Помоги проекту - поделись книгой:
«На его лице было выражение беспомощного, смертельного оскорбления и возмущения – но он совершенно ничего не мог поделать… Это было ужасное молчаливое зрелище жестокости и несправедливости. Я подумала: вот
По всей стране подобным образом национализировались (проще сказать, отбирались) магазины, предприятия, банки и вклады. Тетя Алисы (скорее всего, Елизавета Гузарчик), хранившая деньги в одном из банков, горько оплакивала утрату всего состояния. То, что Зиновий Захарович вскоре после Февральской революции предусмотрительно забрал деньги и драгоценности из банка, позволило его семье худо-бедно существовать и после тотальной национализации частной собственности новыми властями – «красногвардейской атаки на капитал». Айн Рэнд позднее скажет:
«Даже в том возрасте я могла видеть, чтó не так с коммунизмом. Коммунизм значил – “жизнь для Государства”… Я видела невыразимое зло коммунизма в требовании пожертвовать лучшими людьми ради укрепления серого обывателя»[72].
Ее ответом на принципы коммунизма стало убеждение, что
На смену сценам экспроприаций вскоре пришли более страшные картины. 5 января 1918 года колонны рабочих, служащих и интеллигенции в составе мирной демонстрации двинулись к Таврическому дворцу. Уставшие от голода, разрухи и красного террора, они требовали передать власть демократически избранному Учредительному собранию. В ответ войска открыли стрельбу из пулеметов. В результате были убиты и ранены несколько десятков манифестантов. Эти события ужаснули даже тех, кто изначально поддерживал революцию. Пролетарский писатель Максим Горький возмущенно писал: «5 января расстреливали рабочих Петрограда, безоружных. Расстреливали без предупреждения о том, что будут стрелять, расстреливали из засад, сквозь щели заборов, трусливо, как настоящие убийцы». В тот же день была расстреляна и мирная манифестация в Москве. События этого страшного дня вошли в историю под названием Кровавая пятница.
Алиса не видела петроградский расстрел, хотя он произошел не так далеко от ее дома. Однако вскоре со своего излюбленного наблюдательного пункта – балкона на третьем этаже дома на Невском проспекте – она могла с ужасом взирать на похоронную процессию. В знак протеста против действий большевистской власти в день похорон жертв Кровавой пятницы были закрыты все магазины и школы Петрограда, люди заполнили центр города. Открытые гробы медленно проплывали под балконом, и слишком рано повзрослевшая двенадцатилетняя девочка смотрела вниз на мертвенно-бледное лицо и черные волосы красивой молодой женщины, контрастировавшие с алой подушкой[73] (возможно, это была эсерка Е. С. Горбачевская).
Что делала будущая писательница в эти страшные дни? Как ни удивительно, гимназия продолжала работать, и Алиса посещала ее как минимум до конца 1917/18 учебного года. Однако ее единственная подруга Ольга Набокова к тому моменту уже уехала с семьей в Крым, и девочке было не с кем обсуждать последние политические события.
В 1918 году она начала читать романы Виктора Гюго (1802–1885) – по ее собственному признанию, единственного автора, повлиявшего на становление писательницы Айн Рэнд. Приохотила Алису к творчеству Гюго Анна Борисовна – по вечерам она читала его произведения в оригинале бабушке Алисы, Розалии Павловне. Алиса, лежавшая в кровати, с восхищением слушала – а потом и сама читала «Отверженных», «Человека, который смеется», «Собор Парижской Богоматери», «Девяносто третий год» и другие произведения классика.
Чтобы понять Айн Рэнд как писательницу, необходимо прочувствовать ее отношение к Виктору Гюго и его произведениям. На наш взгляд, обожая и превознося Гюго, она, пожалуй, несколько перегнула палку, в собственном творчестве следуя стилистике и сюжетным ходам своего любимого писателя. Айн Рэнд жила уже в совсем другое время, и ее стремление описывать социальные проблемы и конфликты ХХ века языком и стилем, присущими французскому классику XIX столетия, было изначально обречено на непонимание со стороны профессионалов – слишком уж мелодраматичны и ходульны были некоторые ее персонажи и сюжетные линии. Тем не менее тот факт, что ее произведения, написанные в стиле, по ее собственному определению, «романтического реализма», были непопулярны у критиков и одновременно пользовались ошеломляющим успехом у читателей, показывает, что романтика и мелодраматизм в подражание Гюго были в моде.
Неоднозначное отношение Айн Рэнд к революционным событиям и героям, на наш взгляд, также во многом определено влиянием Виктора Гюго. Как мы помним, Алиса всецело поддержала Февральскую революцию, но была всей душой против Октябрьской. У Гюго тоже было амбивалентное отношение к революциям и их движущим силам. Классик в романе «Девяносто третий год» выделял два типа революционеров: беспощадного фанатика Симурдена и милосердного идеалиста Говена. Если первого он, скорее, осуждал, то второго, пожалуй, одобрял. Нечто сходное мы можем найти и в произведениях Айн Рэнд: она с несомненной симпатией пишет об истинных романтических революционерах типа коменданта Кареева из повести «Красная пешка» и Андрея Таганова из «Мы живые» – и при этом резко осуждает беспощадных большевистских фанатиков, убийц и приспособленцев. Одним из любимых образов Гюго для нее навсегда остался молодой революционер Анжольрас из романа «Отверженные», так описываемый автором: «Это был очаровательный молодой человек, способный, однако, внушать страх. Он был прекрасен, как ангел, и походил на Антиноя, но только сурового». По мнению Энн Хеллер, именно Анжольрас – литературный персонаж, а не реальный человек – послужил прототипом для образа Андрея Таганова в романе «Мы живые». Добавим еще, что любовь Айн Рэнд к Гюго останется у нее на всю жизнь.
Однако в рамках гимназической программы Алису заставляли читать русскую классику, к которой она отнеслась с глубоким отвращением. По словам писательницы, в русской литературе не было ничего, что соответствовало бы ее вкусам:
«В ней есть великие натуралисты, как Тургенев или Чехов, или романтики, как Пушкин, или некоторые другие, в основном поэты, которые всегда были байронически настроены и озлоблены. Я ненавидела истории трагической безнадежной любви, я исключительно презирала любовные романы»[74].
Здесь опять проявляется либерально-презрительное отношение Айн Рэнд к своей стране и ее культурному наследию. Ей нравятся западноевропейские романтики Гюго, Ростан, Дюма и Скотт, но почему-то отвратительны отечественные романтические писатели – даже при том, что она сама говорит, будто те подражают Байрону. Айн Рэнд осуждает «истории трагической безнадежной любви», но обожает роман «Собор Парижской Богоматери», центральным мотивом которого является безнадежная любовь горбуна Квазимодо к красавице Эсмеральде. Во всём этом сказывается не объективное отношение к прочитанному, а изначально заданная установка, что всё хорошее – за рубежом, а всё плохое и бездарное – в отечестве.
В это время юная Алиса изобрела новый способ мышления, назвав его «размышление правилами» («thinking in principles»):
«Я
Трансформация способа мышления привела к изменениям в писательской манере. Ранее, по ее собственным словам, к Алисе приходила мысль «было бы интересно, если ли бы…» – и вскоре рождалось целое законченное произведение. Теперь же, когда она стала выражать свои идеи в
«Все они (события, описываемые в ее произведениях. –
Решив мыслить рационально, она окончательно разочаровалась в «мистической и иррациональной» России и искала идеальное государство на Западе, в лице Великобритании (в то время она еще не была знакома с устройством Соединенных Штатов Америки).
Как же эти слова и мысли юной писательницы напоминают высказывания современных российских либералов: абсолютно то же неприятие и даже отвращение к собственной стране и поиски политических идеалов на Западе! И вышеприведенное, и другие, похожие, высказывания Айн Рэнд постоянно цитируют как ее противники, так и почитатели[76]. Тем не менее писательница явно сгущала краски, работая на аудиторию. В конце концов, при всех недостатках государственного антисемитизма, ее семье не так уж плохо жилось до начала революционных потрясений: отличная квартира, прибыльный бизнес, слуги, прекрасное образование, светские рауты, поездки на отдых… Недаром до конца жизни Айн Рэнд будет любить русскую кухню и классическую музыку, читать некоторые произведения русской литературы и помнить о светлых минутах своего российского детства.
Кроме того, надо помнить, что все подобные высказывания Айн Рэнд относятся к послевоенному периоду, когда писательница уже изрядно подзабыла свое безмятежное дореволюционное детство и, напротив, должна была показать себя американской аудитории извечным противником русского иррационализма и сентиментальности. Не стоит забывать также, что одной из причин неприязненного отношения Айн Рэнд к родине было ее еврейское происхождение, о котором ей достаточно часто напоминали антисемиты как царского, так и большевистского времени. Увы, Алиса Розенбаум всегда понимала, что она чужая в своей стране, в то время как в Америке она, несмотря на сильный русский акцент и статус иммигрантки, чувствовала себя как дома. Так что можно понять причины отсутствия у нее теплых чувств к родине: ей, изначально чужой, не принадлежащей к «титульной» нации, к тому же довелось жить в России и СССР в наихудший период, когда даже самому патриотически настроенному человеку было сложно не озлобиться и не разочароваться.
Глава вторая. Евпатория
Бегство на юг
Зимой 1917/18 года Петроград выглядел, как в страшном сне. Вот каким его увидел писатель Исаак Бабель (1894–1940), в то время – переводчик иностранного отдела ЧК: «Базальтовая, остывшая Венеция стояла недвижимо. Я вошел в Гороховую, как в обледенелое поле, заставленное скалами… Невский Млечным Путем тек вдаль. Трупы лошадей отмечали его, как верстовые столбы. Поднятыми ногами лошади поддерживали небо, упавшее низко. Раскрытые животы их были чисты и блестели… Два китайца в котелках, с буханками хлеба под мышками стояли на углу Садовой. Зябким ногтем они отмечали дольки на хлебе и показывали их подходившим проституткам. Женщины безмолвным парадом проходили мимо них»[77].
А вот выдержки из дневника знаменитого еврейского историка Семена Дубнова (1860–1941): «Растоптано всё духовное в человеке. Люди, кроме красных, не ходят, а пресмыкаются, измученные голодом, холодом, приниженные насилием… Сейчас пришли и сказали, что наш дом может быть превращен в казарму для красной армии, и тогда жильцы в несколько дней будут выселены. Это теперь проводится с особою жестокостью… Город наводнен мобилизованными, для которых старые казармы неудобны: холодные, неремонтированные, грязные. И вот гонят обывателей на улицу… Ходишь по улице, стоит стон, проклятия носятся в воздухе, особенно теперь, когда вместо пайка хлеба выдают лошадиный овес… Ходишь по засыпанным снегом мертвым улицам, с закрытыми магазинами без товаров, видишь изможденные лица. В вагонах трамвая нет возможности проезжать из-за мобилизованных красноармейцев, наполняющих все вагоны… На этой неделе, благодаря почтовой посылке и ожидаемому академическому пайку, мы впервые ели хлеба вдоволь, без опасения остаться на следующий день без еды. Заношу в дневник это событие, после с лишком двухлетнего недоедания. Сколько лет еще уйдет, пока нам станут вновь доступны молоко, масло, мясо, сахар, ванна, частая смена белья, новая одежда вместо нынешних лохмотьев, обувь, новые книги, свободные газеты, свобода собраний, свобода слова, неприкосновенность личности, возможность сообщаться со всем миром и тому подобные блага, отнятые у нас и ныне недосягаемые?..»[78]
К концу августа 1918 года Розенбаумы почувствовали, что больше не могут и не хотят оставаться в некогда прекрасном и удобном для жизни, а ныне таком страшном городе. Угроза «уплотнения», когда пришлось бы жить под одной крышей с совершенно чужими и враждебными к ним людьми, скудное питание, опасение обысков и новых реквизиций – всё это повлияло на решение покинуть Петроград. Всё еще ожидая, что большевистский режим вскоре рухнет, они думали, что уедут не более чем на шесть месяцев. На деле же они отсутствовали три долгих года.
По мнению Барбары Брэнден, решение об отъезде на юг было принято Анной Борисовной; она же продумала маршрут следования[79]. Из Петрограда они бежали осенью 1918-го; более точная дата нам неизвестна, но, учитывая, что, по описанию самой Айн Рэнд, во время поездки было очень холодно и почва промерзла, вероятнее всего, это произошло в ноябре – декабре – ранее этого времени на юге Украины заморозков не бывает. Любое путешествие в те неспокойные времена было рискованным, в особенности по той причине, что семье Розенбаум приходилось пробираться через территории, захваченные самыми разными вооруженными формированиями, обыкновенно не признававшими друг друга. Приблизительно в это же время похожими маршрутами из Москвы и Петрограда на юг переехали сотни тысяч других людей, не желавших оставаться в большевистской России.
По воспоминаниям Айн Рэнд, где-то на территории современной Украины (по-видимому, недалеко от Одессы) на второй день путешествия их поезд внезапно остановился: железнодорожные пути были взорваны – белыми, красными или бандитами, точно никто не знал. Какую-то часть пути (вероятнее всего, до ближайшего населенного пункта) пришлось проделать пешком[80]. Некоторые пассажиры решили остановиться в соседней деревне; другие, в том числе и семья Розенбаум, предпочли для продолжения путешествия нанять запряженные лошадьми повозки. Алиса забросила свой чемодан на телегу и села за спиной кучера на солому, тонким слоем устилавшую дно. Караван двигался через степь, колеса катились по мерзлой почве. Стемнело. Внезапно возле повозки, в которой ехала Алиса, прогремел выстрел и грубый голос прокричал: «Стоять!» Появившись из темноты, группа вооруженных людей в оборванной солдатской форме приказала всем сойти с повозок. Главарь банды предупредил, что те, кто попытается скрыть имущество, будут убиты на месте. Испуганные пассажиры стали отдавать деньги, а бандиты начали обыскивать телеги.
В этот напряженный момент Зиновия Захаровича не подвела его природная смекалка. Спрятав несколько тысяч рублей в соломе, он отдал одному из бандитов кошелек с восемью рублями. Какая-то женщина стала кричать, что их сейчас всех убьют, рыдала и крестилась. Что чувствовала юная Алиса, стоя спиной к бандитским ружьям, дрожа всем телом, одетая в грубый свитер и черную юбку, вглядываясь в беспредельную украинскую ночь? По ее собственным словам, она хотела встретить свою смерть так же смело, как и Анжольрас. Окруженная бандитами, она думала:
«Если они начнут стрелять, я хочу умереть так же, как это сделал он… вот о чем я хочу думать в последние мгновения – а не о России и не об ужасах».
Через несколько минут, показавшихся несчастным пассажирам вечностью, налетчики разрешили им продолжить путешествие. Рано утром перед ними замаячили очертания Одессы. Кто были эти бандиты, осталось неизвестным[81].
В Одессе они пробыли недолго – не более двух месяцев. По-видимому, город не произвел на будущую писательницу особого впечатления: в своих достаточно подробных воспоминаниях Айн Рэнд не говорит о нем практически ничего. Чем же Розенбаумов привлекла именно Одесса? По сведениям, полученным Джоном Хосперсом от самой Айн Рэнд, там жил ее дядя – скорее всего, по линии отца[82]. По мнению Энн Хеллер, в Одессе в сфере медицины работали родственники Зиновия Захаровича и он рассчитывал там устроиться на службу. Однако что-то не срослось. В Одессе в это время царила полная неразбериха. Антанта, гетман, Директория, Добровольческая армия Деникина – все эти силы противоборствовали друг другу, да и войска красных были в опасной близости. Эта неспокойная обстановка или отсутствие постоянной работы у Зиновия Захаровича вынудили семью принять решение о продолжении бегства. После крушения надежд на благополучное обустройство в Одессе Розенбаумы покинули ее, сменив сумбурный, многолюдный, тревожный город на небольшой курортный крымский городок.
В Крыму семья оказалась в начале 1919 года: в школьной ведомости, полученной Алисой в Евпатории, указывается, что она поступила на учебу в январе[83].
Город солнца
Трудно даже предположить, какой была конечная цель и тем более маршрут передвижения семьи из Одессы в конце 1918-го – начале 1919 года, чтобы по какому-то случайному поводу она оказалась в Евпатории, в силу географического положения находившейся далеко от революционных событий. Привлекательность Евпатории для бежавших от большевистского террора была обусловлена прежде всего ее относительной политической и экономической стабильностью. В городе стояли 1-я и 6-я Прибрежные батареи, 5-я и 6-я сотни 2-го Волжского полка терских казачьих войск, 2-я пешая пограничная крымская сотня[84]. Кроме того, в это время в Евпатории находились германские войска, численность которых городской управе не была известна.
К середине 1918 года население города насчитывало без малого 32 тысячи человек плюс семь тысяч приезжих. 40 процентов горожан составляли русские, по три с небольшим процента – армяне, греки и евреи; кроме того, здесь проживали почти десять тысяч татар, а также около двух тысяч караимов – тюркоязычных последователей неталмудического иудаизма – и свыше шестисот поляков[85].
В связи с общим ослаблением государственной власти положение евреев в Крыму значительно ухудшилось, возросли неконтролируемый антисемитизм и погромные настроения. С 1917 по 1920 год тамошняя еврейская община пережила самый тяжелый период голода и страданий. И всё же, несмотря на все тяготы, во время Гражданской войны еврейское население Крыма практически удвоилось и достигло, по некоторым данным, рекордной цифры в 100–150 тысяч человек. Причина была проста: несмотря на разруху и волнения, Крым оставался последним островком белогвардейской России[86].
К моменту переселения в Крым семьи Розенбаум управление полуостровом осуществляло правительство, возглавляемое председателем Таврического земского собрания караимом Соломоном Самойловичем Крымом. «На кабинет С. С. Крыма возлагались большие надежды. Как же – демократы, наследники славного Февраля!» – пишут крымские историки А. Г. и В. Г. Зарубины. «Петербургскими “орлами”» крымского правительства называли кадетов В. Д. Набокова и М. М. Винавера. Один из представителей земств и городов юга России с трибуны съезда, организованного этой властью, восторженно обобщал: «Здесь, в Крыму, посреди пылающего вокруг пожара гражданской войны, словно на каком-то счастливом острове, “Утопии”, создан свободный строй силами демократии, гарантирующий права всех граждан»[87].
К 1920 году Крым напоминал цыганский табор. «Здесь, – утверждают А. Г. и В. Г. Зарубины, – буржуа, служащие, интеллигенция, люмпены и всякого рода темные личности со всей России… Здесь собрались известные русские писатели и поэты: А. Т. Аверченко, В. В. Вересаев, О. Э. Мандельштам, С. Н. Сергеев-Ценский, К. А. Тренев, И. С. Шмелев, И. Г. Эренбург. Здесь русские журналисты, актеры и киноактеры. Здесь очень много духовных лиц. Здесь всевозможные тыловые части. Здесь, наконец, масса дезертиров, а также раненых и выздоравливающих»[88]. Большое количество раненых воинов Второй Отечественной, как сразу назвали Первую мировую войну, попали на излечение в Евпаторию. Для них специально открыли Приморскую санаторию; функционировали также офицерские лазареты Красного Креста, Сакско-Евпаторийская военно-санитарная станция.
Почему, оставив Одессу, Розенбаумы поселились в Евпатории? Видели ли они Крым «счастливым островом»? Внушали ли уверенность в спасении политические вожди Крыма? Может, существовала какая-то личная связь между семьей Розенбаум и «петербургскими орлами»? (Как мы помним, Ольга Набокова была близкой подругой Алисы.) Или, может, у семьи существовали какие-то старые связи с крымчанами со времен, когда они проводили на полуострове лето? Возможно, в провинциальной Евпатории обитали родственники Айн Рэнд по материнской линии. Достоверно известно, что в городе проживали несколько семей с распространенной фамилией Каплан, которую в девичестве носила Анна Борисовна (они зафиксированы в списках избирателей Евпатории 1918–1919 годов[89]).
До закрытия большевиками всех культовых зданий разных конфессий в Евпатории функционировали две синагоги: главная – купеческая (или торговая) – и ремесленная Егия Капай, построенная и освященная 19 августа 1912 года; обе функционировали на момент проживания в городе семьи Розенбаум. В списках прихожан Егия Капай за 1912 и 1913 годы обнаружены прихожане Капланы[90], но в главной синагоге верующих с такой фамилией не было. Должно быть, евпаторийские Капланы были люди небогатые. Конкретный род их занятий сегодня назвать невозможно. Но, к примеру, адрес-календарь-справочник В. Г. Пьянкова «Вся Евпатория» за 1913 год указывает, что в доме Мангуби по улице Лазаревской находилась электротехническая контора Ф. В. Каплана. Фалик Вульфович Каплан фигурирует в списке прихожан Егия Капай. Возможно, именно он был избран членом правления потребительского общества, о создании которого известила в мае 1916 года газета «Крымский вестник»[91].
Документы евпаторийских гимназий свидетельствуют о тяге к знаниям отпрысков Капланов. В 1915 году Хацкель Каплан окончил седьмой класс с наградой 1-й степени[92]. Двося (Двойра) Каплан, которую «по бедности» освобождали от платы за обучение, в 1918 году также с наградой окончила семь классов женской гимназии, в сентябре по решению педагогического совета была принята в дополнительный, восьмой класс и, очевидно, в тяжелом 1919 году завершила образование[93]. В 1917 году здесь же окончила восьмой класс и получила звание классной наставницы по русскому языку и литературе Мария Каплан[94]. В списках избирателей Евпатории 1918–1919 годов упомянута Хана Каплан, 38 лет. В основном в названных списках представительницы женского пола, что естественно, если брать во внимание исторический момент. Есть среди них женщины с отчеством Яковлевна, Израилевна, Берковна. Местами их проживания значатся в основном съемные квартиры, и только в одном случае указан собственный дом на Катлык-базаре, в старом районе Евпатории, где до сегодняшнего дня неплохо сохранилась древняя часть города.
Поскольку именно наличие родственников первоначально привлекло внимание беглецов из Питера к Одессе, вполне возможно, что кто-то из евпаторийских Капланов был родственником Анны Борисовны Розенбаум, подтолкнувшим семью к переезду в Евпаторию. Иначе бы они отправились в более известную и привлекательную Ялту, губернский Симферополь или имперский, ощетинившийся военными кораблями Севастополь. Правда, Барбара Брэнден писала, что в детстве Алисы семья ежегодно ездила в Крым на отдых, проводя там по два месяца[95]. Нам, однако, данное предположение кажется ошибочным: ни сама Айн Рэнд, ни ее родственники ни разу не упоминали о прежних визитах в Крым.
Как выглядела Евпатория – уездный город Таврической губернии – ко времени приезда Розенбаумов? Она только к первому десятилетию XX века стала превращаться в модный курорт, притягательное место для вложения капиталов в недвижимость. Город, возникший после разрухи Крымской войны с американской (так утверждали в Крыму) быстротой, интенсивно развивался. Он уже имел канализацию и водопровод, снабжавший людей водой из артезианских колодцев, что в значительной мере удовлетворяло бытовые запросы избалованных цивилизацией столичных жителей, приезжавших на отдых. Электрическая станция обеспечивала курорт, лечебные учреждения и климатическую станцию освещением; электрический трамвай был прекрасным средством передвижения по городу, а суда Русского общества пароходства и торговли ходили вдоль побережья. Бесперебойно функционировала почтовая и телеграфная сеть.
Евпатория быстро застраивалась частными и общественными зданиями в модном в то время стиле «модерн». В 1910 году торжественно открыли городской театр, а в 1911-м началось строительство здания городской библиотеки. Уже имелись уличное освещение электрическими фонарями и телефонная связь. Городская управа в 1912 году выписала из-за границы подметальную машину для уборки центра города.
Евпатория успешно развивалась в том числе и как курорт с бальнео– и грязелечебницами. Росло количество приезжающих, а вместе с ним и слава города как одного из лучших курортов страны. За четыре года число горожан увеличилось на пять тысяч человек, составляя в 1912 году 30 тысяч жителей. В 1915 году Евпатория даже получила статус государственного курорта.
Что еще могло привлечь в Евпаторию Розенбаумов и запомниться им? В древности люди безоглядно верили, что у каждого места есть свой дух-хранитель, свое божество. Поэт, писатель и драматург Илья Сельвинский (1899–1968), чьи детство и юность прошли в Евпатории, в своих беллетризованных воспоминаниях «О, юность моя!» называет покровителем Евпатории Шамаша[96] – бога солнца у вавилонян и ассирийцев. Знал ли писатель, что в городе проживало несколько караимских семейств, носивших фамилию Шамаш? Скорее всего, ему это было известно. Согласно Сельвинскому, город этого божества «был чувственным». Такое эмоциональное самоощущение давало обилие в Евпатории солнца, моря, дюн золотого песка, дельфинов, рыбы. Чувственностью были переполнены восточный базар и пляж с томными женщинами. Таким представал этот город солнца в художественном восприятии Сельвинского.
Главным в открытом, архитектурно организованном пространстве Евпатории было море. «Море, – писал Сельвинский, – самое основное, ежеминутное, непреходящее событие города. Если говорить о градостроительстве, то море – главная площадь Евпатории, как Плас де ля Конкорд в Париже или Трафальгарская в Лондоне. Огромная, как бы асфальтированная голубо-сизо-синим блеском, начиналась она небольшим сравнительно собором, но завершалась на горизонте колоссальным зданием Чатыр-Дага, который вписывался в Евпаторию, как небоскреб “Эмпайр” в Нью-Йорке»[97]. Действительно, в хорошую погоду с городской набережной можно увидеть шатрообразный силуэт горы Чатырдаг. Первые звуки морского прибоя заменяли евпаторийцам будильник. Море кормило всех: рыбаков, хозяев маленьких шхун, боцманов, матросов, владельцев гостиниц, меблирашек, водолечебниц, санаториев, врачей, медсестер, санитаров, швейцаров, комиссионеров.
Согласно Сельвинскому, у Евпатории было два лица: весенне-летнее, курортное, и осенне-зимнее лицо города гимназистов и рыбаков. По приезде из Одессы Розенбаумы, безусловно, столкнулись с осенне-зимним обликом города.
В центре города возвышался построенный при активном содействии караимского благотворителя С. Э. Дувана монументальный театр, один из лучших на юге России. Далеко не все русские города того времени могли похвастаться столь масштабным храмом искусства. В Евпатории также имелись общественная библиотека-читальня имени императора Александра II, Пушкинская аудитория, мужская и женская казенные гимназии, частная женская гимназия, высшее начальное училище, 23 прочих учебных заведения, а также единственное в своем роде Александровское караимское духовное училище. Православный собор в византийском стиле и ханская мечеть, напоминающая мечеть Айя-София в Константинополе, – визитные карточки города. Так рекламировали Евпаторию дореволюционные путеводители[98].
Звездный час города, обласканного Шамашем, – 1912–1913 годы. Евпатория десятых годов привлекала талантливых людей. В июле 1912-го молодые писатель Алексей Толстой, актер и режиссер Юрий Ракитин, танцовщица-босоножка Инна Быстренина и поэт Максимилиан Волошин совершали творческое турне по городам Крыма с «вечерами гармонии, слова и жеста» (так значится в афише с анонсом концерта 14 июля 1912 года). Евпатория не могла не войти в их маршрут. (Такие публичные поэтические вечера были модны и позже, в революционное время. С Евпаторией связано имя яркого, но ныне забытого авангардного поэта Тихона Чурилина, которым восхищались Маяковский и Хлебников. Чурилин и его товарищи из творческого содружества футуристов «Молодые Окраинные Мозгопашцы» (среди которых был Лев Евгеньевич Аренс – тот самый, который со своей женой-евпаторийкой Сарой Иосифовной, в девичестве Савускан, скрашивал на даче в Комарове последние годы Анны Андреевны Ахматовой), организовали в 1920 году в городе публичные вечера поэзии[99].)
Летом 1915 года в евпаторийском театре пел Леонид Собинов, играл скрипач-виртуоз Михаил Эрденко. Осенью 1916-го евпаторийцы благосклонно принимали драматическую труппу Льва Сабинина с хором, танцорами и еврейским репертуаром. Городской театр жил активной жизнью и в 1917 году. На Пасху состоялись выступления трупп из Москвы, в июне – из Петрограда. Согласно газетной информации, евпаторийские театралы могли посмотреть пьесы Бернарда Шоу «Пигмалион» и Алексея Толстого «Касатка» в исполнении петербуржца Всеволода Всеволодского и актеров его труппы.
Именно тогда сценические деятели Евпатории объединились в товарищество «Народный театр», задачей которого провозгласили движение навстречу культурным запросам трудящихся. В течение всего лета 1917 года товарищество планировало давать представления на русском, «малорусском» и «еврейском» (идише) языках. 4 июня 1917 года состоялась вечерняя лекция известного политического деятеля и врача Д. С. Пасманика «О сионизме». А на следующий день сцена театра была предоставлена уездному комитету помощи раненым и больным воинам для благотворительного спектакля[100]. Правда, сведений о том, ходила ли семья Розенбаум в евпаторийский театр, у нас нет; думается, вряд ли – иначе Айн Рэнд обязательно упомянула бы об этом в своих воспоминаниях.
Но было же что-то, что связывало Алису Розенбаум с городом? В нем функционировало несколько библиотек-читален: при Общественном собрании, при Обществе пособия бедным евреям на Купеческой улице, при Армянском благотворительном обществе. На время летнего сезона в городском сквере, в павильоне, открывалась городская читальня. Но центральным местом для серьезных встреч и выступлений являлся читальный зал публичной библиотеки имени Александра II. В этом главном собрании книг Евпатории решили использовать опыт московской городской библиотеки. В январе 1917 года в Первопрестольную командировали первую заведующую учреждением Н. Н. Ромодину для ознакомления с новой для Евпатории культурно-просветительской деятельностью московского городского самоуправления[101]. С каждым днем количество читателей библиотеки имени Александра II росло, заметно пополнился ее книжный фонд, поэтому сменившая Ромодину Е. Ю. Соторо добивалась через евпаторийскую городскую управу увеличения штата библиотеки; возникла даже необходимость соорудить новые книжные шкафы[102].
Айн Рэнд вспоминала, что в евпаторийской гимназии, в которой она стала учиться, занятий по зарубежной литературе попросту не было. А ей, как мы уже говорили, нравилась только зарубежная литература. Поэтому, чтобы продолжить знакомство с творчеством любимых авторов, она ходила в «маленькую городскую библиотеку», где брала книги французских писателей, например Эдмона Ростана и Виктора Гюго. Прочитав «Сирано де Бержерака», она «выплакала глаза», будет вспоминать писательница. Другим произведением, которое произвело на нее сильнейшее впечатление, оказался, несколько неожиданно, роман «Камо грядеши» («Quo vadis») нобелевского лауреата Генрика Сенкевича. Она читала и Жорж Санд, но та ей не понравилась: сентиментальная феминистка.
Можно предположить, что городская публичная библиотека имени Александра II, расположенная в пяти минутах ходьбы от дома Алисы и от гимназии, где она училась, казалась ей «маленькой». Несомненно, петербургской барышне, привыкшей к столичным пространственным объемам, она действительно могла казаться небольшой. Однако эта библиотека была единственным функционирующим очагом книжной культуры в период пребывания в Евпатории семьи Розенбаум. Конечно, Евпатория, несмотря на ярких людей, побывавших там, всё же не могла для Алисы Розенбаум соперничать с величием, масштабностью и богатством ее родного города.
Насколько полюбила она солнечное божество города, спросит пытливый читатель. На единственной сохранившейся фотографии евпаторийского периода Алиса выглядит вполне загорелой. Любила загорать и альтер эго писательницы Кира Аргунова из романа «Мы живые». А возлюбленного Киры Лео Коваленского солнце и воздух Крыма спасли от туберкулеза. Тем не менее едва ли солнечный Шамаш нашел отклик в душе Алисы: по неоднократным признаниям самой писательницы (в частности, Джону Хосперсу), она не очень любила природу и с безразличием относилась к пляжам[103]. А ведь именно залитые солнцем золотые пляжи Евпатории были магнитом, притягивавшим в город тысячи отдыхающих.
Но важнее, в том числе и для Алисы, было то, чем воодушевленно жил город непосредственно перед приездом Розенбаумов. После подписания Николаем II манифеста об отречении от престола и образования Временного правительства во главе с князем Г. Е. Львовым, жесткой ломки старых устоев и отказа от «мрачного прошлого» развитие Евпатории обратилось вспять.
Политические события в Петрограде и во всей Российской империи развивались стремительно. Декларация Временного правительства о его составе и задачах от 3 марта и обращение новой власти к народу 6 марта вызвали необычайный подъем у разных групп населения. 6 марта в городском театре Евпатории состоялось экстренное собрание городской думы, превратившееся, по свидетельству местной газеты, в народное празднество[104]. Люди заполнили партер, ложи, балкон, галереи, стояли у стен в боковых проходах. Ораторы говорили об исключительности переживаемого момента, поздравляли евпаторийцев с обновлением русской жизни, призывали к единению с новым правительством. Трижды зал оглашался мощным «ура!»: в честь обновленной России, доблестной русской армии, Временного правительства.
На этом фоне восторженного восприятия событий в стране, эйфории свободы в марте в Евпатории разогнали полицию и жандармерию, что сразу же привело к росту преступности. Принятие присяги евпаторийского гарнизона Временному правительству было сорвано: сомнения в подлинности ее текста, высказанного одним-единственным человеком, членом Комитета общественной безопасности А. С. Зарубовым, оказалось достаточно, чтобы важная гражданская политическая процедура не состоялась – настолько нестабильным и зыбким было понимание людьми права и долга.
Однако подъем национального самосознания был очевиден для всех. Съезд караимской общины Евпатории отправил телеграмму с приветствием Временного правительства, «благовестника свободы, равенства и братства», а также сообщил, что «отдаст в его распоряжение все свои скромные силы». 5 марта во всех евпаторийских храмах читали «Послание пастве Таврической о спасении отечества» архиепископа Таврического и Симферопольского Дмитрия, призывавшее каждого верующего «хранить великое сокровище наше – Святую Веру – и посильно жить по ее заветам»[105]. Конечно, архиерейское послание, наставлявшее «преуспевать в премудрости и возрасте, и в любви у Бога и человеков», было тотчас доведено до сведения учащихся в гимназической церкви Кирилла и Мефодия. Педагогические советы евпаторийских гимназий рассматривали предложение попечителя Одесского учебного округа «восстановить нормальное течение школьной жизни», однако не усмотрели нарушений в ней. Смена власти в стране не вызвала в Евпатории особых потрясений.
По всей России создавались Комитеты общественной безопасности. Был он организован и в Евпатории. Он призывал горожан записываться в боевые дружины для защиты от всевозможных покушений на свободу. Активизация политической жизни была особенно заметной в многочисленных профсоюзных объединениях: рабочих порта и рейда, служащих аптек, врачей, металлистов, работников земли и леса, в организациях с поэтичными названиями «Союз работников пера» или «Профессиональный союз работающих иглой» (последний для своих членов играл на сцене городского театра спектакль на идише)[106].
Неожиданно организовался строго внепартийный Евпаторийский еврейский клуб юношей, целью которого было объединить всю еврейскую молодежь и устроить для нее разумные развлечения: разные кружки, балы, вечера. В июне избирали уполномоченных местной караимской общины и старост кенасс (караимских молитвенных домов), которые потом обсудили вопросы религиозного характера на съезде представителей всех караимских общин[107].
Четырнадцатого июня в городе появилась известная деятельница революционного движения, народница, прозванная «бабушкой русской революции», – Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская (1844–1934), вызвав своим приездом всеобщее возбуждение. Никогда еще новый вокзал Евпатории не видел такого количества народа. На перрон прибыли делегации от социалистов-революционеров, Совета рабочих и солдатских депутатов, сионистов, украинской громады, татарского политического клуба, студенческой организации, представители городского и земского начальства. Союз строительных рабочих передал ей 275 рублей на издание литературы для народа, а старая татарка Аджи Фатьма, сообщила городская газета, подарила целый набор женского белья. Из Евпатории Брешко-Брешковская отбыла в Севастополь[108].
Курорт готовился к июльским выборам в Учредительное собрание. 16 июля прошли досрочные выборы гласных городской думы, на которых большинство получили эсеры. Городским головой Евпатории стал П. В. Иванов, бывший секретарь управы, но уже через полгода, 25 января 1918-го, он сложил с себя полномочия[109]. (Частая сменяемость городской власти – один из признаков нестабильности в обществе.)
До лета 1917 года большевики в политической жизни города значительной роли не играли. К примеру, Евпаторийский совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов в ответ на распространившиеся слухи о приезде Ленина (в городе проживал его брат Дмитрий Ильич Ульянов) принял 27 апреля жесткую резолюцию: «Ленина в Евпаторию не пускать… Просить начальника гарнизона выделить караул для поездок в Саки, с целью проверок поездов, следующих на Евпаторию… в случае обнаружения указанного Ленина его арестовать и выслать за пределы Крыма»[110]. После событий 25 октября в Петрограде политический градус в Евпатории существенно повысился.
Между тем керосин и сахар в городе продавались уже по талонам. Городские власти обсуждали, не воспретить ли немедленно выпечку на продажу сдобных булок и куличей. Член городской управы караим С. Д. Джигит оценивал финансовое положение города как критическое. Поэтому предлагалось получить у одесского Бессарабско-Таврического земельного банка заем в 1,5 миллиона рублей под залог здания театра, стоившего тогда три миллиона. Насколько плохо обстояли дела у муниципальных властей, показывает решение заседания управы в декабре 1918 года о продаже с публичных торгов трех лошадей из городского обоза[111]. Чтобы как-то выжить, в тяжелые дни 1918 года городская власть также пыталась получить ссуду под залог здания и земельного участка гимназии[112]. Сам же городской голова С. Э. Дуван в октябре выехал в Петроград для ходатайства об отпуске сахара, пшеницы, кожи, керосина и о других городских нуждах[113]. По Евпатории поползли панические слухи. Гробовых дел мастер И. Л. Аленьков через газету «Евпаторийские новости» отчаянно опровергал домыслы, будто в гробах его мастерской спрятан сахар, предназначенный для спекуляции[114].
А ведь была еще жива память о посещении Евпатории венценосным семейством в мае 1916 года. Императорскую фамилию принимали сердечно и просто. В меню завтрака были ботвинья, холодное консоме, фрикасе из цыплят, биточки с молодым картофелем и чай «из свежих вишен». А ученица 3-го отделения Донузлавского земского двухклассного училища Антонина Саранча поднесла императрице трогательный букет из полевых цветов. Городской голова произнес речь о безграничном счастье приветствовать императора от имени населения, какового удостаивался и его дед в 1825 году[115]. Но через десять месяцев, 21 марта 1917 года, тот же Семен Эзрович Дуван, выступая в городской думе по поводу Февральской революции, говорил о свободе, которую дала революция, называл самодержавный строй «отжившим свой век и сгнившим в самых основах своих». Так кардинально менялось настроение в городе.
Евпаторийцам были памятны и январские события 1918 года – революционные действия товарища председателя Евпаторийского военного революционного комитета Матвеева, делегированного для взыскания надбавочной платы сельскохозяйственным рабочим с правом применения самых крайних мер «к уклоняющимся от конфискации ценностей и движимого имущества, вплоть до ареста». Удостоверение Матвеева предписывало всем должностным лицам и гражданам оказывать ему всяческое содействие[116]. Тогда у зажиточного населения Евпатории изымались ювелирные украшения, серебряные молочники, денежные чеки и т. п. К примеру, член Исполнительного комитета большевик Кебабчиянец в ходе этой кампании изъял папку, в дорогом серебряном окладе, с поздравительным адресом, приготовленным именитыми горожанами ко дню рождения директора гимназии А. К. Самко[117]. Дальнейшая судьба подарка неизвестна, хотя комиссия при Евпаторийском совете рабочих и крестьянских депутатов постановила его возвратить. После подобных акций, ставших преддверием будущих, освященных новой властью масштабных «экспроприаций экспроприаторов», симпатии горожан однозначно не были на стороне большевиков.
Тринадцатого января 1918 года был зверски убит председатель Евпаторийского совета рабочих и солдатских депутатов Давид Лейбович Караев. Немедленно появилась траурная листовка, а ревком Евпатории в связи со смертью лидера издал распоряжение… переименовать город в Караев, и ретивые революционеры в своих документах уже писали «Караевский военно-революционный комитет»[118]. Стачечный комитет Евпаторийского совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов немедленно отреагировал на трагические события, обратившись к горожанам с воззванием: «Сегодня евпаторийский пролетариат даст свой полный мощи и достоинства ответ врагам революции, посягнувшим на священнейшее ее завоевание – свободу и неприкасаемость личности» – и получил немедленную поддержку революционных моряков Севастополя.
Ранним утром 15 января к городу подошли гидрокрейсер «Румыния», транспорт «Трувор», буксиры «Геркулес» и «Даная». Под прикрытием артиллерии прибывшие заняли город без боя. В Евпатории была провозглашена советская власть, создан Военно-революционный комитет во главе с Н. М. Дёмышевым. Было арестовано, по разным источникам, от ста до трехсот человек. 15–17 января на «Труворе» и «Румынии» были убиты и утоплены офицеры, зажиточные граждане и «контрреволюционеры». Зловещую роль в «варфоломеевской ночи», как позже была названа историографами эта трагедия Гражданской войны в Крыму, сыграли евпаторийские большевики: Немичи, Николай Дёмышев, Василий Матвеев и др. Эти события имели большой общественный резонанс в России. Стало ясно, что непоколебимые моряки Черноморского флота были главной репрессивной силой большевизма в Крыму. В газете «Новая жизнь» (№ 51 (266) и № 59 (274) за 1918 год) на эти события отозвался «Несвоевременными мыслями» Максим Горький, осудивший массовые убийства нескольких сотен грамотных людей в Севастополе и Евпатории[119], которые с долей иронии, по аналогии с событиями Великой французской революции, назвали «справедливостью в грубой форме»[120].
«Крыму история отвела мрачную роль – первому открыть ужаснейшую страницу Гражданской войны – красную страницу массового террора», – утверждают историки А. Г. и В. Г. Зарубины. – Самым страшным преступлением коммунистической власти стало возобновление… террора, от которого полуостров и так уже пережил немало. Возобновление войны с безоружными»[121].
Одним из заметных явлений Гражданской войны в Крыму было так называемое зеленое движение стихийных повстанческих групп. Наибольшую известность получил евпаторийский отряд «Красная каска», руководителем которого был И. Н. Петриченко (? –1919). Как многие большевики, во время срочной службы он стал членом РСДРП(б). После Февральской революции вернулся домой, вступил в Красную армию, возглавил в ней конную группу, а потом повстанческий отряд, скрывавшийся в каменоломнях под Евпаторией. Набеги, совершаемые отрядом Петриченко, наносили существенные потери белым войскам и прилегающим к каменоломням имениям. Объединенными силами, в том числе высадившимися с военных кораблей Антанты, отряд Петриченко был уничтожен.
Евреи Евпатории реагировали на революционные события по-разному. Кто-то, как Д. Л. Караев, возглавил революционное движение города, кто-то остался в стороне, а кто-то, как семья Розенбаум, был резко против новой власти. Интересно, что в то же время, когда Розенбаумы с презрением и ужасом наблюдали за революционными преобразованиями в Евпатории, неподалеку от нее жил и формировался как литератор Илья Сельвинский, сын Лейба Эль-Шаиновича Селевинского, прихожанина евпаторийской синагоги Егия Капай[122]. Сам поэт на склоне лет скажет о том времени: «И вот, лишенные науки и искусства, отрезанные от военной, морской, железнодорожной и других профессий, еврейские юноши, не желавшие корпеть над заплатами и нюхать аптекарские капли, увидели романтику… Октябрь сдул с России все рогатки, барьеры… Россия ста народов хлынула в революцию»[123].
Еще один приезжий еврей, оказавшийся в Крыму в июне 1919 года, – Яков Александрович Тугендхольд (1882–1928). Художественный критик, искусствовед европейского масштаба, «выученик европейской культуры, энтузиаст станковой живописи», «западник и эстет» (по определению искусствоведа Давида Аркина), был направлен отделом по делам музеев и охране памятников Народного комиссариата просвещения РСФСР[124] для обследования местных музеев. Но с обследованием музеев Крыма по заданию большевиков пришлось повременить: Крымская ССР (апрель – июнь 1919 года) сменилась властью Вооруженных сил Юга России, которая продержалась до ноября 1920-го. Так что жить Тугендхольду пришлось как сотруднику журнала «Аполлон». По какой-то причине он с семьей поселился именно в Евпатории. Его жена Зинаида Борисовна, художница, состояла членом евпаторийского отделения Всероссийского профессионального союза работников искусств (Всерабис) вместе с евпаторийскими художниками П. Чепуриной и Г. Бояджиевым[125].
Когда Якова Александровича перевели в Симферополь, пришлось разрываться между Евпаторией и столицей Тавриды. Тем не менее в публичной библиотеке Евпатории Тугендхольд нес горожанам знания о новой европейской живописи: рассказывал о Ренуаре, Сезанне, Гогене, Ван Гоге, Матиссе, Пикассо и при этом демонстрировал цветные диапозитивы. Человек такого профессионального уровня и просветительского темперамента, как Тугендхольд, в этих публичных выступлениях с удовольствием популяризировал то, о чем блестяще писал в своих многочисленных статьях и книгах. При этом европейски образованный, объехавший полмира творческий человек ни минуты не сомневался в своем политическом выборе, сделанном еще в 1902 году после ареста за участие в студенческой сходке.
Многолетняя дружба (они были знакомы еще по Парижу) связывала Якова Александровича с писательницей Софьей Захаровной Федорченко[126]. Возможно даже, что в Евпаторию они прибыли вместе. Точно известно, что уже в 1919 году бывшая сестра милосердия, участница Первой мировой войны, Федорченко жила в Евпатории, а способствовал ее устройству машинисткой в евпаторийскую контору Центросоюза именно Тугендхольд. По утверждению М. А. Волошина, именно в Евпатории Федорченко писала вторую часть книги «Народ на войне»[127]. Газета большевиков информировала горожан, что Крымревком (очевидно, с подачи того же Тугендхольда) намеревался «переиздать талантливую книжку Федорченко “Народ на войне”, о которой восторженно писали вожди М. Горький и Л. Троцкий»[128]. Правда, по какой-то причине переиздание не состоялось.
Юная Алиса и всё ее семейство категорически не приняли большевистскую власть. Они были свидетелями того, как власть в Крыму менялась шесть раз. Летом 1919 года, когда большевики в очередной раз покинули город и пришли белогвардейцы – Вооруженные силы Юга России, созданная ими Особая комиссия включилась в расследование злодеяний большевиков для выявления «перед лицом всего культурного мира разрушительной деятельности организованного большевизма», работавшая на основе последнего в России Устава уголовного судопроизводства Российской империи (1914) и имевшая право допрашивать потерпевших и свидетелей, производить осмотры, обыски и другие следственные действия. Дело № 56 Особой комиссии было посвящено злодеяниям большевиков в Евпатории[129].
Безусловно, о работе комиссии знали и Розенбаумы. В деле № 56 раскрывались события «варфоломеевской ночи» в Евпатории. Жесткость работе комиссии придавала позиция главнокомандующего Вооруженными силами Юга России генерала А. И. Деникина, не шедшего ни на какие компромиссы с большевиками: «Мое единственное желание – это совершенное уничтожение советского режима. Я должен вешать всех, причастных к ужасам большевизма»[130]. Тюрьмы Крыма были переполнены заподозренными в симпатиях к большевикам. Политику репрессий продолжил и генерал П. Н. Врангель. Белогвардейцы устраивали в Крыму публичные казни. Например, в центре Симферополя в 1920 году на трамвайных столбах постоянно висели тела десяти – пятнадцати человек с надписью «коммунист»[131].
«Послереволюционная Россия – кладбище» – так жестко обобщит свой печальный опыт жизни в Крыму американская писательница Айн Рэнд.
Знала ли юная Алиса, что в 1918 году сделали большевики с семьей последнего российского императора, которую евпаторийцы с любовью принимали всего двумя годами ранее? И куда смотрел Шамаш, бог солнца у вавилонян, ассириян и евпаторийцев?! Или, по философу Ивану Шмелеву, он был уже только «солнцем мертвых»?
В домике Бредихина
Розенбаумы прибыли в Евпаторию в период, вполне благополучный для людей со статусом успешного петроградского буржуа. Есть архивные сведения об обстоятельствах обитания семьи в Евпатории, известно также конкретное место ее проживания в 1921 году. По воспоминаниям Элеоноры Дробышевой, это был двухэтажный домик с террасой. Вероятнее всего, там они жили с момента приезда; во всяком случае, Айн Рэнд упоминает только об
Многое об этом человеке нам стало известно из общения с Кудрявцевыми, родственниками Бредихина, по сей день живущими в Евпатории. Родился он там же, окончил шесть классов гимназии. Женился на Анне Романовне Пересаде. В 1920 году ей было 40 лет; следовательно, она была несколькими годами моложе супруга. Как утверждают Кудрявцевы, Анна Романовна происходила из состоятельной семьи харьковских дворян. Супругов Бредихиных объединяли глубокая любовь и очевидная забота друг о друге. Благодаря достатку (в первую очередь богатому приданому жены) Никита Евстафьевич мог лечить легкие в Швейцарии. За границей он, по сведениям родственников, продолжил образование, возможно, получил специальность архитектора. Их единственный сын умер лет шести, согласно трогательному семейному преданию, сказав накануне: «Завтра, мамочка, я умру и стану ангелочком».
В семье Никиты Евстафьевича во время окончательного утверждения в городе большевиков проживала его сестра Кирикия, по-домашнему Кира, которой тогда было 35 лет. Эта большелобая глазастая женщина в молодости ушла в монастырь, но, очевидно, после отделения церкви от государства и начала тотального уничтожения обителей вернулась в дом брата, где было легче пережить время борьбы с верой. Так что в 1920/21 году на даче по Санаторской улице жили как минимум восемь человек: трое членов семьи Бредихина, неизменно указывавшего в документах именно этот адрес, и пятеро Розенбаумов. Возможно, одноклассник Ильи Сельвинского Иван Бредихин, чью фамилию поэт использовал в своем мемуарном романе «О, юность моя!», был дальним родственником Никиты Евстафьевича.
Евпаторийский мещанин Никита Евстафьевич Бредихин был в городе известен как дачевладелец; в местном путеводителе можно обнаружить рекламу его дачи[133]. По-видимому, с 1906 года он проводил свои первые операции с недвижимостью и землей, оформляя в Симферопольском окружном суде купчие крепости[134]. Так, он приобрел участок земли на Дувановской улице и в 1908 году подал в евпаторийскую управу прошение об утверждении проекта каменного дома, где обязался, что «дом будет построен, отступая четыре сажени от границы участка по Дувановской улице, и означенное пространство будет засажено деревьями и вместо стены по Дувановской улице на протяжении 15 сажень будет устроена ограда с железными решетками». Городская управа разрешила мещанину Бредихину возвести по проекту евпаторийского архитектора М. В. Германа особняк в неоромантическом стиле. Строительство здания, напоминающего средневековый замок, украшенного с северной стороны башней с металлическим флюгером, из местного ракушечника теплого желто-коричневого цвета, добытого в Мамайских каменоломнях в окрестностях Евпатории, было завершено в 1908 году.
К 1914 году дачный бизнес Бредихина был поставлен основательно. Дача, где пять лет спустя поселились Розенбаумы, находилась, как сообщала реклама, «в лучшей новой части города, вблизи моря, Приморской санатории и городского театра»: «Светлые, сухие и хорошо меблированные комнаты со всеми удобствами сдаются по цене от 25 до 60 руб. в месяц и до 170 руб. в сезон с 1-го мая и до 1-го сентября. До 15 мая и после 15 августа цены на комнаты значительно снижены»[135].
В октябре 1918 года Н. Е. Бредихин успешно баллотировался в гласные Евпаторийской городской думы. Красноречивый факт: среди семидесяти семи лиц, претендовавших на места в городском органе самоуправления по первой курии, Бредихин стал тринадцатым, набрав 165 голосов – больше, чем, например, уважаемый городской архитектор А. Л. Генрих.
Согласно статье 19 Закона о выборах, избранными оказались 22 человека, среди которых, естественно, был Бредихин. 15 октября результаты выборов были утверждены, но уже на следующий день он почему-то подал в городскую управу заявление: «Ввиду моего отъезда из г. Евпатории на очень продолжительное время звание гласного городской думы принять не могу»[136]. Была ли тому причиной политическая нестабильность периода первого Крымского краевого правительства М. А. Сулькевича, опиравшегося на германские войска, или на решение Бредихина повлияли какие-то личные обстоятельства, неизвестно. Возможно, он выехал на лечение в Европу «на очень длительное время». Но зачем тогда он участвовал в избирательной кампании?
Дача Бредихина сохранилась, хотя была значительно перестроена. Она представляет собой двухэтажное здание с верандой. И, как везде на юге, тем более в дачном доме, здесь, как вспоминала Айн Рэнд, не было нормального отопления.
Первое время семья писательницы жила в Евпатории в основном за счет продажи ювелирных изделий Анны Борисовны, которые удалось провезти с собой. Но вскоре Зиновий Захарович сумел открыть маленький аптечный магазинчик, хотя соперничать с известными евпаторийскими аптекарями Рофе, Лельчиным, Ефетом, Якобсоном он, конечно, не мог. Так что в документах, заполняемых при приеме дочерей на учебу, он указывал свой статус – «мещанин» или «провизор».
Плохо отапливаемый сырой дачный домик с поломанной старой мебелью – это всё, что Розенбаумы могли себе позволить в Евпатории. Большую часть времени Алиса и члены ее семьи были голодны, ходили в обносках, мерзли. Красные и белые постоянно сменяли друг друга; сама Айн Рэнд утверждает, что на их глазах это происходило как минимум четырежды. К 1920 году пачка папирос стоила миллион рублей. В морозную зиму этого года появились проблемы с подачей воды, практически невозможно было добыть топливо для печи. Свирепствовала холера; люди ходили с бритыми головами, чтобы бороться со вшами. Летом с едой стало еще хуже. Такой Евпатория сохранилась в памяти Айн Рэнд. Много лет спустя, в Америке, она вспоминала:
«Мы жили, как на поле битвы. В результате мы начали голодать. Нельзя было найти еду. В конце концов, мы ели только пшено. Мама настаивала, чтобы мы доставали сырой лук, который она жарила на льняном масле; цинга превратилась в ужасную проблему, и мама считала, что лук предотвращал ее»[137].
Надо сказать, что Анна Борисовна была права: лук действительно является одним из народных средств против цинги.
Невозможно сказать, с кем общались Розенбаумы в Евпатории. Вполне вероятно, что впоследствии Айн Рэнд не хотела называть имен, опасаясь, что упомянутые ею лица будут преследоваться советскими властями. Пока нам удалось найти только одну ссылку: по словам писательницы, Антонина Платошкина, вульгарная женщина средних лет, персонаж из фильма «Мы живые», была списана с образа некоей русской вдовы с двумя детьми, которых Розенбаумы знали в Крыму[138]. Еще она, конечно, вспоминала о спорах и беседах с одноклассницами. Однако особой дружбы Алиса с ними не водила. Может быть, семейный круг общения был шире; но, повторимся, со слов Айн Рэнд об этом неизвестно.
В гимназии Рущинской и Миронович
Вернемся ненадолго к евпаторийскому роману Ильи Сельвинского. Чуть ли не таким же значимым, как море, в этом романе является образ альма матер автора: «В сущности, это была самая обыкновенная гимназия. Необыкновенной ее делало только одно: море. Оно поднималось до середины окон, и комната казалась увешанной импрессионистическими панно, исполненными в два цвета: снизу огневая синева, сверху нежная, нежная лазурь. Иногда на одном из панно белел парус. Иногда на другом летали птицы. В хорошую погоду яркие живые краски этой картинной галереи придавали наукам какой-то праздничный тон»[139].
У самого моря, по словам Сельвинского, «жужжали» казенные гимназии, мужская и женская. И в этом «жужжании» слышалось не только школьное многоголосие. В стенах этих школ в ту пору звучали разные наречия: здесь учились гимназисты из православных семей, иудеи-крымчаки, католики и армяне, евреи-ашкеназы, евангелические лютеране, караимы и представители многих других этнических и религиозных групп.
Нужно сказать, что бежавших с занятых большевиками территорий беспокоила возможность получения их детьми образования: местные школы были переполнены. Розенбаум-отец сделал всё возможное, чтобы в такое тяжелое время его дочери продолжили учебу. Младших девочек приняли в женскую казенную гимназию, где за обучение следовало платить. Окна гимназических классов, как вспоминала уже в постсоветское время Элеонора Дробышева, выходили «в гавань». Как и мужская гимназия, женская находилась на берегу моря – точнее, Каламитского залива.
В 1919 году «дочь провизора» Наталья Розенбаум, которой было тогда 12 лет, прошла испытания за курс первого класса по русскому языку, арифметике, рукоделию и географии. А в мае 1920-го она сдала экзамены за второй и третий классы. Но семью очень печалила Наташина болезнь – прогрессирующий туберкулез[140].
Осенью 1919 года Нора в девять лет пошла в ту же самую гимназию. По уровню подготовленности к учению ее могли бы зачислить сразу в первый класс, но поскольку места были только в приготовительном, она поступила в него и успешно окончила.
Поделиться книгой: