поделиться книгой: