Повесть о балтийском матросе

«Если судить по твоему «бравому» виду, кажется, подготовились очень плохо», — размышлял Павел.

Эссен обращался к офицерам и командирам, ставил перед ними задачи, призывал вступить «в бой без колебаний, думая только о нанесении врагу тяжелых ударов, какие только для нас возможны…»

«Все учел командующий, лишь про нас, матросов, забыл, — молвил про себя Дыбенко. — Ох, и ненавидит нас, живоглот!»

Не ускользнула эта «забывчивость» Эссена и от других матросов:

— Командующий-то нас обошел… Может, по домам распустит… Пускай одни господа офицеры воюют…

Настал «великий день» и для «Императора Павла I». Небольсин вывел дредноут в Балтийское море. Экипаж надолго запомнил поведение командира. Он трусил и нагонял на всех панику, не переставал молить бога, чтобы помог избежать встречи с немцами. Повезло Небольсину, с немецкой эскадрой «Павел I» не встретился. Утром благополучно пришли в Ревельскую гавань, завершив свой первый «знаменитый» поход…

Первое военное лето не принесло побед Балтийскому флоту. Терпела поражение и армия. Немцы заняли Польшу, часть Прибалтики и Белоруссии.

Минула зима. В мае внезапно умер адмирал фон Эссен. Командующим стал В. А. Канин, моряк посредственный, он так же боялся и презирал матросов, за малейшие проступки списывал их с кораблей и отправлял на сухопутный фронт…

Восстание

На «Павел I» возвратился Василий Марусев. А до него на корабле появился Николай Ховрин.

Вася, шутя, говорил товарищам, что теперь он меченый. Снял тельняшку и показал спину. На ней ряды красных рубцов. Высекли, как он сказал, по приказу командира дисциплинарного батальона.

— Будете сидеть сложа руки — и вас скоро бить станут, — сердито произнес Марусев. — Действовать надо!

На следующий день в котельной встретились Павел Дыбенко, Григорий Светличный, Василий Алпатов, Григорий Чайков, Иван Чистяков. Совещались недолго. Решили связаться с руководителями Главного судового коллектива РСДРП в Кронштадте Иваном Сладковым или Тимофеем Ульянцевым, а если представится возможность, то и с Петроградским комитетом большевиков.

И все сложилось как нельзя лучше. Само начальство «помогло» подпольщикам. «Павла I» отправили на несколько дней в Кронштадт произвести кое-какой ремонт. Но Небольсин ведь мог никого на берег не отпустить. И Дыбенко нашел повод для увольнения, заготовил требования на электродетали. Механик охотно их подписал…

Павел пошел на Цитадельскую. Старушка хозяйка сказала, что унтер-офицер уехал, адреса не оставил. Жалел Дыбенко, что не застал друга, помощь и добрый совет Охоты сейчас так нужны были. Да и Главный судовой коллектив РСДРП не так просто оказалось разыскать, организация конспиративная. Приуныл Павел. Пошагал к линкору. По дороге встретил морского унтера. Тот ответил на приветствие да еще участливо спросил:

— Что, служивый, не веселый? Аль деньги украли?

«Топал бы ты своим фарватером», — не без злости подумал Дыбенко, но смолчал и шагу не прибавил, обернулся, а чернявый унтер стоит, смотрит, по-доброму улыбается. И сорвалось с языка у Павла:

— Бабушка умерла, а хоронить не на что, в кармане ни гроша. Оттого и грустный.

— Бабушку, конечно, жалко, — сказал унтер-офицер. — Только что же унывать, она свое отжила. А деньги найдем — шапку по кругу, и все тут. Другого горя нет?

— Если такой добрый — помоги разыскать унтер-офицера Сладкова. Зовут Иваном Давыдовичем.

— Я Сладков, а ты — Дыбенко с «Императора Павел I». Откуда знаю — не расспрашивай.

И рассказал, что они с Ульянцевым по очереди дежурили в районе стоянки «Павла I», все ждали Ховрина, Светличного или Дыбенко.

Так удалось установить связь с руководителями Главного судового коллектива РСДРП, получить пятьсот экземпляров прокламаций Петербургского комитета партии для Главной базы.

— Пусть каждый матрос знает, кому нужна война и почему мы выступаем против нее, — говорил Сладков. — Там изложено, за что борются большевики.

…«Павел I» вернулся в Гельсингфорс и занял свое постоянное место в гавани.

В один из вечеров, когда матросы на «Павле I» ужинали, разнеслась весть: на «Гангуте» бунт!

«Что это? — встревожился Павел. — Вчера видел Полухина, передал ему прокламации. О восстании Володя ничего не говорил. Значит, вспыхнуло внезапно»…

А старший офицер «Павла I» Гертнер уже подбирал надежных матросов и унтер-офицеров, чтобы в случае необходимости послать на «Гангут» усмирять бунтовщиков. Значит, дело серьезное. Надо помочь товарищам. Но как? Павел встретил Марусева, потом Ховрина. Решили собраться на броневой палубе в два часа ночи. Оповестили активистов… Пришли 130 человек. Горячо спорили. Одни — в их числе и Дыбенко — стояли за решительные действия: перебить офицеров; захватить линкор и присоединиться к «Гангуту». «Флот к восстанию не готов, все может кончиться поражением, а силы нужно собирать и беречь». Так говорил Ховрин. Его поддержали Светличный, Марусев. Дыбенко согласился с товарищами. Решили: установить контакт с Кронштадтом и петроградскими организациями.

Стихийное выступление на «Гангуте», как выяснилось, началось во время ужина. Вместо макарон, которые обычно выдавали после угольных авралов, была подана прескверная каша. Команда есть отказалась… «Каша — только повод, — думал Дыбенко. — Гангутцы восстали против войны, каторжной дисциплины и ненавистного самодержавного строя…»

Правительство и флотское командование быстро приняли меры, помешали стихийно возникшему восстанию перерасти в вооруженное выступление. На «Гангуте» арестовали 95 человек, на крейсере «Россия» —16, а на других кораблях вылавливали активистов. На «Павле I» выбрали Николая Ховрина и Василия Марусева. «Уже сидели в тюрьме — значит, бунтари». В Кронштадте разгромили Главный судовой коллектив РСДРП, а его руководителей — Ивана Сладкова, Тимофея Ульянцева и других — отдали под суд, и всем им грозило длительное тюремное заключение.

«Как помочь гангутцам?» — размышлял Дыбенко. И он решился…

Возвратившись из увольнения, поделился с товарищами:

— Был у адмирала Максимова, просил выступить на суде в защиту унтер-офицера Франца Янцевича и Григория Ваганова. Они старшие по званию среди арестованных и им грозит смертная казнь.

— И как это тебе на ум взбрело, — сердито спросил Светличный. — Ходить к адмиралу?

Дыбенко ответил, что ходил он вместе с бывшим вестовым адмирала Васильевым и что Максимов обещал подумать.

Через день стало известно, что вице-адмирал Максимов экстренно выехал в Англию[3]. Удивился Дыбенко такой поспешности: «Что бы все это значило?»

Арестовали и Павла, но быстро выпустили и вместе с другими отправили на сухопутный фронт под Ригу.

— Запомнят нас господа армейские генералы, — говорил Павел товарищам. — След в солдатских сердцах оставим.

С морским батальоном Дыбенко попал в район Сарнанайса. Его рота занимала оборону на участке так называемой Пулеметной горки. Павел быстро подружился с солдатами-фронтовиками. Сибиряки расспрашивали о флотских делах, жаловались на свое горькое окопное житье. Улучив момент, когда поблизости не было фельдфебеля, Дыбенко прочитал фронтовикам прокламацию Петроградского комитета РСДРП, рассказал о восстании на «Гангуте», о настроении на Балтике.

Ночью намечалась атака. «Ее не будет!» — Дыбенко в этом был уверен. Так и случилось. Ни моряки, ни солдаты не поднялись. Угрозы, брань офицеров, фельдфебелей действия не возымели.

Морской батальон перебросили на новый участок. Пытались с ходу послать в атаку, но матросы опять отказались, говоря, что офицеры пропили их жалование, что харчи плохие…

Пока армейское начальство разобралось, что к ним с флота попали «политически неблагонадежные», солдаты-сибиряки уже были «обработаны». Моряков построили, привели на железнодорожную станцию, посадили в вагоны. В пути разоружили. «Как видно, решили подвести наши «фронтовые успехи» под статьи морского устава о наказаниях». Товарищей же Павел подбадривал:

— Всех судить не осмелятся.

Под суд отдали немногих. Но Дыбенко привлекли. В обвинительном акте говорилось, что моряки и солдаты 45-го сибирского стрелкового полка под влиянием агитации Дыбенко отказались идти в наступление. Приговор оказался «мягким»: два месяца заключения с последующим переводом в штрафники.

Пока Павел «воевал» на суше, а потом отбывал наказание, на флоте произошло много разных событий. Судили гангутцев: Ваганова и Янцевича, как старших среди обвиняемых, приговорили к смертной казни[4], остальных — к разным срокам заключения.

С «бунтарями» расправились, а начальство продвинулось по служебной лестнице, — думал Дыбенко. Все офицеры «Павла I» получили очередные воинские чины и награды. Небольсин стал контр-адмиралом, командует 2-й бригадой дредноутов, его заменил Дмитриев 5-й. Канина сменил вице-адмирал А. И. Непенин.

Дмитриев 5-й не принял Дыбенко на линкор. «Своих смутьянов хватает». Назначили Павла на транспортное судно «Ща» баталером.

— Конечно, обидно, что не пустили на свой корабль, — говорил Дыбенко товарищам. — Но все же мне повезло. Должность унтер-офицерская. Имею постоянный пропуск на берег…

Крушение империи

Павел мог отлучаться с судна, встречаться с нужными людьми, выполнять поручения партии. По делам службы его посылали в командировки… Вечером 23 февраля он выехал в Петроград. На Финляндском вокзале расхаживали только городовые и жандармы. В центр города никого не пускали… У знакомых на Выборгской стороне узнал: «В столице началось восстание — революция!». Павел побежал разыскивать Выборгскую партийную организацию. Нашел быстро. Тут всем дела хватало. Моряка приняли с радостью.

Вместе с группой большевиков-выборжцев Павел ездил в казармы Московского полка, разъяснял колеблющимся солдатам цели и задачи революции.

Взобравшись в кузов грузовой машины, громко, чтобы все слышали, он говорил:

— Балтийские матросы вместе с восставшим народом, не отставайте от нас и вы, товарищи пехотинцы!

Солдаты присоединились к восставшим…

Досадовал Павел, что не может попасть на Главную базу — поезда не ходили. Как только возобновилось железнодорожное сообщение, выехал в Гельсингфорс. На вокзале его окружили друзья, узнал, что 3 марта на грандиозном митинге командующим Балтийским флотом избран вице-адмирал Максимов, а адмирал Непенин убит. Убит и Небольсин. По-новому называются и корабли: их линкор — «Республика», «Цесаревич» — «Гражданин», «Император Александр II» — «Заря свободы», «Двина» опять стала «Память Азова». Светличный с товарищами пригласили Дыбенко на заседание Гельсингфорсского Совета:

— Мы тебя от «Республики» в Совет избрали. Ожидается выступление Максимова! Павел уважал адмирала и был весьма доволен, что именно он избран командующим.

Заседание Совета вначале проходило довольно спокойно. Но при обсуждении резолюции по текущему моменту делегаты резко разделились на две непримиримые группы — офицеров и матросов. «Оскалили клыки, с ними борьба предстоит упорная и длительная», — сделал вывод Дыбенко и не ошибся…

Офицеры организованно, настойчиво выступали за ограничение прав матросских комитетов, против выборности и смещения начальников и вообще против демократизации порядков на флоте. Их поддерживало морское министерство, в составе которого никаких изменений не произошло — там жили и правили по старым царским законам.

Дивились матросы:

— Правительство новое, а дела идут как при царе.

«Выходит, революция мало что изменила, — думал Дыбенко. — Война продолжается, народ бедствует, разруха в стране углубляется, у власти стоят помещики и капиталисты. Заседания Гельсингфорсского Совета превратились в пустую говорильню. Решающее слово там имеют меньшевики и эсеры. Их в Совете большинство».

Перед флотскими большевиками жизнь ежедневно выдвигала вопросы один сложнее другого, ответить на которые не хватало ни знаний, ни опыта. Большую помощь оказали товарищи, возвратившиеся из тюрем. На «Республику» прибыли Ховрин и Марусев.

— Надо издавать свою газету!

Дыбенко, Светличный, Ховрин, Марусев, Штарев писали заметки, воззвания. На транспорте «Ща» имелся ротатор, на нем их размножали, потом разносили по кораблям. Светличного отправили в Петроградский комитет партии большевиков.

— Проси, чтобы прислали опытных агитаторов, а главное — пишущих, — наставлял своего друга Павел…

Вернулся Григорий быстро, доложил:

— Подмога будет!

И вот первая ласточка. На «Ща» появился красивый голубоглазый молодой человек, волосы расчесаны на пробор. Представился: Борис Жемчужин. Большевик, бывший студент Технологического института, недавно вышел из «Крестов». В Гельсингфорс приехал из Кронштадта, где помог выпустить матросскую газету «Голос правды».

Вскоре прибыл Леонид Старк, революционер, журналист, хотя молодой, но уже сидел в царских тюрьмах. Под стать ему Иван Егоров (К. Орлов), А. Ф. Ильин-Женевский, С. Г. Пелихов…

30 марта на кораблях главной базы уже читали свою матросскую газету «Волна». «Поднялась волна революции, — так начиналась редакционная статья. — Смело ринулась она на темную, мрачную скалу, одним ударом обрушила она ее подмытые, расшатанные устои… Не упадет, не успокоится волна, но будет расти, вбирая в себя новые силы, пока не довершит свое дело, дело правды…»

Председатель Центробалта

Большевики-балтийцы активно разоблачали соглашательскую политику меньшевиков и эсеров. Дыбенко вместе со своими единомышленниками настаивал на создании большевистской организации Главной морской базы.

— Без нее нас съедят с потрохами, — говорил он.

25 марта Павел пригласил на «Ща» представителей матросских партийных комитетов с «Республики», «Петропавловска» и «Двины». На этом совещании было решено создать Свеаборгский комитет РСДРП(б). Избрали руководящую группу: Дыбенко, Марусев, Ховрин, Мальков. А в начале апреля состоялась городская конференция, которая избрала Гельсингфорсский комитет РСДРП(б). ЦК партии большевиков утвердил новую организацию. Газета «Волна» стала ее органом…

В те же дни команды линкора «Гражданин» и крейсера «Адмирал Макаров» выступили с обращением к кронштадтцам, ревельцам, свеаборгцам создать общий Совет депутатов Балтийского флота, «в котором были бы представители от всех судов и дивизионных комитетов». Гельсингфорсские большевики поддержали обращение. Отозвались положительно матросская секция Гельсингфорсского Совета, подавляющее большинство судовых комитетов. Не мешкая, на местах избрали делегатов. А 28 апреля на невзрачном маленьком суденышке «Виола» открылось первое заседание. Этот день и стал днем рождения Центрального Комитета Балтийского флота — Центровал та.

29 апреля делегаты приняли устав. Центробалт признавался высшей инстанцией для всех флотских комитетов, без его одобрения ни один приказ, касающийся внутренней и административной жизни флота, не имел силы.

В этот день в Гельсингфорсе проходила массовая демонстрация. В первых шеренгах — члены Центробалта. Стройными рядами шли команды линейных кораблей «Республика», «Петропавловск», «Слава». На полотнищах — большевистские лозунги: «Долой заем свободы! Ни копейки на продолжение империалистической войны!», «Вся власть Советам!»

Еще накануне вечером Дыбенко пригласили в Гельсингфорсский комитет РСДРП(б). Там, как всегда, людно. Все свои — члены комитета. Незнакомой была только одна удивительной красоты женщина; пепельно-русые вьющиеся волосы в каком-то естественном беспорядке обрамляли лицо. Казалось, она только что сошла с картины и случайно оказалась в этой прокуренной комнате. «Что за чудо? Откуда ты явилась?» — думал Дыбенко, не спуская глаз с незнакомки. Жемчужин перехватил его недоуменный взгляд, объяснил:

— Это товарищ Коллонтай Александра Михайловна, член Петроградского комитета.

Павел сел на свободный стул рядом с Коллонтай. «Кажется, я волнуюсь?»

— Вот вы какой, Дыбенко, — произнесла она и широко улыбнулась. — Таким я вас и представляла.

Жемчужин стал объяснять Павлу, для чего его вызвали. Завтра горячий день. Выступать против «займа свободы» в Гельсингфорсском Совете будут Александра Михайловна, Ильин-Женевский и другие. А Дыбенко и членам партийного комитета предлагалось возглавить флотскую демонстрацию и выступить на Сенатской площади.

Уходя, Павел глазами встретился с Александрой Михайловной. Та тепло улыбнулась… И надо же такому случиться! Влюбился… Пройдет время, и они, Дыбенко и Коллонтай, станут самыми близкими друг другу людьми — мужем и женой…

Намеченная демонстрация состоялась. Дыбенко выступил и сразу после этого направился на заседание Совета. Коллонтай уже заканчивала свою речь:

— Правительство хочет продолжать братоубийственную войну. Долой военный заем! Никто не должен голосовать за него!

«И я ведь сейчас говорил об этом же», — Павел смотрел на Коллонтай. Закончив выступление, она, элегантно поддерживая шлейф бархатного платья, мягко, с подчеркнутой грациозностью прошла в президиум и села рядом с Ильиным-Женевским.

Подождав, пока смолкнут редкие хлопки и такие же недружные выкрики «ура», председательствующий С. А. Гарин предоставил слово лидеру правых эсеров Котрохову. И по тому, с каким подъемом тот начал речь в поддержку «займа», восторгаясь «дальновидностью» Временного правительства, и по оживлению в зале Дыбенко понял: «Провалят нашу резолюцию»… Так и произошло: за нее было подано 127 голосов, против — 217.

Уезжая из Гельсингфорса, Александра Михайловна обещала в самое ближайшее время вернуться и побывать на кораблях.

— Надеюсь, моряки меня не прогонят? — спросила она Дыбенко.

— Будем с нетерпением ждать вас!..

Заседания Центробалта продолжались. 2 мая делегаты тайным голосованием избрали исполнительное бюро из девяти членов. Председателем Центробалта стал Павел Дыбенко.

На «Виоле» взвился флаг Центробалта: большое красное полотнище с двумя скрещенными якорями в центре и буквами по углам — ЦКБФ. На Балтийском флоте образовались две власти: «неофициальная» — Советы, судовые, береговые и местные комитеты во главе с Ценгробалтом, и власть официальная — командование флота, офицерский корпус и комиссар Временного правительства — проводники диктатуры буржуазии.

Официальная власть мешала работать центробал-товцам. Пришлось Дыбенко с делегатами поехать в Петроград к военному и морскому министру. Принял их Керенский в огромном кабинете в Адмиралтействе. Сесть не предложил. Молча рассматривал матросов, поглаживал рыжеватый бобрик и покачивал большой головой.

— Как там у вас? — спросил.

— Дела плохи, — ответил Дыбенко. — Медленно строятся батареи на Цереле, на островах Вульф, Нарген, Суропе, Макилото. — Назвал виновников. Доложил и о других серьезных упущениях. В заключение объяснил: — Центробалт для того избрали, чтобы помочь командованию скорее устранить недостатки, а поэтому необходимо объявить приказом, что ЦКБФ — учреждение законное и устав утвердить. — Павел вручил текст.

Керенский прочитал раз, другой и отложил в сторону:

— Пускай санкционирует морская секция при Петроградском Совете. — А Центробалт как флотскую организацию узаконил. Обещал в ближайшее время посетить Гельсингфорс.

Почему разгневался Керенский?

Когда Гельсингфорс готовился торжественно встретить Керенского, Дыбенко на Главной базе не было. Отсутствовали и многие члены Центробалта — они были на кораблях. Вернулись накануне «торжеств». Узнав о намеченных мероприятиях, председатель срочно собрал Центробалт.

— Знаете ли вы, зачем приезжает к нам министр? Чтобы уговаривать матросов вести войну до победного конца. А мы собираемся устраивать ему пышную встречу!.. — Дыбенко умел отстаивать и проводить большевистскую линию в многопартийном Центробалте. И сегодня он был немногословен, решителен. Зачихал проект постановления ЦКБФ: приказ командующего о параде в части, касающейся флота, отменить. Министра могут встречать по своему желанию гуляющие на берегу.