Помоги проекту - поделись книгой:
— Товарищ командующий… — начал было рапортовать командир медсанбата, уже облачившийся в халат.
— Я сейчас больной, — прервал его командующий.
Черняховского посадили в кресло, под большой колпак лампы. Врач с ловкостью опытного хирурга-глазника извлек из глаза черный квадратик и положил его в стеклянную крышечку.
— Вы, товарищ генерал, под счастливой звездой родились. Если бы он шел ребром, то было бы плохо. — Доктор завернул кусочек металла в бумажку, протянул командующему «на память» и предложил переночевать.
Черняховский, поблагодарив, отказался:
— Спасибо. Некогда. Надо спешить.
— А вы боялись, — сказал Макаров, пожимая руку командиру медсанбата.
— Забоишься, товарищ генерал. Ведь это же командующий…
5
В штабе и управлении фронта с нетерпением ожидали возвращения из Москвы командующего, куда он дней пять тому назад уехал вместе с Макаровым.
Возвратясь, Черняховский двое суток никого не принимал. К начальнику штаба Покровскому тоже трудно было пробиться. Он либо находился у командующего, либо вместе с только что прибывшим новым начальником оперативного управления генералом П. И. Иголкиным и начальником оперативного отдела Г. И. Арико разрабатывал календарный план и боевые документы операции. Но и самому Черняховскому приходилось не раз вместе с ними сидеть допоздна за расчетами.
С генералом Иголкиным я познакомился на второй день при таких обстоятельствах. Мой порученец майор Токарь, проходя мимо дома начальника штаба, принял наголо бритого Иголкина за генерала Покровского и с ближайшего телефона доложил мне, что начальник штаба у себя. И я помчался туда… А дальше — взаимное приветствие, общие слова первого знакомства…
— Вряд ли вы сегодня и завтра сумеете пробраться к Александру Петровичу, — сказал Иголкин. — И в этом я бессилен вам помочь… Но все же кое-что могу вам сказать: в течение четырех-пяти дней, — перебирал он листы настольного календаря, — продумайте и подсчитайте, что нужно сделать по вашей линии для обеспечения фронтовой наступательной операции глубиной так километров 250–300, продолжительностью 40–50 суток. Но подчиненным об этом ни слова!
— Ясно! — ответил я и отправился к себе радостно взволнованный.
Сбросив кожанку на топчан, раскинул карту-десятикилометровку и отмерил на ней линейкой 25 и 30 сантиметров. Получалось, что, решая эту операцию, войска фронта освобождали Минск и выходили на рубеж Вилейка — Молодечно — Дзержинск.
С этого времени штаб фронта и все начальники родов войск и служб вплотную приступили к подсчету сил и средств, разработке мероприятий по обеспечению совместного наступления с 1-м Прибалтийским, 1-м и 2-м Белорусскими фронтами по разгрому немецко-фашистской группы армий «Центр» и освобождению Белоруссии.
Работали напряженно, днем и ночью, спали мало, соблюдали строжайшую тайну: писали от руки и написанное хранили в своих походных сейфах, никаких телефонных разговоров, только личное общение. Свои планы и расчеты докладывали непосредственно командующему фронтом в присутствии генералов Покровского и Макарова. И всегда доклады сопровождались детальным разбором. Командующий ставил докладчика в самые сложные ситуации. И с его уст не раз срывалось: «А если немцы прорвут здесь?», «А если там мы не пройдем?», «А что, если подвижные средства вводить тут?»…
Иной вопрос казался невероятным, но достаточно было взглянуть на командующего, увидеть его глубокую сосредоточенность, собранность, как ты сам невольно соглашался с ним. Этот человек своим умом и логикой рассуждения умел подчинить, покорить бывалых и прославленных генералов. А его умные карие глаза всегда смотрели прямо, открыто.
Каждый раз, когда мы бывали у него, нам казалось, что светящиеся решимостью глаза командующего стремились глубоко проникнуть в наши души, точно хотели узнать, способны ли мы понять его замысел, есть ли у нас смелость и мужество, обладаем ли мы нужными для такого масштаба операции качествами. Умеем ли мы воевать малой кровью и предвидеть все то, что враг может предпринять для срыва наступления, и на опасных рубежах предусмотреть против него решительные контрмеры? Водя циркулем по карте, он то и дело задавал вопросы то начальнику штаба А. П. Покровскому, то командующему артиллерией М. М. Барсукову, то командующему бронетанковыми войсками Л. Г. Родину.
— А если враг вдоль шоссе не пойдет, а пойдет здесь? — и циркуль послушно шагал с Минского шоссе к Лиозно и отсюда рванулся на Богушевск. — А вдруг здесь ударят? А надо полагать, ударят, и обязательно! — И циркуль резко чертил невидимые линии ударов гитлеровцев вначале с севера, со стороны Терешки, а затем с юга — из Высочан… — Еще хуже, если вдруг рубанут, — черканул он циркулем через Лучесу по коварным мостам, — здесь, под корешок резанут тридцать девятую армию, и, конечно, будут жать ее на север к Двине… А какими силами?
И снова раздумье, решение за противника. Потом такой же пристальный взгляд на Минскую автомагистраль и опять раздумья, подсчеты, выводы…
— На сегодня довольно, — выпрямился Черняховский. Собрал все черновые наброски и записки и протянул их начальнику оперативного управления. — Поручим все это спланировать генералу Иголкину, — обратился он к начальнику штаба генералу Покровскому. — Он оператор, ему и карты в руки! — И командующий вручил Иголкину карту со своим решением. — Ну все, товарищи! Завтра в одиннадцать часов!
Макаров, проводив генералов, решил уложить Ивана Даниловича спать.
— Что вы, Василий Емельянович, сейчас как раз время подумать: никто над душой не стоит, телефоны не звонят и никаких тебе бумаг, — он снял китель, повесил его на спинку стула и крепко сжал лоб. — Комаров! — крикнул в приемную. — Распорядись-ка чайку, да покрепче! — И, не отходя от двери, по-дружески сказал: — Тяжеловато мне, Василий Емельянович, и даже очень… Труда я не боюсь. Дебют для меня тяжелый и по сложности, и по масштабу операции. — Черняховский опустил пониже лампу над столом и склонился над картой, испещренной красными и синими стрелами. — Раньше, когда я командовал армией, мне, дорогой генерал, было гораздо легче. Как бы сложно фронт ни решал операцию, мне оставалось совершить прорыв и наступать в одном направлении. Ну и частично помогать соседу. А сейчас не один удар, а — получается — четыре. Четыре направления! Помните, как решила Ставка по нашему фронту? — Иван Данилович подтянул поближе карту своего решения. — Двумя армиями правого крыла фронта из района Лиозно наносится удар на Богушевск, Сенно, и частью сил этого крыла ведется наступление в северо-западном направлении на Гнезди-ловичи. Там, во взаимодействии с 1-м Прибалтийским фронтом, окружается витебская группировка и освобождается Витебск. Но это, Василий Емельянович, только просто пишется, а делается… Здесь легко с витебской группировкой не разделаешься, —
— А помните, как сформулирован Ставкой второй удар? — продолжал генерал Черняховский. — Удар двумя армиями вдоль Минской автомагистрали на Борисов. А в действительности? Тоже получается два: один удар идущей вдоль автомагистрали одиннадцатой гвардейской армией генерала Галицкого с танковым корпусом Бурдейного и с частью сил тридцать первой армии генерала Глаголева, а второй — так диктует обстановка и местность: ведь Днепр отделяет большую часть армии Василия Васильевича Глаголева от автомагистрали — вдоль южного берега Днепра на Оршу. И надо сказать, это даже хорошо. На этом направлении мы, не форсируя Днепра, прямо с ходу врываемся в Оршу. И та часть сил армии Глаголева, которая будет наступать с армией Галицкого по правобережью Днепра на траверсе Орши, ударит на город с севера. И здесь гитлеровцам капут! — Черняховский опустился на стул и, отпив глоток чаю, посмотрел на Макарова.
— Прекрасно! — ответил тот и тоже принялся за чай.
— Теперь, Василий Емельянович, мне не дает покоя вопрос, где вводить пятую гвардейскую танковую армию маршала Ротмистрова и второй гвардейский танковый корпус генерала Бурдейного. Ставка наметила вдоль Минской автомагистрали… А получится ли? Сможем ли мы здесь надежно прорвать фронт и создать им условия для выхода на оперативный простор?.. Вы не подумайте, что я излишне перестраховываюсь. Если бы я был на месте генерала Хейнрици, командующего четвертой немецкой армией, то нагородил бы здесь черт знает что, — и карандаш Черняховского забегал по Минскому шоссе, чертя невидимые линии, круги и квадраты, — и противотанковые районы, и дзоты кинжального действия, и капониры, и минировал бы все мосты и дефиле. Думаю, что командующий гитлеровской армией не глупее нас и, наверное, это все уже сделано, да еще для встречи нас кое-что и про запас припрятано. — Черняховский присел к столу, записал в блокноте: «Поговорить с нач. РО!»
Макаров, смотря на Черняховского, позавидовал его необыкновенной работоспособности.
— Вы знаете, Василий Емельянович, — продолжал Черняховский, — эту операцию я решил бы по-другому. Сосредоточил бы основное усилие не вдоль Минской автомагистрали, а здесь, в полосе армии Крылова.
— Но здесь же сплошные леса и болота, — удивился Макаров.
— Зато здесь нас враг не ждет, — объяснил Черняховский.
— У гитлеровцев Богушевск — слабое место: стык третьей танковой и четвертой армий… Эх, если бы можно было пропустить на Богушевск танковую армию маршала Ротмистрова и вывести ее на Минскую автомагистраль у Толочина или Крупок, то мы дней через десять форсировали бы Березину, а затем дня через два-три освободили бы и Минск. Но пока что это только мечта…
Он отошел к письменному столу, сделал пометку в блокноте: «Переговорить с генералом Барановым об инженерном обеспечении направления на Богушевск». И замер, глядя на карту. — Если даже Ставка нам утвердит главный удар на Богушевск, — продолжал Черняховский, — здесь, вдоль Минского шоссе, фронт рвать все равно придется. А как? Напролом? Напролом — море людской крови и половину танков ухлопаем… Так что, дорогой Василий Ехяельянович, думать надо, чтобы бить врага, как учил Александр Васильевич Суворов, не числом, а умением.
— Так давайте думать завтра! А сейчас спать!
— Зачем завтра, когда сейчас тут давит, — Иван Данилович постучал пальцем по лбу. — Как бы здесь сотворить такое, чтобы генерал Траут вздрогнул и сам покатился бы отсюда? Но сделать все это с малыми для нас потерями. А? — и посмотрел на Макарова.
Но Василий Емельянович молчал: его поражало, с какой увлеченностью и верой в успех Черняховский ухватился за эту идею и всем своим существом уже был в ее власти. Наконец, не выдержав вопросительного взгляда командующего, невольно спросил:
— А как?
— А вот так, — и Иван Данилович положил циркуль на перекресток двух шоссе: Москва — Минск и Витебск — Орша. — Здесь надо внезапно перекрыть главную коммуникацию и главную рокаду генерала Траута.
Эта мысль была настолько интересной и оригинальной, что Василий Емельянович сам загорелся и бодрым голосом, без тени усталости спросил:
— Чем? Воздушным десантом? Но воздушников у нас нет.
— Да, нет. А мы сделаем вот что, — и в глазах Черняховского блеснула хитринка. — Смотрите. Забираем гвардейский танковый корпус Бурдейного от Глаголева и переводим его в полосу Галицкого, примерно сюда, — округлил он циркулем район севернее Московско-Минского шоссе. — Потом к моменту наступления выведем корпус на исходное положение, — циркуль загулял по карте недалеко от синей линии, обозначавшей фронт, между населенными пунктами Судиловичи и Новое Село. — И вот отсюда двинем его в прорыв. Туда, где Траут танков не ждет, по этому пути, — Иван Данилович повел циркуль севернее шоссе, через Редьки, Шалашино, Высокое. — Здесь корпус повернет на юго-запад, в обход Орши, на Задровье, и там перехватит основную железнодорожную магистраль, — как гитлеровцы называют «дорогу жизни». И уж тут-то генерал Траут поневоле вздрогнет и покатится… Но это, Василий Емельянович, — Черняховский проникновенно смотрел на Макарова, как будто теперь все зависело от него, — могут выполнить люди только сильные духом, стальной воли и непоколебимой веры в успех… Так что давайте не откладывать на более свободное время, которого у нас не будет, поедемте завтра в корпус.
— Это уже сегодня, — улыбнулся Макаров.
— Хорошо. Сегодня сразу после завтрака прихватим с собой генерала Родина, а там посмотрим, обладают ли этим духом гвардейцы?
Было уже светло, когда генерал Макаров возвращался к себе в домик, тонувший в густой тени берез.
6
Утром, как условились, сразу после завтрака выехали во 2-й гвардейский танковый корпус генерала А. С. Бурдейного.
Так как командующий в этом корпусе еще не бывал, то впереди него ехал генерал Родин. Минут за двадцать они по шоссе домчались до Красного. Там машина генерала Родина свернула на юг и лесной дорогой привела в расположение корпуса. Выйдя из машины, Черняховский полной грудью вдохнул нежно-смолистый запах леса.
— Какая красота! — восторженно произнес он. — Не то, что у нас, в Нетяжах. Может быть, перенесем, Василий Емельянович, сюда КП?
Тот только хотел сказать «хорошо бы», как где-то впереди сухим раскатом загрохотали разрывы тяжелых снарядов. «М-да», — многозначительно протянул он.
— Не достает? — кивнув в сторону разрывов, Черняховский обратился к встретившему их командиру корпуса генералу Бурдейному.
— Пока спокойно, товарищ командующий.
— Что делают танкисты?
— Сегодня парковый день, приводим боевую технику в готовность.
— Очень хорошо, — ухватился за это Черняховский. — Так что начнем знакомство с корпусом на трудовом поприще танкистов. А уже потом побеседуем с вами в штабе. Так что ведите нас прямо в парк.
Начали знакомство с 26-й гвардейской танковой бригады. Докладывал командир бригады — с четырьмя боевыми орденами полковник С. К. Нестеров.
Генерал Черняховский попал в свою танковую стихию. И не было того экипажа, возле которого он не остановился бы, не поговорил бы.
Так незаметно они подошли к следующему батальону. Здесь генералу Макарову бросилась в глаза надпись на башне третьего танка: «Боевая подруга».
— Иван Данилович! — Макаров окликнул Черняховского. — Вот танк замечательной женщины Марии Васильевны Октябрьской. Жена погибшего в начале войны начальника политотдела дивизии полкового комиссара Октябрьского. Эта женщина внесла все свои сбережения на строительство танка и на нем воевала.
— Воевала? Как? Кем? — Черняховский смотрел на полковника Нестерова большими глазами.
— Механиком-водителем, товарищ командующий.
— Механиком-водителем? — удивленно повторил Иван Данилович. — Женщина — и механик-водитель? — напряженно, с силой он выдвинул вперед руки, словно нажимая на рычаги танка. — Необыкновенно! Расскажите, пожалуйста, и подробнее. — Черняховский опустился на доску, лежащую на двух пеньках, и, хлопнув по ней рукой, предложил присесть генералу Макарову.
— Как-то осенью, — начал полковник Нестеров, — к нам прибыло из Омска маршевое пополнение — вот эти машины вместе с экипажами. Утром, когда я принял их, мне бросилась в глаза вот эта странная надпись на башне — «Боевая подруга». Я сразу к танку. Рапортует командир экипажа, молодой паренек младший лейтенант Петр Чеботько и представляет механика-водителя Марию Октябрьскую, командира орудия сержанта Геннадия Ясько. — Полковник Нестеров протянул руку в сторону Геннадия, сказал: — Вот он теперь водит «Боевую подругу».
Лейтенант Чеботько называет мне имена этих молодых ребят, а я его не слушаю, смотрю на тщедушного, в больших кирзовых сапогах, с женским лицом механика-водителя и думаю: «Что я с тобой, голубушка, делать-то буду? Ведь это же не какая-то женская снайперская команда, а танк! Здесь сила и воля нужны». А она словно поняла мои сомнения и по-солдатски отчеканила:
— Справимся, товарищ полковник!
— Но ведь это же танк! Тут же большая силища нужна! — как-то невольно вырвалось у меня.
— Справлюсь, товарищ полковник, — повторила она.
Дело, смотрю, серьезное. Направил я этот танк в роту управления, а там поручил опытному механику-водителю своего танка старшему сержанту Николаю Чайке. — Полковник Нестеров показал глазами на улыбающегося, с вьющимся чубчиком танкиста. — После боев за Дубровно она в слезы и запротестовала:
— Не для этого я танк приобрела, чтобы на фронте командира возить. Врага бить я приехала, врага бить!
Как-то после боя мы с замполитом пригласили Марию Васильевну к себе побеседовать. Вот так, как и вы, — полковник Нестеров посмотрел на Черняховского, — села на чурбачок, зажала пилотку в руках и не без волнения начала: «Когда я получила скорбную весть о муже, тогда и загорелась желанием пойти на фронт, чтобы самой бороться с врагом и мстить ему за смерть мужа, за семью, за страшное горе, мучения и жертвы нашего народа… Я решила все, что есть у меня — свое и мужа, — продать, а вырученные деньги и сбережения отдать на постройку танка». Но ей этих денег не хватило. Тогда она пошла работать на фабрику. Работала, а в свободное время вышивала и вышивки продавала. Когда собрала нужную сумму, внесла в банк, написала письмо товарищу Сталину. Вскоре от него пришла телеграмма, в которой он распорядился дать ей танк, назначить водителем и направить на фронт. — Лицо комбрига помрачнело. — Мужественная и храбрая она была женщина. Участвовала в боях до последнего дня своей жизни. Прошлой зимой, в трескучий январь, под Крынками, что недалеко от Лиозно, в ночном бою была тяжело ранена. Врачи два месяца боролись за ее жизнь, но тщетно…
Закончив рассказ, полковник Нестеров тяжело вздохнул и замолчал. Молчали все. В бору нависла несвойственная фронту тишина…
Время летело быстро, а надо было еще побывать в других бригадах, да и часик оставить на беседу с комкором. Поэтому в других бригадах они долго задерживаться не стали.
Беседуя с генералом Бурдейным, командующий рассказал ему, зачем он приехал, и предложил тренировать танкистов в лесисто-болотистой местности, готовиться к ночному переходу на новое место дислокации. В заключение добавил:
— Приказ о передислоцировании вам даст генерал Родин. А теперь о наших впечатлениях. Нам все понравилось, особенно ваши танкисты. У меня появилась уверенность, что ваш корпус может выполнить любую сложную задачу. И к такой задаче вы готовьтесь… Что-то я еще хотел сказать… Вспомнил: танк «Боевая подруга'» берегите. Он должен громить врага и на его территории.
7
Когда генерал-полковник Барсуков, командующий артиллерией фронта, переступил порог рабочей комнаты Черняховского, чтобы доложить ему план артиллерийского наступления, Иван Данилович сразу приступил к делу:
— Здравствуйте, Михаил Михайлович, как раз кстати, — и тут же пригласил к карте оперативной обстановки фронта. — Меня всю ночь мучила мысль, как обмануть Гольвитцера и всех вышестоящих его начальников. Ведь на витебском плацдарме шесть вражеских дивизий: пять в первом эшелоне и еще одна в резерве. А это, Михаил Михайлович, не фунт изюму! Так вот послушайте, до чего я додумался. Накануне наступления, 22 июня, мы ведем бой передовых батальонов по всему фронту, а на витебском направлении— на участке тридцать девятой армии — тишина! Эта тишина, безусловно, удивит генерала Фридриха Гольвитцера, «надежно» сидящего в Витебске, и даже самого генерал-фельдмаршала Эрнеста Буша, командующего группой армий «Центр», и заставит их задуматься: «В чем дело?» Зато в день наступления мы начнем артиллерийскую подготовку под Витебском, на участке этой же армии, на час раньше, когда левее, на всем громадном пространстве, будет тишина!.. Это еще больше удивит Гольвитцера и его шефов, и они будут гадать: это — начало наступления или провокация? И, конечно, подождут, что будет дальше, рассуждая: «Если через час-полтора начнется артиллерийская подготовка по всему фронту, то, значит, здесь провокация. Следовательно, за Витебск бояться нечего». И вдруг им как сон в руку, — Черняховский хлопнул ладонью об ладонь, — через час на всем нашем фронте, от Языкова до Днепра и южнее, мощно заговорит артиллерия и авиация, «Ага! — воскликнут Гольвитцер, Рейнгард и фон Буш. — Теперь нам ясно…» — и все свое внимание обратят на армии Крылова и Галицкого. И вот в этот-то самый момент мы, дорогой мой генерал, пятым гвардейским стрелковым корпусом генерала Безуглого и ударим по витебской группировке прославленного генерала Гольвитцера, под ее правое ребро!
— Заманчиво, — промолвил Барсуков. — Разрешите немного подумать? — и хотел было идти, но Черняховский остановил его.
— А вы садитесь вот здесь, — указал он на большой стол у окна, — и вместе подумаем. Ведь я когда-то тоже был артиллеристом.
Обговорив все с Барсуковым, комфронтом отпустил его.
Только заглохли шаги генерала Барсукова, как вошел генерал Макаров.
— Что вы такой грустный? Нездоровится? — не без тревоги спросил Черняховский. — Надо, Василий Емельянович, положить конец нашим ночным бдениям. Еще не наступаем, а уже измотались. Тяжелое-то, дорогой, впереди…
— Измотаешься… Сегодня до поздней ночи просидели с начальником военных сообщений генералом Добряковым.
— А что такое?
— А то, что не хватает пропускной способности железной дороги. Ведь сколько надо перевезти людей, боеприпасов, продовольствия — обмундирование я в расчет не беру, — боевой техники, горючего!
— А вы, Василий Емельянович, не отчаивайтесь. Не боги горшки обжигают, — промолвил Иван Данилович и, взяв у генерала Макарова таблицу, сел за стол.
— М-да. Задача… — пропел он. — И ее так просто, за один присест, не решишь. Надо подумать и с карандашом в руках подсчитать, что везти по железной дороге, что — автотранспортом, а что просто положить на грунт…
— Обо всем этом я думал основательно и пришел к выводу, что надо не вообще везти пять боекомплектов, а определить, кому пять, а кому три, а то и полтора…
— Ну что ж, давайте. — И генерал Черняховский, вооружившись карандашом, занялся расчетами.
Так они сидели часа два, никого не принимая. Но вдруг раздался настойчивый стук в дверь.
Черняховский крикнул:
— Войдите!
Вошел рослый подполковник и, подойдя строевым шагом к столу, отрапортовал:
— Товарищ генерал-полковник! Представляется…
— О! Саша! — Иван Данилович сорвался с места, и братья крепко обнялись. — Василий Емельянович, знакомьтесь: мой брат.
Затем генерал Черняховский посадил Александра рядом с собой. Казалось, их разговору не будет конца. Василий Емельянович поднялся, намериваясь уйти.
— Куда вы? — удержал его Иван Данилович. — Останьтесь. Ты, Саша, на меня не обижайся, отдыхай. Дел много: то звонки, то люди. А тут еще ехать в войска надо. Погости еще денек, а утром, как встанешь, так сразу и приходи.
Александр приехал в то время, когда Иван Данилович, как и все полевое управление фронта, был занят перегруппировкой войск: с севера, от Невеля к Красному, спускалась 11-я гвардейская армия; в район Лиозно двигались два гвардейских корпуса — 3-й кавалерийский и 3-й механизированный; в район Минского шоссе, западнее Красного, выходил 2-й гвардейский Тацинский танковый корпус; в лесах восточнее Гусина, в треугольнике — развилке шоссе на Минск и на Витебск, сосредоточивалась 5-я гвардейская танковая армия; по железной дороге в направлении Красного двигался 5-й артиллерийский корпус прорыва. А сколько еще шло к фронту маршевых пополнений, боевой техники, транспортов с боеприпасами, горючим и продовольствием! Причем все это двигалось ночью, строго соблюдая маскировку, при полном молчании всех радиосредств. Не менее напряженная работа проходила и на самом фронте в эти ночи. И за всем этим надо было следить, контролировать и направлять. Поэтому Иван Данилович смог уделить брату всего несколько минут.
8
Во второй половине мая генерал Черняховский ознакомил каждого командира с предстоящим наступлением армий. Командующие армиями, строго выполняя наказ командующего фронтом о сохранении тайны, трудились над разработкой проведения операции «Багратион». И когда все становилось ясным — кто и что будет выполнять, — командармы по совету Черняховского под видом строительства второй полосы обороны выводили в тыл части дивизий, а то и целиком дивизию. Там они приводились в порядок, доукомплектовывались, а после одна половина их возводила оборону, причем это делалось по-настоящему, всерьез, хотя многие командиры и воины горели желанием наступать, а не обороняться. Другая половина строила учебные поля, при этом местность подбиралась подобная той, на какой эти части будут прорывать оборону врага. На местности возводились позиции с препятствиями, минными заграждениями, дзотами, бронеколпаками и артиллерийскими позициями — именно такие, какие предстояло этим частям штурмовать.
Вот на таких-то полях и обучались взводы, роты, батальоны и танки штурму и прорыву мощной, глубоко эшелонированной вражеской обороны.
Поделиться книгой: