Адольф Гитлер и его русские друзья

Насчет «дворцов» для психических больных — это было чистое вранье. Даже в богатой Америке пациенты подобных учреждений меньше всего могли надеяться на роскошь. Но неосведомленному человеку это все объясняло: вот почему мне живется плохо — мои деньги уходят дегенератам и пьяницам…

Грехопадение церкви

В нашей стране сейчас считается, что устранение большевиками религии и церкви привело к оскудению народной нравственности, и это сделало возможным массовые преступления.

В Германии церковь (причем только католическая) лишь в малой степени подверглась притеснениям, но народную нравственность сохранить не смогла.

Гитлер, Гиммлер, Геббельс и многие другие руководители национально-социалистического государства были католиками. Они исправно платили церковный налог, хотя не присутствовали на богослужениях, исключая молебны в гарнизонной церкви в Потсдаме, где захоронен прах прусского короля Фридриха Великого.

Циники и политиканы, они не могли искренне верить в Бога. Особенно такие люди, как Геббельс с его социалистическими идеями. Они относились к религии как к реальности, с которой надо считаться. Христианство сохранялось, например, в виде надписи на пряжке армейского ремня «С нами Бог».

В программе Национально-социалистической немецкой рабочей партии, принятой в 1920 году, говорилось: «Мы требуем свободы всех религиозных конфессий в государстве, если они не угрожают его существованию и не оскорбляют чувств морали и нравственности германской расы. Партия, как таковая, представляет точку зрения позитивного христианства, не привязывая себя конфессионально к определенному вероисповеданию».

Не так-то просто определить, что такое «позитивное христианство». Точнее всего было бы сказать — «христианство, позитивно относящееся к национальному социализму».

Сотрудникам эсэсовской службы безопасности, СД, скажем, было рекомендовано отойти от церкви, подчиненные обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха, начальника Главного управления имперской безопасности, шли в суд и оформляли уход из церкви. Но называть себя неверующими тоже не следовало. В безбожии и атеизме обвиняли врагов — марксистов и евреев.

Религия сама по себе Гитлера не интересовала. Он не разделял бредовые идеи Гиммлера о создании нового язычества, о новых германских богах. Но у него были чисто политические претензии к католической церкви. Его беспокоила сплоченность католиков и их вера в авторитет папы римского.

Население Германии делится почти поровну на католиков и протестантов (в основном лютеран).

С евангелистами у национальных социалистов не было и десятой доли тех хлопот, которых потребовало соглашение с Ватиканом.

Руководитель объединенного союза немецких евангелических лечебных заведений профессор Ганс Хармзен еще в 1928 году писал: «Лучший охват больных физически и психически, многочисленной армии слабоумных, калек, глухих, слепых и прирожденых преступников, которые ценой больших затрат содержатся в приютах, сумасшедших домах и тюрьмах, позволит со временем освободить весь народ от этого вредного генофонда».

Через три года в «Медицинском журнале евангелических лечебных и приютских учреждений» профессор потребовал экономии на «социальном обеспечении-ненормальных, хронически больных и дряхлых стариков», на расходах по лечению «инвалидов и неполноценных», потому что деньги стоит тратить только на тех, кто «полностью работоспособен».

После прихода нацистов к власти и принятия закона о предотвращении появления потомства с нездоровой наследственностью под руководством Ганса Хармзена была проведена стерилизация почти девяти тысяч пациентов евангелических приютов и больниц.

Идеалы национального социализма вдохновили немалое число протестантских священников, заговоривших о национальном возрождении в Германии. Нацисты намеревались объединить все протестантские церкви в Имперскую церковь и предложили им избрать имперского епископа. 27 июля им стал Людвиг Мюллер, возглавлявший движение «германских христиан».

В начале сентября 1933 года собрался Генеральный синод Пруссии. Некоторые евангелические священнослужители пришли на него в коричневой униформе национальных социалистов и выступили за «положительную веру в Христа, соответствующую германскому духу Лютера и геройскому благочестию», и за исключение евреев из культурной и религиозной жизни.

Сын шахтера, Мартин Лютер в июле 1505 года перестал изучать право и ушел в монастырь в соседнем Эрфурте. Через несколько лет он начал преподавать философию в новом университете в Виттенберге. В октябре 1517 года Лютер опубликовал свои знаменитые девяносто пять тезисов, заклеймив практику папы римского торговать индульгенциями — прощением прошлых и будущих грехов.

Лютер пришел к революционному выводу о том, что верующий человек должен жить верой без посредства священнослужителей. Его признали еретиком, но Лютер сжег папскую буллу и продолжал призывать к реформе церкви и общества. Он и начал протестантскую реформацию.

О нем известно больше, чем о любом другом человеке, который жил в XVI веке. Его духовное наследие насчитывает сто два тома сочинений, восемнадцать томов писем, шесть томов застольных разговоров и двенадцать томов переводов Библии. Он перевел Библию с греческого на немецкий и тем заложил основы современного немецкого языка. Можно сказать, что он создал немецкую религию.

Люгер превратился в немецкой мифологии в фигуру, равную Богу. Но только для протестантов. Католики продолжали относиться к нему с сомнением. Для них Люгер остался еретиком, раздробившим христианство.

Споры о его наследии ведутся все эти столетия. Каждая эра по-своему использует Лютера. «Из лютеранства вышел национал-социализм», — записал в своем тюремном дневнике арестованный гестапо Борис Вильде, выходец из России и участник французского Сопротивления.

Лютера изображали в зависимости от собственных потребностей. В нацистские времена портрет Лютера написал партийный художник Отто фон Курсель. И его портрет разослали по всем евангелическим церквам, потому что нацистский режим принимал Лютера лишь в собственной интерпретации. Его изображали твердым человеком, несгибаемым борцом за немецкие интересы. Серьезно, почти с угрозой, без Библии в руках смотрит Лютер с портрета. Мрачное выражение лица Лютера на интенсивно оранжевом фоне выглядит скорее пугающим. Это строгий взгляд победителя. В «Лютеровском ежегоднике» за 1941 год портрет Курселя восхваляли за то, что он показал реформатора «таким, каким он был, без истерических восторгов или размягчающей сентиментальности».

Но сквозь придуманные образы пробивается истинный Лютер. Когда нацисты пришли к власти, в моде оказались антисемитские заявления Лютера. Правда, исследователи Лютера утверждают, что «он не был антисемитом, он был против иудаизма. Он бы принял любого еврея, перешедшего в христианство. И он не приветствовал убийство евреев, он просто не хотел, чтобы евреи жили в Саксонии».

Нацисты тоже начинали не с убийств. Для начала они не захотели, чтобы евреи жили рядом с ними в Германии. Ненависть Лютера к евреям и помогла нацистам найти обоснование для геноцида.

Бывший командир подводной лодки, протестантский священник из Далема Мартин Нимёллер и пастор Дитрих Бонхёфер составили протест против решения Генерального синода и основали Чрезвычайный союз пасторов, в который вошло семь тысяч священнослужителей.

Пастор Мартин Нимёллер, один из самых знаменитых немецких священнослужителей XX столетия, с детства бредил морем. Изображения всех типов кораблей германского флота украшали обои его детской комнаты. Окончив школу, он поступил во флот и после двухлетнего ожидания получил назначение на подводную лодку «U-39». Он был награжден Железным крестом первого класса и получил под командование лодку «U-73».

После поражения Германии в Первой мировой войне он покинул флот. Какое-то время всерьез готовился уехать в Аргентину и разводить там овец — подальше от оставшейся без кайзера, оскорбленной и проклятой Германии. После свадьбы с учительницей Эльзой Бремер он неожиданно изменил свои планы и поступил на теологический факультет в Мюнстере со словами:

— Может быть, тем самым я могу помочь своему народу больше, чем если бы я тихо обрабатывал свою землю.

Летом 1924 года Нимёллер прошел обряд посвящения. Семь лет он служил в Вестфалии, потом получил назначение в Берлин. На выборах бывший командир подводной лодки голосовал за национальных социалистов. Это после войны, в Федеративной Республике, пастор Мартин Нимёллер станет борцом за мир, а в те годы он разделял предрассудки и фобии немецких националистов.

Нимёллер сам составил обращение к фюреру: «В этот решающий для народа и отечества час мы приветствуем нашего фюрера. Мы благодарим его за мужественное дело и ясное слово, хранящие честь Германии. От имени более чем двух с половиной тысяч евангелических священников мы клянемся фюреру в неизменной преданности».

25 января 1934 года Гитлер принял представителей германских христиан и союза священников. Среди тех, кого принимал фюрер, Нимёллер единственный не имел церковной должности. Зато в петлице у него красовалась орденская лента.

Гитлер многозначительно рекомендовал церкви заниматься своими делами, а заботу о немецком народе предоставить ему, фюреру. Нимёллер твердо ответил:

— Ни вы, господин канцлер, ни какая-либо другая сила в мире не сможет снять с нас как христиан возложенную на нас Богом ответственность за наш народ.

Гитлер не забыл, что в этом разговоре последнее слово осталось за священником.

Союз пасторов не согласился с огосударствлением церкви и созвал в мае 1934 года свой синод в городе Бармене; была основана Исповедующая (Исповедальная) церковь. К ней присоединилась примерно треть протестантских пасторов Германии.

Ее ошибочно считают антифашистской организацией. Смелый поступок Дитриха Бонхёфера, который принял участие в заговоре против Гитлера 20 июля 1944 года, был исключением, а не правилом. Лютеранский пастор и богослов Дитрих Бонхёфер называл Гитлера «антихристом». Он говорил, что в некоторых случаях измена является патриотизмом, а патриотизм — изменой. Нацисты казнили Бонхёфера.

Оппозиция Исповедующей церкви по отношению к национальному социализму исчерпывалась отрицанием права государства определять задачи церкви. Но и себе церковь запрещала вмешательство в функции государства.

Увольнения, гестаповская слежка, аресты, запреты на разговоры не мешали Нимёллеру провозглашать с кафедры, как прежде с капитанского мостика, христианские призывы:

— Нужно больше слушаться Бога, чем людей!

1 июля 1937 года Мартина Нимёллера арестовали. Это не осталось незамеченным в христианском мире. В Англии в его честь звонили колокола.

Тюремный священник спросил его:

— Брат мой, почему ты в тюрьме?

Нимёллер непримиримо ответил:

— А почему ты не в тюрьме?

Возмущенная реакция Запада, возможно, спасла Нимёллера. В 1938 году его приговорили к пяти годам тюремного заключения и к штрафу в две тысячи марок. Из зала суда гестаповцы отвезли его в концлагерь Заксенхаузен под Берлином. Комендант лагеря сказал ему:

— Вы — личный заключенный фюрера.

Гитлер свел с ним счеты за неудачную аудиенцию 25 января 1934 года. Когда началась Вторая мировая война, Нимёллер написал прошение на имя командующего военно-морским флотом гросс-адмирала Эриха Редера с просьбой разрешить ему вернуться на флот. Вместо ответа, в 1941 году его перевели в концлагерь Дахау.

Мартин Нимёллер пережил войну. Смена мундира моряка-подводника на рясу священника не изменила Нимёллера. Зато восемь лет в концлагере сделали из него другого человека. Гроза вражеских кораблей превратился в пацифиста. Он первым заговорил о вине церкви за то, что происходило при нацистах, и отстоял смущавшую других формулу: «Мы обвиняем себя…»

Католическую церковь Гитлер рассматривал прежде всего как влиятельную конкурирующую организацию, способную повелевать людьми. Эта сила должна была или капитулировать перед нацистами, или исчезнуть.

— Ты можешь быть или христианином, или немцем, но не тем и другим одновременно, — говорил фюрер, обращаясь к немцам в 1941 году.

Речь шла об отказе не от религии (это Гитлера мало интересовало), а от двойной лояльности и государству, и церкви. Но страх фюрера перед церковью был преувеличен. Конечно, в 1930 году епископы католической церкви в Германии прокляли расизм, прославление германского великодержавия и «позитивное христианство». Епископ Майнца даже запретил католикам вступать в нацистскую партию под страхом недопущения к причастию. Но все это почти не произвело впечатления на религиозных немцев, потому что епископы ставили национальный социализм на одну доску с коммунизмом, либерализмом и другими идеологиями, покушавшимися на монополию церкви.

Хотя перед выборами в рейхстаг в 1932 году католические епископы призвали свою паству голосовать за христианскую партию центра, многие католики отдали свои голоса партии Гитлера. Они не находили противоречия между собственными религиозными убеждениями и программой национальных социалистов. Да и сами епископы разделяли антисемитизм и национализм Гитлера, стремление разрушить Версальскую систему и вернуть Германии ведущую роль в мировых делах.

Иезуит Карл Адам поспешил сообщить единоверцам, что католицизм и национальный социализм связаны друг с другом, как природа и благодать. Иезуитский журнал «Голоса времени» объяснил, что «между свастикой и христианским крестом нет противоречия, напротив, символ природы находит в символе благодати свое воплощение и завершение».

Идеологи нацизма были польщены, когда католическая церковь рекомендовала на занятиях по религии в школах изучать такие, например, темы: «Нация, земля, кровь и народ — это высшие естественные ценности, которые создал Господь Бог и доверил нам, немцам».

В первом правительственном заявлении гитлеровского кабинета был и вполне утешительный для отцов церкви пункт: «Национальное правительство возьмет христианство под надежную защиту как основу нашей обшей морали».

Но через два месяца тон изменился: «Национальное правительство видит в обеих христианских конфессиях важнейшие факторы сохранения нашего народа. Но оно никогда не потерпит, чтобы принадлежность к определенному вероисповеданию становилась освобождением от обязанностей, налагаемых общим законодательством».

Еще через три месяца была распущена партия центра, опекаемая церковью, хотя 23 марта 1933 года она проголосовала за предоставление Гитлеру чрезвычайных полномочий. Нацисты разогнали церковные молодежные объединения и организацию «Католическая акция», руководителя которой они убили. Отменили церковные школы. Священникам запретили касаться политических тем в проповедях.

Ни германские епископы, ни Ватикан не посмели возразить. Именно в это время был подготовлен и 20 июля 1933 года подписан конкордат — соглашение о взаимоотношениях между Ватиканом и новым немецким правительством.

Еще 13 марта 1933 года в Риме папа Пий XI (кардинал Ратти был избран папой и принял имя Пий XI в феврале 1922 года) высоко оценил Адольфа Гитлера, назвав его первым государственным деятелем, возвысившим голос против коммунизма.

Пий XI принял мюнхенского архиепископа кардинала Михаэля фон Фаульхабера, который, вернувшись, объяснил католическим священнослужителям Германии:

— Вдумайтесь в слова святого отца. Он, не называя имени, славит перед всем светом Адольфа Гитлера как государственного деятеля, который первым после святого отца возвысил свой голос против большевизма.

Конкордат с Гитлером вызвал недоумение в мире.

— Ватикану пришлось выбирать между соглашением и возможным уничтожением католической церкви в рейхе, — поспешил объясниться папа Пий XI. — Духовное благополучие двадцати миллионов католических душ было нашей первой и единственной заботой. Если немецкое правительство нарушит конкордат, то у Ватикана будет этот договор как основание для протеста.

Фактически немецкие католики были отданы в руки рейха. На протест Ватикан так никогда и не решился. Нежелание навредить немецким католикам станет обычным оправданием Ватикана, от которого все двенадцать лет правления национальных социалистов в Германии требовали вмешаться, чтобы остановить преступления гитлеровского режима.

В 1937 году епископы отправили совместное письмо Пию XI; они просили выпустить энциклику, которая «ясными словами описала бы зло, с которым сталкивается религия в сегодняшней Германии, — атеизм, ограничение религиозных свобод, чтобы таким образом заставить прозреть и слепых, разбудить и спящих».

Ни программа стерилизации и эвтаназии «неполноценного человеческого материала», ни концлагеря, ни убийства политических противников, ни гонения на евреев не беспокоили католических епископов. Они встревожились лишь из-за атеизма и недостатка уважения к церкви.

Папа откликнулся на просьбу. 14 марта 1937 года Пий XI выпустил написанную на немецком языке энциклику, начинавшуюся словами «Со жгучей озабоченностью…».

В отличие от принятого четырьмя днями позже гневного послания, направленного против «атеистического коммунизма», германские власти осуждались мягко и осторожно. Энциклика была теологическим документом, а не политической декларацией. Национальный социализм нигде не упоминался. Папа писал: «Тот, кто выделяет из земной шкалы ценностей расу, или народ, или государство, кто превращает их в высшую форму всех, в том числе религиозных, ценностей и обожествляет их с помощью культа идолов, тот извращает и подменяет созданный Богом и Богом завещанный порядок вещей. Он далек от истинной веры».

Разумеется, в этих словах можно было увидеть осуждение нацистской Германии. Немецкое правительство распорядилось конфисковать все экземпляры энциклики, Ватикану был заявлен протест. Когда в мае 1938 года Гитлер приехал в Рим, он отказался от предполагавшейся встречи с папой (что только спасло Пия XI от позора). Но других последствий энциклика не имела. Абсолютное большинство католических епископов продолжало делать вид, что ничего не знает о преступлениях государства, в котором они жили.

Кардинал Пачелли, «министр иностранных дел» Ватикана, а позднее папа Пий ХП, успокоил представителя Третьего рейха:

— Коммунизм заклеймен как «ложная и революционная система», а другим политическим и мировоззренческим движениям лишь сделан упрек в известных заблуждениях.

Католическая церковь, вероятно, надеялась, что сумеет приручить национальный социализм. Но вышло наоборот.

Принадлежность к церкви не помешала немцам принимать участие в преступных акциях режима. Среди противников нацизма, среди людей, которые по моральным, нравственным соображениям не могли подчиниться преступным приказам, атеистов было не меньше, чем верующих. Но среди тех, кто так или иначе был причастен к варварским акциям режима, людей, считавших себя верующими, оказалось большинство.

3 августа 1941 года в переполненной церкви мюнстерский епископ Клеменс Аугуст граф фон Гален — темпераментный человек с львиной гривой и фигурой гуннского воина — прочитал проповедь, о которой заговорили не только во всей Германии, но и в других странах.

Епископ Гален посмел выступить против режима, который уже восемь лет управлял Германией. Он произнес слово в защиту невинно убиваемых. Он осудил программу эвтаназии — умерщвления «недостойных жизни»: неизлечимо больных, умственно и физически неполноценных, детей-инвалидов.

— Если когда-либо будет признано, — говорил епископ Гален, — что люди имеют право убивать «непродуктивных людей», своих ближних — даже если для начала это касается только бедного беззащитного душевнобольного, то это снимет запрет с убийства всех нас, когда мы становимся старыми, слабыми и вместе с тем непродуктивными… Горе немецкому народу, если святая заповедь «не убий» не только преступается, но преступается безнаказанно.

Епископ Гален назвал убийство убийством и сообщил своим прихожанам, что написал заявление в полицию и прокуратуру, попросив их защитить невинных людей.

Проповедь понравилась отнюдь не всем прихожанам. Но истинно верующие люди размножали его слова на гектографе. Немцы, которые рисковали слушать иностранное радио, узнали о проповеди из передач Би-би-си. Британские самолеты сбрасывали листовки с текстом проповеди Галена.

Министр Геббельс назвал в своем дневнике речь Галена «ударом в спину сражающегося фронта», но наказать епископа нацистское руководство не решилось.

4 апреля 1942 года Гитлер у себя в ставке вспомнил о мятежном священнике:

— Такой человек, как епископ фон Гален, сознает, что после войны ему придется заплатить за все сполна. Если он не получит назначение в «Германскую коллегию» в Рим, то я заверяю его, что в час возмездия ему все припомнят. Поведение епископа фон Галена — лишний повод для того, чтобы сразу же после войны расторгнуть конкордат, — заменить его урегулированием отношений на региональном уровне и немедленно перестать выплачивать церкви субсидии, полагающиеся ей согласно договору… Если церковь будет существовать только на пожертвования, она не наберет и трех процентов от той суммы, которую ей выплачивало имперское правительство, и любой епископ будет ползать перед своим имперским наместником на коленях, выпрашивая деньги…

Считается, что смелая проповедь Галена остановила эвтаназию. На самом деле программа фактически уже была выполнена. Газовые камеры передавались концлагерям для уничтожения миллионов заключенных. В Треблинке, Собиборе и других лагерях за один день в газовых печах уничтожали больше людей, чем в учреждениях для эвтаназии за целый месяц.

Епископ Гален был одним из немногих, кто пытался спасти честь церкви, которая знала обо всех преступлениях немецких национальных социалистов и молчала.

Значение имело не поведение отдельных пастырей, а позиция всей церкви, политика, которую проводил Ватикан. Эту политику прекрасно иллюстрирует запись беседы мюнхенского архиепископа Михаэля фон Фауль-хабера с Гитлером в 1936 году. Возник вопрос о насильственной стерилизации. Кардинал пояснил фюреру:

— Господин рейхсканцлер, государству не запрещается в рамках нравственного закона, в праведной вынужденной обороне держать этих вредителей на расстоянии от народных масс. В этом главном пункте мы едины. Мы расходимся во мнениях относительно методов, которыми государство может обороняться против порчи расы. Лучше интернировать, чем стерилизовать.

— То есть борьба церкви против расовых законов будет продолжаться? — раздраженно спросил Гитлер.

— Господин рейхсканцлер, при монархии тоже принимались законы, которые светскими законодателями считались необходимыми, но отклонялись церковью, — поспешил успокоить фюрера кардинал. — Там, где церковь не может отойти от канонических нравственных установок, будет найден способ сосуществования…

Гитлер был удовлетворен.

14 июня 1933 года национальные социалисты приняли закон «О предотвращении потомства с нездоровой наследственностью».

В сентябре 1937 года Гитлер, обращаясь к делегатам IX съезда партии, сказал:

— Германия совершила величайшую революцию, впервые планомерно взявшись за народную и расовую гигиену. Результаты немецкой расовой политики для будущего нашего народа будут важнее, чем действие всех других законов, потому что они создают нового человека.

Главным в законе было то, что мнение больного или его представителей не имело никакого значения. Решение о стерилизации по предложению медиков выносил суд по делам о наследственном здоровье. После принятия национальным социалистическим правительством закона о принудительной стерилизации в Германии началась настоящая охота за несчастными.

Врачи писали, что «душевнобольные и прочие неполноценные не имеют никакого права иметь детей, ведь мы же не позволяем преступникам безнаказанно поджигать дома».

Нашлись молодые, честолюбивые ученые и медики, которые жаждали участия в крупных проектах, разработанных партийным аппаратом. Они воспринимали такого рода поручения как возможность выдвинуться, как честь, им оказанную. Они заговорили о том, что пора «избавиться от миллионов экземпляров человеческого мусора, которым набиты большие города».

В те времена нацистские идеи казались привлекательными и за пределами Германии.

5 января 1937 года автор «Тихого Дона» Михаил Александрович Шолохов из станицы Вешенской отправил письмо старому знакомому и земляку журналисту Георгию Борисову. Тот болел туберкулезом. Шолохов упрекал земляка: «Все, о чем ты пишешь — хорошо, за исключением того, что с твоей помощью родился ребенок. Это уже подлость перед ребенком и перед обществом. Жалко, что ты не подумал об этом всерьез. Гитлера бы на тебя, на черта, а то наши законы на сей счет мягковаты».

Нацистские врачи с энтузиазмом взялись за выполнение закона о предотвращении потомства с нездоровой наследственностью. Они составили перечень признаков врожденного слабоумия: «несамостоятельность в суждениях и действиях», «неспособность к критической оценке, подверженность чужому влиянию»… Вообще-то под это описание больше всего подходили сами члены национально-социалистической партии, воспринимавшие каждое слово вождя как закон…

Исполнителей закона охватил охотничий азарт.

Добровольные помощники партии задерживали и передавали властям для стерилизации нищих и пьяниц. Учителя из школ для умственно отсталых спешили представить в «суды по делам о здоровой наследственности» материал на своих учеников. Больницы соревновались за право стать ведущими учреждениями по стерилизации. Зубные врачи, массажисты, акушеры и даже знахари были обязаны сообщать государственным органам о страдающих наследственными заболеваниями. Врачи педантично прочесывали истории болезни и картотеки школьных медпунктов, боясь кого-то упустить.