Повесть о балтийском матросе

В те дни Дыбенко принимал еще одного «просоленного моряка» — вице-адмирала А. С. Максимова. Керенский уволил-таки «адмирала революции» со службы и запретил ему выезжать в города базирования флота. Опальный адмирал жил в Москве. Как только было образовано Советское правительство, Максимов попросил предоставить ему посильную работу в военно-морском ведомстве. Дыбенко вызвал его в Петроград. Андрей Семенович стал вторым помощником морского министра. На него было возложено интендантское хозяйство.

В Морском комиссариате налаживалась новая жизнь. Явились на работу служащие, саботирующих офицеров заменили матросы. Стойкими и преданными борцами за Советскую власть были они. Трудились в новых советских учреждениях, решительно боролись с пьяными погромщиками, входили в продовольственные отряды, в летучие матросские группы, быстро находили на железнодорожных станциях припрятанный купцами и капиталистами хлеб. Отряд под командованием мичмана С. Д. Павлова из-под Гатчины отправился в Могилев к успокаивать» мятежного генерала Духонина и его ставку, а оттуда — в Оренбург на борьбу с Дутовым.

Вот и Антонов-Овсеенко пришел за моряками. Он уезжал биться с Калединым и забирал с собой отряд Николая Ховрина, который вместе с другими матросскими отрядами помогал устанавливать советские порядки в Москве.

— Этак на флоте и людей не останется, — тревожился нарком. — Чуть что — подавай матросов.

— Гордиться надо, Павел Ефимович. Значит, не зря мы с тобой сидели на Главной базе. Кстати, саботажники там все еще не угомонились?

Дыбенко ответил, что все флагманы во главе с командующим Развозовым не желают служить народу, не признают Советы.

— Если и далее будут так вести себя, придется наиболее активных попросить с флота.

Антонов-Овсеенко советовал не спешить с крайней мерой… Потом говорили о предстоящем Всероссийском съезде военных моряков. Владимир Александрович сожалел, что ему не доведется на нем присутствовать.

— А ведь я ехал к тебе с Коллонтай, — вдруг негромко рассмеялся он. — Да вот потерял ее по дороге. Сошла с машины у Думы, там женщины собрались… Неистовая она, за женщин глотку перегрызет. — Антонов положил руку на плечо Дыбенко: — А морской нарком, вижу, на всех фронтах преуспевает… На свадьбу тоже не попаду…

Попрощались. Нескоро потом им довелось встретиться. Борьба с калединщиной займет немалое время.

Свадьба, на которую намекал Антонов-Овсеенко, действительно состоялась вскоре после его отъезда.

— Записью брака с Павлом Дыбенко, — говорила позднее Александра Михайловна Коллонтай, — была начата первая книга актов гражданского состояния в Советской стране.

Первый Всероссийский съезд военного флота открылся 18 ноября в Петрограде. Делегаты дружно приветствовали «товарищей народных комиссаров за их преданность интересам трудового народа»… Ждали Ленина — почетного председателя съезда. Он пришел, как и обещал, ровно в 3 часа дня 22 ноября. Делегаты и гости, стоя, встретили вождя. От имени Совета Народных Комиссаров Владимир Ильич приветствовал армию и флот, которые показали себя как передовые борцы за раскрепощение трудящихся классов. В своей большой речи Ленин раскрыл перед моряками перспективы строительства социализма в республике Советов.

— …Нужно практически учиться управлять страной, учиться тому, что составляло раньше монополию буржуазии. В этом отношении во флоте мы видим блестящий образец творческих возможностей трудящихся масс, в этом отношении флот показал себя, как передовой отряд[7].

Дыбенко вглядывался в лица матросских делегатов, внимательно слушавших Ленина, а сам думал: как много нужно сделать, чтобы и впредь быть передовым отрядом!.. Владимир Ильич говорил о насущных задачах дня — о земле и о мире, о национальной политике. Призвал съезд к усиленной работе по созданию прочного союза рабочих и крестьян, беднейших крестьян особенно, проявляя о них больше всего заботы.

— Пусть флот, — говорил он, — посвятит все свои силы тому, чтобы этот союз остался основой государственной жизни; если этот союз будет крепок, ничто не сломит дело перехода к социализму[8].

До перерыва Владимир Ильич сидел в президиуме, слушал выступления. Моряки-делегаты с трибуны своего съезда давали клятву — флот во всем будет поддерживать Советскую власть, завоевания Октября…

Одним из главных вопросов, который предстояло решить съезду, — о реорганизации управления морским ведомством. С докладом выступил П. Е. Дыбенко. Пришло время, говорил он, резко поставить вопрос об укреплении дисциплины и организованности во флотских рядах, отменить выборную систему командного состава…

Делегаты поддержали наркома, все его предложения были приняты. Съезд образовал высший орган — Морскую коллегию из трех человек во главе с народным комиссаром и законодательный совет. При коллегии создавался политический отдел. Избрали 20 человек во ВЦИК, где они образовали морскую секцию.

Одно заседание съезда было посвящено присвоению воинских званий. М. Иванов стал контр-адмиралом, И. Вахрамеев и другие — лейтенантами. Дошла очередь и до народного комиссара. Одни предлагали — контр-адмирала, другие — капитана первого ранга.

Спор разрешил сам Дыбенко.

— Товарищи, позвольте мне благодарить вас за оказанное внимание и внести предложение, — сказал он. — Я начал борьбу в чине подневольного матроса. Вы меня произвели в чин свободного гражданина Советской республики, который для меня является одним из самых высших чинов. Позвольте в этом чине мне и продолжать борьбу.

Так и постановили…

Семь дней работал съезд. Делегаты уезжали, писал Дыбенко, «с полным сознанием своей ответственности за сохранение Советской власти и с полным желанием провести в жизнь принятые решения».

Совет Народных Комиссаров, В. И. Ленин одобрили постановления общефлотского съезда. Нужно было проводить их в жизнь. Однако исходившие из центра приказы и директивы командующие и штабы флотов отвергали. Контрреволюционное офицерство наглело с каждым днем, и особенно перед открытием Учредительного собрания. Тревожные сигналы шли из Гельсингфорса. Штаб Балтийского флота не признавал Народный комиссариат, возглавляемый большевиком. «Ну, что ж, придется и нам действовать». 4 декабря 1917 года Дыбенко от имени морской коллегии издал приказ об упразднении должности ком-флота, возложив его обязанности на военный отдел Центробалта. Только такой крайней мерой можно было заставить саботажников считаться с Советской властью и выполнять ее постановления. Взбунтовались флагманы и по призыву Развозова выступили против мероприятий центра. Пришлось отправить в запас Развозова, начальника оперативной части штаба капитана 1 ранга Черкасского и некоторых других саботажников.

В напряженной обстановке, сложившейся на Главной базе, был повинен и Центробалт. В его новом составе главенствовали меньшевики, эсеры и анархисты. Политически зрелое ядро моряков было на фронте, многие трудились в советских учреждениях. Политическая работа среди матросов ослабла, упала дисциплина на боевых кораблях. Вот и подняли головы анархиствующие горлопаны и реакционное офицерство.

…Учредительное собрание, на которое возлагала большие надежды контрреволюция, открывалось 5 (18) января 1918 года в Таврическом дворце. Охрана порядка в Петрограде была возложена на военных моряков.

Ранним утром 3 января Дыбенко вызвали в Смольный. Вернулся быстро. Приказал дежурному по морскому комиссариату собрать членов коллегии и законодательного совета. Радисту передал текст телеграммы для военного отдела Центробалта: «Срочно не позже 4 января прислать на двое или трое суток 1000 матросов для охраны и борьбы против контрреволюции в день 5 января…» Попросил разыскать Железнякова, а сам соединился по прямому проводу с Кронштадтом, чтобы оттуда тоже прислали вооруженных моряков. Такие же распоряжения получили комиссары экипажей и других флотских учреждений, расположенных в Петрограде.

В день открытия Учредительного собрания в городе находилось свыше пяти тысяч матросов, а также красногвардейцы и отряды рабочих-дружинников. Все подступы к Смольному и Таврическому дворцам надежно охранялись. Утром 5 января на некоторых улицах города стали скапливаться группы «чистой» публики. Среди них переодетые в штатское офицеры и юнкера. Особенно активно и нагло вели себя эти «демонстранты» в районе Литейного проспекта и Шпалерной улицы, пытаясь прорваться к Таврическому. Моряки их разогнали.

Еще раз проверив караулы, П. Е. Дыбенко отправился на заседание Учредительного собрания…

Кадетско-соглашательское большинство не поддержало зачитанную Я. М. Свердловым «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа». Большевики потребовали перерыва, чтобы обсудить создавшееся положение… Когда заседание возобновилось, большевистская фракция огласила декларацию, написанную В. И. Лениным. В ней говорилось, что нынешнее контрреволюционное большинство Учредительного собрания, избранное по устаревшим партийным спискам, выражает вчерашний день революции и пытается встать поперек дороги рабочему и крестьянскому движению. Большевики покинули зал… Советское правительство приняло декрет о роспуске учредилки… Уехал из Таврического В. И. Ленин, за ним — народные комиссары.

Было уже около трех часов ночи, а заседание все продолжалось. Дыбенко приказал Железнякову разогнать всех. «Без шума, спокойно и просто он подошел к председателю учредилки Чернову, положил ему руку на плечо и заявил, что ввиду того, что караул устал, он предлагает собранию разойтись…» — вспоминал Павел Ефимович об этом эпизоде.

Утром в Адмиралтействе все приставали к Анатолию Железнякову, чтобы тот рассказал о разгоне учредилки.

— Закрыл говорильню — только и всего. Потомки добром помянут.

— Пусть потомки знают, что красные моряки надежно оберегают Советскую власть, — добавил нарком. — Займемся флотскими делами…

…Конец января 1918 года. В Смольный, как и в дни Октябрьского штурма, сегодня пришли моряки. 29 января Совнарком обсуждает доклад П. Е. Дыбенко о реорганизации флота. Предельно сжато обрисовал Павел Ефимович обстановку на флотах. Сказал, что офицерский корпус не прекратил саботаж, а тех, кто служит Советской власти (назвал Максимова, Альтфатера, Иванова, Ружека, Мякишева и других адмиралов и офицеров), преследуют, травят, шлют анонимные письма с угрозами. Потом попросил разрешения у Владимира Ильича зачитать проект декрета о флоте.

— Пожалуйста, — ответил Ленин и стал внимательно слушать…

Совнарком постановил перевести флот на добровольческую систему, приняв за основу представленный наркомом Дыбенко проект. Комиссии под председательством А. В. Луначарского предлагалось в течение часа дать окончательное заключение по проекту… В тот же день В. И. Ленин подписал декрет о роспуске старого и о создании нового, социалистического Рабоче-Крестьянского Красного Флота, состоящего из добровольцев — рабочих и крестьян, служащего интересам трудового народа.

Веселые, возбужденные, во главе со своим наркомом моряки покидали Смольный. Шли по Шпалерной улице, набережной Невы, оживленно разговаривали… В Адмиралтействе наскоро пообедали и тут же засели за подготовку новых предложений в соответствии с только что принятым законом. Морское министерство перестало существовать, возникло новое советское учреждение — Народный комиссариат по морским делам (НКМД); Верховная коллегия стала именоваться Коллегией народного комиссариата по морским делам.

На следующий день, в 10 часов, Дыбенко снова был в Смольном. Совнарком утвердил все документы, назначил Коллегию НКМД, а ее председателем — Дыбенко.

Под Нарвой

В стране назревали грозные события: мирные переговоры с Германией по вине Троцкого зашли в тупик. Обострилась и обстановка на Балтийском море, особенно в Або-Аландском укрепленном районе и в районе Ревеля. Туда собирался Дыбенко, но Совнарком не разрешил отлучаться из Петрограда.

«Социалистическое отечество в опасности!» Этот ленинский клич призвал народ встать на защиту Отчизны. В Красную Армию, которая только что создавалась, вступали тысячи добровольцев — рабочих, крестьян, демобилизованных солдат. В этот грозный час все работники Народного комиссариата по морским делам занимались главным из наиглавнейших дел — формировали матросские боевые группы, подразделения. В короткий срок были созданы и отправлены на фронт несколько отрядов. «Конечно, этого мало, — тревожился Дыбенко. — Где взять людей? В Петрограде и Кронштадте все «выбрали», остались лишь те моряки, без которых уже нельзя обойтись. Придется срочно ехать в Гельсингфорс, но и там многие корабли законсервированы». Да и Главная база в опасности — флот со дня на день мог оказаться в руках противника. Совнарком принял решение — готовить корабли к переводу в Кронштадт. Это в условиях-то зимы!

Дыбенко спешил в Гельсингфорс. О своем приезде он не сообщил, и на вокзале его не встречали. И на «Полярной звезде» — только дежурный. Разыскали Н. Ф. Измайлова. Вместе обсудили положение на Балтийском флоте. Особенно тяжело было в Ревеле. Бои шли уже на подступах к городу.

Измайлов пожаловался, что не хватает людей.

— Приступили к доукомплектованию линкоров и крейсеров за счет береговых команд Петрограда, Кронштадта, Ораниенбаума. Кое-кого нашли на вспомогательных судах…

Дыбенко сообщил, что в Гельсингфорс вот-вот приедет Борис Жемчужин — уполномоченный Совнаркома по эвакуации флота в Кронштадт.

— Вместе будете действовать.

Пока Дыбенко и Измайлов разговаривали, подошли комиссары, центробалтовцы. Всех интересовало положение на фронте. Дыбенко рассказал, но о причине приезда еще не обмолвился ни словом. Поинтересовался, где мичман Павлов и его отряд, который недавно прибыл сюда. Павлов был здесь. Вскоре он появился. Поздоровались, по-братски обнялись.

— Объявляю для сведения — мичман Павлов назначен начальником штаба сводного отряда и направляется в район Нарвы.

— Опять забираете людей! — воскликнул Измайлов.

— Надо! — ответил Дыбенко.

Матросский отряд Павлова, пополненный свежими силами, выезжал из Гельсингфорса в тот день, когда немецкие войска заняли Ревель. «Теперь противник перебросит освободившиеся войска под Нарву, — тревожился Дыбенко. — Надо торопиться…»

На пути к Нарве во время остановки в Петрограде в Первом Северном летучем отряде революционных моряков Балтийского флота — так он назывался — побывал военный руководитель Комитета обороны М. Д. Бонч-Бруевич, сообщил, что начальником Нарвского оборонительного участка назначен бывший генерал старой армии Парский. При первой встрече с моряками Дыбенко заметил — генерал недоволен. «Не понравились, одеты не по форме». А Парскому сказал:

— Матросы воевали с калединцами и дутовцами[9]. И вот снова идут в бой.

Понял Дыбенко, что не убедил генерала. Тот продолжал хмуриться.

— Нет дисциплины и вид разболтанный…

Обидно стало наркому за флотских: «Будем воевать самостоятельно…» И взял под свое командование все матросские отряды. Павлов стал у него начальником штаба.

Павлов не остановил командира, не предостерег, что нельзя было дробить и без того незначительные силы, занимавшие оборону под Нарвой…

28 февраля перед началом боя в морских отрядах читали обращение, подписанное Дыбенко и Павловым. «Рабы, восставшие в 17 году, удержали красный стяг непоколебимо. Он реял в воздухе на мачтах, он реял в сердцах моряков. Тираны и вампиры боялись приблизиться к тебе, моряк!.. Безжалостная смерть тому, кто поднял руку на свободу!.. Мы ныне выступаем защищать тебя, дорогую свободу, и всех к восстанию под свои знамена призываем… Вперед, вперед, друзья, кому свобода дорога, вперед под красные знамена!»

После падения Ревеля германское командование, как и предвидел Дыбенко, перебросило под Нарву освободившиеся войска… Упорный бой произошел в районе маленькой станции Иевве. Сюда противник двинул крупные силы. Навстречу им выступил эшелон матросов с двумя броневиками, погруженными на платформы… Сильным артиллерийским огнем врага искалечило паровоз, разбитые броневики свалились под откос. Погибли машинист, помощник машиниста и десять матросов тяжело ранены… Дыбенко приказал занять оборону, задержать неприятеля. Но силы были неравны…

Ранним утром 3 марта противник начал наступать двумя колоннами — вдоль железной дороги и севернее, по Ревельскому шоссе. Бой завязался близ станции Корф. Около двух тысяч матросов и красногвардейцев повел за собой Дыбенко по глубокому снегу. Несколько раз моряки бросались в атаку. Но перевес сил был на стороне врага…

На приморском фланге недалеко от Нарвы балтийцы вынудили врага отступить. Но удержаться не смогли. Фланги оказались оголенными. Геройски сражались балтийцы, многие погибли, многие были ранены.

Парский не помог морякам. Начальник участка готовил свой план боевых действий. 3 марта он вызвал Дыбенко на совещание в Ямбург и объявил командирам об общем наступлении в районе Нарвы. Сославшись на большие потери в своих отрядах, Дыбенко отказался участвовать. Выступая, он упрекал генерала в том, что будто бы тот преднамеренно поставил балтийцев в трудные условия — не прикрыл фланги, не обеспечил артиллерией…

О возникших трениях между Дыбенко и Парским Д. М. Бонч-Бруевич доложил В. И. Ленину…

И вскоре Дыбенко получил телеграмму из Петрограда. Прочитав ее, он сказал своему начальнику штаба Павлову:

— Не получился из меня полководец, Сергей Дмитриевич. Не получился… Меня отзывают.

…Мирный договор с Германией был подписан 3 марта. В этот день наши войска оставили Нарву. Закрепиться на правом берегу реки Наровы не удалось. Советские войска отступили к Ямбургу. Через два дня пал и Ямбург. Отряды матросов прибыли в Гатчину…

Уже в Петрограде Дыбенко познакомился с выступлением Ленина на VII съезде партии. Несколько раз перечитал: «Мы предполагали, что Петроград будет потерян нами в несколько дней, когда подходящие к нам немецкие войска находились на расстоянии нескольких переходов от него, а лучшие матросы и путиловцы, при всем своем великом энтузиазме, оказывались одни, когда получился неслыханный хаос, паника, заставившая войска добежать до Гатчины…»[10] «Это нас имел в виду Ленин», — сделал вывод Дыбенко. И все же не мог поверить, что его отдают под суд.

На суде эксперты, знатоки военного дела, свидетели доказали, что к решению больших, сложных задач, таких, как «прорыв к Ревелю» и «оборона Нарвы», П. Е. Дыбенко, не обладая боевым опытом, не был подготовлен. Установили также, что во время боев связь была налажена плохо, слабо велась разведка, действия отрядов не согласовывались. Дыбенко оправдали. Сам он тяжело переживал случившееся, но работал, как и прежде: руководил заседаниями морской коллегии; выезжал в Кронштадт принимать боевые корабли, совершившие знаменитый «ледовый поход» из Гельсингфорса. Подбирал надежных матросов в отряд для охраны поезда с членами Советского правительства, переезжавшего из Петрограда в Москву. Командиром этого отряда назначил Николая Антропова, в недавнем прошлом члена судового комитета минного заградителя «Амур», а его помощником — Ивана Кожанова.

Когда все управления и отделы Народного комиссариата по морским делам перебрались в Москву, было вынесено решение Совнаркома — отстранить Дыбенко с занимаемого поста. Павел Ефимович к этому себя уже подготовил, понимая, что нельзя руководить комиссариатом после всего, что произошло… «Конечно, я виноват в том, что моряки добежали до Гатчины».

Казнь отменяется

В апреле 1918 года П. Е. Дыбенко уехал из Москвы в город Рыльск в распоряжение В. А. Антонова-Овсеенко, в то время командующего советскими войсками на Юге России. Покидала столицу и А. М. Коллонтай. «После IV съезда Советов ушла с поста наркома, не разделяя Брестского мира», — вспоминала она. По решению Центрального Комитета партии Коллонтай была направлена в агитационную поездку на пароходе по Волге. Пожелав друг другу успехов, супруги расстались…

Антонов-Овсеенко обрадовался приезду Дыбенко.

— Сижу пока здесь, создаем Красную Армию, — сказал он. — Скоро начнем очищать Украину от немецких оккупантов.

Владимир Александрович не удивился, когда Павел Ефимович заявил, что хочет работать в немецком тылу, что Центральный Комитет партии его в этом поддерживает… Избрали Севастополь. Там предстояло связаться с местными подпольщиками, готовиться к будущим боям…

…В Севастополь добрался без приключений. Выручила одежда мастерового, да и документы, которыми снабдили его, не вызывали подозрения. По полученной еще в Рыльске явке разыскал на Корабельной стороне отставного матроса надежного подпольщика Федора Степановича Ильина — Степаныча, сторожа городского яхт-клуба. Тот помог установить связи с нужными людьми…

Ряды подпольщиков росли, накапливали силы. Привлекли судостроителей, рыбаков Балаклавы, рабочих-портовиков, группу матросов с боевых кораблей вспомогательного флота. Ближе к осени готовились начать вооруженное выступление в Севастополе, а если удастся, то и в других городах Крыма. Но стряслась беда.

Как-то ночью Павел Ефимович возвращался с конспиративного совещания. Близ дома заметил мелькнувшую тень. Следивший спрятался за дерево, притаился… Дыбенко продолжал идти. Убедившись, что «хвост» отстал, переметнул через невысокую изгородь чужого сада, прижался к земле. Рядом прошел человек… Дыбенко вылез из укрытия, пробрался на запасную квартиру, где и провел остаток ночи.

Друзья предупредили, немецкая контрразведка напала на его след. Готовились переправить в Балаклаву, но не успели. В первых числах августа Дыбенко оказался в тюрьме. При аресте искалечил двух жандармов, а шпика задушил, но и ему основательно досталось. Связали и доставили в контрразведку… При допросах выкручивали руки, били металлическим прутом…

Сидел Дыбенко в одиночке. Ухватившись руками за железную решетку, подтягивался к окну, смотрел на море. Оно звало к свободе.

В камеру принесли похлебку — миску мутной, пахнущей гнилью жидкости. Выплеснув ее в лицо надзирателю, Павел сильным ударом кулака сбил его с ног, схватил за горло… Отобрал пистолет, выскочил в узкий коридор и уже добрался до входных ворот, но тут его схватили. Свалили с ног и били смертным боем. Потом заковали в кандалы, бросили в камеру смертников. Ночью перевезли в Симферопольскую тюрьму. Ждал казни… Расстреливать повезли в Севастополь.

«Вот и кончается твоя морская биография, Пашка. Очень хочется жить…»

Но что это? Машина, недолго постояв на Приморском бульваре, развернулась и снова запылила к Симферополю. Прибыли в город. Сняли кандалы, ввели в огромный кабинет командующего оккупационными войсками генерала Коша.

— Вам повезло, — сказал генерал. — Приказ о расстреле я подписал. — Помолчал. — Мы решили согласиться с предложением большевиков.

Дыбенко узнал, что Советское правительство обменяло его на кайзеровских генералов и офицеров, взятых в плен Красной Армией. «Позаботились обо мне товарищи».

— Не желал бы встречи… — проворчал Кош.

— А встреча не исключена, ведь вы на нашей земле, — решительно произнес Павел. — Все равно прогоним!..

Около Рыльска Дыбенко встретился с Антоновым-Овсеенко… В Москве — с женой…

— Очень переживала за тебя, — взволнованно произнесла Александра Михайловна. Целую кучу генералов и офицеров за тебя выторговали…

— Не много ли за одного матроса? — улыбнулся Павел.

Через недолгое время Павел попрощался с женой и снова уехал к Антонову-Овсеенко. Александра Михайловна тоже обещала не задерживаться в Москве.

Фронтовые дороги

Части регулярной Красной Армии, только что созданные в «нейтральной зоне», в ноябре 1918 года начали изгнание оккупантов с украинской земли. В Германии совершилась революция, Советское правительство аннулировало грабительский Брестский договор.

В составе советских войск в Харьков вступила и сформированная из партизанских отрядов 1-я бригада 2-й Украинской Советской дивизии, комиссаром которой был Павел Дыбенко…

Наступил новый, 1919 год… Красная Армия освобождала Украину от петлюровцев и войск Антанты, сменивших немецких оккупантов. Вновь созданным Украинским фронтом командует Антонов-Овсеенко. К нему, в Харьков, срочно вызван Дыбенко.

Командующий поздравил Дыбенко с боевыми успехами бригады. В кабинете Павел Ефимович увидел военного. «Угрюмый и, наверное, нелюдимый», — подумал он.