Айн Рэнд

С каждым годом Розенбаумы становились всё богаче. В 1912 году Зиновий Захарович стал совладельцем «Александровской» аптеки, в которой работали не только он сам с компаньоном Александром Клинге, но и шестеро помощников фармацевтов, трое учеников и несколько служащих. В 1914 году, в начале Первой мировой войны, по-видимому в связи с ростом антинемецких настроений в стране, Клинге передал аптеку Зиновию Захаровичу в полную собственность. По мере роста доходов Зиновий приобрел не только саму аптеку, но и квартиру, которую ранее снимал, а также, возможно, и весь четвертый этаж. Тем не менее авторы, писавшие, что Зиновию Захаровичу принадлежал весь гигантский дом на Невском проспекте, безусловно, преувеличивают богатство семьи: им могли принадлежать квартиры лишь одного из подъездов.

Процветающий бизнес мужа позволил Анне нанять повара, горничную, няню для дочерей и даже бельгийскую гувернантку, чтобы девочки овладели французским еще до поступления в школу. Американский философ Джон Хосперс, основываясь на личных беседах с Айн Рэнд, сообщает, что у семьи было более пяти слуг и поэтому после революции большевики посчитали их «капиталистами»[34]. Кроме того, все три дочери брали уроки музыки и рисования. Как большинство детей российских среднего и высшего классов, сестры Розенбаум начальное образование получали дома. Как мы видим из их дальнейшей судьбы, все они прекрасно знали иностранные языки и умели рисовать. Наташа позднее серьезно займется музыкой, Нора – живописью, а Алиса – историей, киноискусством и литературой. И всё это, несомненно, благодаря азам, полученным в детстве.

Ранние воспоминания Айн Рэнд неизменно связаны с матерью, взаимоотношения с которой она, как правило, описывала в достаточно мрачных тонах. По ее словам, мать была поверхностным, придирчивым, капризным, авторитарным человеком, чьим основным интересом в жизни было посещение и устройство пустых светских раутов. По словам писательницы, как-то раз мать торжественно сказала ей, что вообще не хотела детей и родила их только из чувства долга, принеся в жертву свои амбиции. Однажды Анна Борисовна так рассердилась на дочку, что сломала ногу кукле, которую та очень любила.

Приведем другие примеры конфликтных ситуаций между Анной Борисовной и ее старшей дочерью. Во время переезда на Невский (то есть в 1909 или 1910 году) Алису оставили на попечении родственников – семьи Конгейм. Вернувшись к родителям, Алиса попросила мать купить ей миди-блузку, такую же, какие носили ее кузины, однако Анна Борисовна отказала. «Она не одобряла миди-блузки или другие модные одежды для детей», – вспоминала об этом эпизоде Айн Рэнд полвека (!) спустя. Вскоре произошел еще один неприятный эпизод. Анна Борисовна дома наливала чай себе и гостям. Алиса попросила налить чашку и ей. Мать вновь ответила отказом: детям нельзя пить чай! Алиса не стала спорить, но про себя спросила: «Почему они не позволяют мне получить то, чего я хочу?» В тот же момент она приняла решение: «Когда-нибудь у меня всё это будет!»

Другие детские столкновения Алисы с матерью зачастую были вызваны ее нежеланием играть с другими детьми и делать то, что делают они. Однажды, войдя в детскую комнату и обнаружив, что пол усеян игрушками, Анна Борисовна объявила Алисе, которой было около пяти лет, и двухлетней Наташе, что им надо сделать выбор: оставить себе игрушки, с которыми они хотели бы играть в настоящий момент, а другие передать ей на хранение – и получить их через год в обмен. Наташа выбрала те игрушки, которые ей нравились больше всего; Алиса же отдала матери свои любимые игрушки, представляя, какое удовольствие получит от них спустя год (вспоминая об этом событии через 50 лет, она в подробностях описала механическую заводную курочку, отданную матери). По прошествии года Алиса попросила мать вернуть ей игрушки, а та со смехом ответила, что отдала их в приют, поскольку если бы дочери действительно нуждались в этих игрушках, то никогда не отказались бы от них. Возможно, это была первая встреча Айн Рэнд с альтруизмом и благотворительностью – врагами, с которыми она будет бороться всю жизнь.

Сама Анна Борисовна считала свою старшую дочь «трудным ребенком». Впрочем, она действительно была такой. Алиса редко с кем-то играла и терпеть не могла физические нагрузки. «Двигайся, Алиса, двигайся!» – раздраженно кричала ей мать. Когда маленькой Алисе купили дорогой спортивный снаряд, она отказалась даже подойти к нему. Эта нелюбовь к спорту (в отличие от интеллектуальных нагрузок) сохранится у нее до конца жизни. Мать не понимала и не одобряла, что Алиса с энтузиазмом принимала некоторые детские песни и картинки – и резко отклоняла другие. «Мне она (мать. – Л. Н., М. К.) очень не нравилась, – вспоминала писательница много лет спустя. – Мы действительно не ладили. Она была моей полной противоположностью; так мне казалось и в детстве, и сейчас… Наши конфликты в детстве состояли в том, что я была необщительной, я была недостаточно заинтересована другими детьми, я не играла с ними, у меня не было подружек».

Но так ли уж права Айн Рэнд, столь резко отзываясь о матери и выставляя свои отношения с ней в виде некоего перманентного конфликта? Анна Борисовна до приезда бельгийской гувернантки учила дочерей читать и писать по-французски; именно она выписывала иностранные журналы, в том числе детские, которые так сильно повлияли на Алису, когда та начала сочинять свои собственные ранние истории. Не чужда была Анна Борисовна и идеям индивидуализма, столь сильно занимавшим ее старшую дочь. К примеру, в письмах 1930-х годов она заявляла: «Каждый человек является архитектором своей судьбы». Анне Борисовне нравилась идея «американской мечты»; она так хотела посетить США, что даже дала своим домашним котам клички Лос-Анджелес[35] и Миссури[36].

Анна Борисовна всегда гордилась умственными способностями своей старшей дочурки и часто демонстрировала ее сообразительность гостям. Это, кстати, нравилось самой Алисе, любившей находиться в компании взрослых, которым всегда можно задать вопросы. Увидев дома нового человека, маленькая Алиса всегда серьезно вопрошала: «А он умный?» Остальные качества – доброта, благородство, красота, богатство – интересовали ее гораздо меньше.

Сестра Нора утверждала, что между Алисой и матерью не было серьезных конфликтов, а сама старшая дочь являлась любимым ребенком в семье. Правда, сама Нора также писала о матери как о «домашнем тиране», которого она боялась даже после замужества[37].

Словом, можно констатировать, что, с одной стороны, Анна Борисовна была авторитарна и нетерпима, считала свое мнение истиной в конечной инстанции, а себя – главной в доме. С другой стороны, она была прекрасно образованна и умна, что, в свою очередь, помогло ей вырастить трех умных и всесторонне образованных дочерей, одна из которых – конечно, не без ее участия – стала всемирно известным писателем и идеологическим вдохновителем новаторского течения в философии. Нет также никаких сомнений в том, что в своих поздних воспоминаниях Айн Рэнд серьезно преувеличивала степень антагонизма между ней и матерью, выдавая мелкие конфликты, случающиеся в каждой семье, за серьезную и глубокую вражду, которой попросту не было. Доказательством тому служат, к примеру, сотни нежных и прочувствованных писем, которые Анна Борисовна слала дочери после ее эмиграции в Америку, на которые та отправляла сотни ответов[38].

Студийная фотография 1910 года запечатлела облик Алисы – очаровательного ребенка с длинными, слегка вьющимися волосами, огромными умными глазами, в белом платьице с оборками. Рядом стоит вторая маленькая очаровашка, как две капли воды похожая на Алису, только поменьше, – ее трехлетняя сестра Наташа. Хотя черно-белое фото не позволяет нам определить цвет глаз Алисы, но из поздних анкет мы знаем, что они были карие[39]. А вот другое семейное фото: двухлетняя Алиса сидит на коленях у отца.

По словам самой писательницы, ее первые воспоминания относятся примерно к возрасту двух с половиной лет, то есть к лету 1907 года. Она с отцом сидела у окна и смотрела вниз на первые в России электрические трамваи. Зиновий Захарович объяснил маленькой Алисе, как работают трамваи, – и ей было приятно, что она смогла понять его объяснения.

Нет сомнений, что писательница романтизировала данный эпизод своей биографии. Первый петербургский электрический трамвай в торжественной обстановке отправился в свой первый рейс по маршруту Главный штаб – 8-я линия Васильевского острова 16 сентября 1907 года, то есть действительно в то время, когда Алисе было чуть больше двух с половиной лет. Однако этот трамвай не ходил по Московскому проспекту, на котором в то время жила семья Розенбаум. Скорее всего, она могла видеть трамвай несколько позднее, уже на Невском проспекте, в четыре-пять лет.

И тут особенно важно отметить, что первая трамвайная линия Санкт-Петербурга была построена американской компанией «Вестингауз электрик» (Westinghouse Electric). Такие предзнаменования будущей судьбы Айн Рэнд, выражающиеся в безмолвном отчаянном восхищении всем американским, будут и далее пронизывать ее российскую и советскую жизнь.

А вот раннее воспоминание, на сей раз связанное со страхом. Прогуливаясь с нянькой, девочка увидела стекло в деревянной раме, прислоненной к стене. Заинтересовавшись, Алиса подошла и притронулась к нему. Испуганная нянька оттащила ее в сторону, объясняя, что стекло острое, трогать его опасно. Воспоминания о пережитом страхе долгие дни беспокоили Алису.

Другое важное событие случилось с ней в шесть лет. Во время отдыха на морском курорте она случайно услышала музыку военного оркестра, игравшего марши, а также легкие немецкие, английские и американские песни – такие как «Долог путь до Типперери» («It’s a Long Way to Tipperary»), «Йиппи йи йиппи йи йэй» («Yippy Yi Yippy Yi Yay») и др. Как завороженная, маленькая Алиса слушала эти простенькие мелодии, уводящие вдаль от повседневных проблем и огорчений, разительно отличающиеся от русской народной или классической музыки с ее экзистенциальным надрывом и поисками смысла жизни. В дальнейшем такая легкая музыка, позволявшая забыть обо всех проблемах и неудачах ее советской, а позднее и американской жизни, станет для нее своеобразным культом. Она даже станет называть этот жанр специально изобретенным термином «tiddlywink[40] music», что можно приблизительно перевести как «ерундовая музыка» (насколько нам известно, только Айн Рэнд применяла этот термин к музыке).

Поначалу Алиса вообще не принимала классику, но позднее, по мере взросления, полюбила произведения Рахманинова, Шопена, Верди и других известных композиторов. Да и обожаемая ею «ерундовая музыка», помимо маршей и песенок конца XIX – начала ХХ века, постепенно стала включать в себя и такие разножанровые произведения, как марш Прокофьева из оперы «Любовь к трем апельсинам», народная шотландско-ирландская «Моя ирландская Молли» («My Irish Molly»), джазовая «Давай, будь счастлив» («C’mon Get Happy»), вальс «Минутка» Шопена, арии из оперетт Ференца Легара и Имре Кальмана.

Кстати, поначалу ее любовь к «ерундовой музыке» вызвала резкое негодование матери. «Почему такое сообразительное дитя любит эту глупую музыку?» – вопрошали она и другие родственники, которые, к немалой досаде маленькой Алисы, не могли понять, что это ее выбор, с которым им придется смириться, а не пытаться на него повлиять. Это были ее собственные вкусы, и объяснять кому-то, «почему» и «зачем» она их имеет, Алиса попросту не желала. Резкий выбор интеллектуальных предпочтений, который она порой не в состоянии объяснить, станет в дальнейшем повторяющимся алгоритмом. Ее окружению придется смириться с этим, так как своих вкусов будущая писательница никогда не меняла и, более того, формировала свое окружение только из людей, которые разделяли ее предпочтения. Вот и в данном случае бабушке Розалии Павловне приходилось безропотно ставить пластинку с любимой «ерундовой музыкой» Алисы на патефон фирмы «Виктрола» (кстати, один из первых экземпляров патефонов такого типа в Санкт-Петербурге). Всю жизнь, в моменты радости и счастья, Айн Рэнд будет слушать эту музыку в своей комнате, пританцовывая и на мгновение возвращаясь в детство, к тому незабываемому оркестру на набережной.

А вот еще одно значительное событие, произошедшее, когда Алисе было семь лет. (Давайте еще раз поразимся тому, что писательница столь ярко помнила происшествия шестидесятилетней давности, будто они случились только вчера. Невольно приходит на ум автобиографическая книга Набокова, где знаменитый писатель-эмигрант так же детально разбирал свое русское детство. Несколько забегая вперед, скажем, что «набоковские» параллели с жизнью Айн Рэнд будут анализироваться нами еще неоднократно.) Вновь морской курорт. Прекрасный отель, в котором останавливались в основном иностранцы, с роскошным теннисным кортом, что было крайне редко в тогдашней России. Случайно проходившая мимо корта Алиса увидела двенадцатилетнюю англичанку, играющую в теннис. Казалось бы, что в этом особенного? Однако образ юной, грациозной и стройной спортсменки в черных чулках и белых теннисных туфлях, стремительно передвигающейся по корту, навсегда врезался в ее память как символ чего-то прекрасного и независимого… Прекрасного и независимого настолько, что маленькая Алиса уже тогда не строила иллюзий – она прекрасно понимала, что не станет такой никогда. Однако ничто не мешало ей описывать этот идеал в своих романах. Черты ее любимого женского персонажа, Дагни Таггарт из романа «Атлант расправил плечи», будут в известной степени навеяны этим детским впечатлением.

Маленькая Алиса откуда-то узнала и запомнила имя прекрасной незнакомки – Дейзи Герхарди. Насколько нам известно, сама Айн Рэнд в дальнейшем никогда не пыталась познакомиться с Дейзи. А ведь это было так просто: ее старший брат Уильям Герхарди (1895–1977) позднее станет знаменитым британским писателем. В своих воспоминаниях он напишет и о своей сестре Маргарет, по прозвищу Дейзи, и о том, как любил играть с ней в теннис[41]. (Кстати, семья торговца хлопком Герхарди жила в Санкт-Петербурге недалеко от Невского проспекта, так что теоретически Алиса могла встретиться с Дейзи и в родном городе.)

Где произошли встречи с «ерундовой музыкой» и символом независимой женственности Дейзи Герхарди? По мнению Барбары Брэнден, это случилось в Крыму, куда Розенбаумы якобы ездили отдыхать каждое лето и проводили там два месяца. Однако нам кажется, что в данном случае автор классической биографии Айн Рэнд ошибается. Ни один другой источник не упоминает о регулярных поездках семьи в Крым. А вот о том, что Розенбаумы ежегодно отправлялись на разные курорты Финского залива (например, Териоки, Сестрорецк или Лисий Нос), сообщают практически все. Кроме того, Уильям Герхарди в своих воспоминаниях также пишет о поездках его семьи в Сестрорецк, а не в Крым. Именно там они играли в теннис и слушали на набережной симфонический оркестр[42]. Об этом же в одном из интервью упоминает сестра писательницы Нора[43]. Кроме того, в Териоки у Розенбаумов даже была собственная дача, где они проводили время вместе с семьей Гузарчик[44]. Так что, на наш взгляд, знакомство Алисы с «ерундовой музыкой» и встреча с Дейзи произошли именно на берегу Финского залива, а не в Крыму.

Приблизительно в это время юная Алиса стала заниматься коллекционированием разных бумажных и прочих мелочей. «Я всегда собирала всякие разности», – вспоминала позднее писательница, добавив, что мать часто сетовала и на это увлечение дочери, считая, что та приносит в дом хлам. К счастью для девочки, бабушка, услышав жалобы Анны Борисовны, приобрела для внучкиных коллекций специальный комод с выдвижными ящиками.

Что же собирала маленькая Алиса? Она очень любила открытки с репродукциями известных живописных полотен, продававшиеся в галантерейных магазинах, но выбирала лишь те, на которых были запечатлены люди; пейзажи и натюрморты ее не интересовали. Кроме того, она коллекционировала фотооткрытки с видами различных местностей, где она побывала. К примеру, в ее коллекции были почтовые карточки с репродукцией «Русалки» художника С. С. Соломко, портретом Виктора Гюго, бюстом Аристотеля, видами пика Маттерхорн в Швейцарии и Санкт-Петербурга, фотографиями любимых актеров. Помимо этого, она обожала собирать другие бумажные мелочи – газетные вырезки, наброски, документы, эскизы, записи и т. п. Это коллекционирование всяческих мелочей продолжится и позднее. Писательница привезет с собой в эмиграцию – и сохранит до конца жизни – не только практически все свои советские документы, включая «Матрикул студента Ленинградского института экранного искусства», серпасто-молоткастый заграничный паспорт, но даже билет на корабль «Де Грасс», привезший ее в Америку в 1926 году. Некоторые из этих открыток и вырезок будут найдены после ее смерти в папке под названием «Фотографии, которые мне нравятся» (ныне они хранятся в Институте Айн Рэнд в США).

И последний важный штрих. С самого раннего детства мать, имевшая медицинское образование, привила Алисе привычку очень (пожалуй, даже слишком) внимательно относиться к любой, даже самой минимальной опасности контакта с бактериями или вирусами. Позднее эта привычка приобретет у нее гипертрофированный характер: она будет часами пускать воду в ванну, чтобы уничтожить бактерии, и ошпаривать кипятком тарелки после ухода гостей. Ей будет казаться невыносимой сама мысль о том, что ее рациональный образ жизни может быть нарушен такой неожиданностью, как банальная простуда[45].

Роль религии и еврейской идентичности

У нас не так много сведений о том, как именно выглядела религиозная жизнь семьи. Тем не менее важно отметить (хотя сама писательница и некоторые из ее биографов это явно старались скрыть), что Алиса Розенбаум и ее сестры так или иначе выросли в лоне иудаизма и соблюдали основные праздники. Мы знаем, к примеру, что семья достаточно традиционно отмечала Песах – основной праздник всех иудеев, связанный с памятью о массовом исходе евреев во главе с пророком Моисеем из египетского плена.

Это было, пожалуй, главное событие в религиозном календаре семьи. Согласно тексту библейской книги «Исход», Египет покинули 600 тысяч мужчин-евреев, члены их семей и представители иных племен. Воины фараона настигли беглецов у Красного моря, однако воды расступились, пропустив Моисея и его последователей, и сомкнулись, поглотив преследователей. Наиболее аргументированной выглядит датировка события примерно XIII веком до н. э.

Перед началом праздника из дома надо было удалить весь хлеб, изготовленный с помощью закваски (хамец). Из воспоминаний сестры Айн Рэнд мы знаем, что Зиновий Захарович сам готовил для праздника мацу (опресноки) – специальные лепешки из бездрожжевого теста. Это был непростой процесс – необходимо было соблюсти множество религиозных предписаний. В память о горечи египетского рабства маца заедалась горькой зеленью (российские евреи, как правило, использовали хрен и латук-салат). Все присутствующие на празднике должны были выпить – как минимум пригубить – четыре чаши вина или виноградного сока. В пасхальный вечер (лейл а-сэдер) к Розенбаумам приходили многочисленные родственники со стороны матери, так что праздник отмечали все вместе. Вечером кем-то из мужчин (возможно, самим Зиновием Захаровичем) читалась на древнееврейском языке пасхальная Аггада (Хаггада) – предание об исходе евреев из Египта. Следовательно, дочери так или иначе должны были слышать Аггаду и молитвы на древнееврейском языке в ашкеназском произношении, свойственном евреям России и Восточной Европы и сильно отличающемся от современного сефардского произношения иврита, принятого в Государстве Израиль. Родственники наверняка переговаривались друг с другом на родном идише, так что и этот язык юная Алиса Розенбаум также слышала в детстве.

Элеонора Дробышева позднее подчеркивала, что они праздновали первый сэдер Песаха; то есть, по всей видимости, семья вряд ли продолжала отмечать следующие шесть дней праздника, во время которых также полагалось не работать, а молиться и думать о событиях многовековой давности[46][47].

Известно также, что Розенбаумы в той или иной степени соблюдали Шаббат – праздник субботы. По еврейской традиции Шаббат начинался в пятницу вечером и продолжался до вечера субботы. В течение субботнего дня была запрещена любая трудовая деятельность, не разрешалось зажигать огонь, топить печь и включать электрическое освещение. Но если освещение было включено до наступления пятничного вечера, его оставляли на весь следующий день. Перед началом праздника, во время вечернего богослужения, торжественно зажигались свечи, читались особые молитвы и произносились благословения. Затем начиналась обильная трапеза (сеуда), на которую полагалось приглашать родственников и знакомых. Можно предположить, что по пятницам к Розенбаумам приходили многочисленные родственники.

Выполняли ли Розенбаумы полностью все предписания относительно ритуально чистой – кошерной – пищи? Думается, семья не придерживалась закона о необходимости разделять мясное и молочное и вряд ли выполняла все предписанные Талмудом (средневековым сводом правовых и религиозно-этических положений иудаизма) правила. Тем не менее едва ли юная Алиса Розенбаум имела возможность попробовать свинину до своего отъезда в Америку. (Впрочем, нам неизвестно, как она относилась к запрету на употребление свинины после иммиграции.)

Вряд ли семья соблюдала все строгие еврейские посты и отмечала такие святые для иудеев дни, как Йом Кипур (Судный день), Шавуот (Пятидесятницу) и др. Маловероятно также, чтобы Розенбаумы регулярно посещали синагогу; во всяком случае, ни Айн Рэнд, ни Элеонора Дробышева об этом не упоминают. Однако нет никаких сомнений, что их родители хотя бы иногда туда захаживали и, скорее всего, порой брали с собой детей. В конце XIX века на Большой Мастерской улице (ныне Лермонтовский проспект, дом 2) в мавританском стиле была построена сохранившаяся до наших дней величественная Большая хоральная синагога, вмещавшая 1200 человек. Именно туда могли по большим праздникам ходить Зиновий Захарович и Анна Борисовна; при этом супруга должна была сидеть отдельно, в эзрат нашим – женской галерее на втором этаже.

Именно там в 1904 году состоялась их свадьба. В нашем распоряжении нет фотографий этого торжества, однако можно представить себе пышно одетых молодоженов, стоящих под хупой (свадебным балдахином на четырех столбиках) перед входом в великолепное здание синагоги. Затем раввин должен был прочесть два благословения: над вином и обручальное. После этого брачующиеся должны были отпить из бокалов благословленное вино. Зиновий Захарович надел на правый указательный палец невесты кольцо, торжественно произнес на древнееврейском: «Вот, с этим кольцом ты посвящаешься мне согласно закону Моисея и Израиля» – и разбил стакан, после чего под возгласы «Мазл тов!» («На счастье!») новоиспеченные супруги отправились в долгий совместный жизненный путь. Из архивных документов известно, что процедуру обручения и бракосочетания выполнил помощник главного раввина Яков Шохет, свидетелем со стороны невесты был петербургский мещанин Борух Лозовский, а со стороны жениха – витебский мещанин Якоб Вольцок. Анна Борисовна получила от жениха официальный документ на арамейском языке, названный в метрической записи «кетуба деорайса» – брачный договор по законам Торы (Моисеева Пятикнижия) с перечислением ее приданого[48].

Другая синагога, выстроенная в более строгом стиле, находящаяся на еврейском Преображенском кладбище, функционировала скорее в качестве места отпевания умерших (кстати, забегая вперед, отметим, что супруги Розенбаум были похоронены именно на еврейском кладбище Ленинграда, что также свидетельствует о сохранении ими еврейской идентичности до конца жизни).

Однако на Рождество квартиру Розенбаумов украшала традиционная рождественская елка. А вот праздновали ли они Хануку, приходящуюся практически на те же дни, неизвестно. Важно отметить также, что ни одна из их дочерей не посещала традиционную еврейскую школу-хедер, несмотря на то, что в 1910 году в Петербурге было аж 33 хедера. Религиозность в семье, равно как и любая активность, исходила от матери. По словам самой Айн Рэнд, Анна Борисовна была религиозна на «эмоционально-традиционный лад, основываясь не на убеждениях, а, скорее, вследствие верности религии ее матери». По мнению Энн Хеллер, вплоть до событий 1917 года мать хотела, чтобы ее дочки достигли значительного положения не просто в обществе, а именно в еврейской иерархии города.

Айн Рэнд нигде и никогда не говорила, сталкивалась ли она в России с юдофобией; более того, она утверждала, что проблема государственного и бытового антисемитизма никогда не обсуждалась в семье. Едва ли этому можно поверить. К примеру, в гимназию М. Н. Стоюниной, находящуюся в двух километрах от их дома на Невском проспекте, она и ее сестры были отправлены лишь по той причине, что туда принимали евреев без процентных ограничений. Исключено, чтобы об этом не знали и не говорили в семье.

Итак, Розенбаумы были не слишком набожны, однако иудейская вера и религиозная традиция играли в их жизни достаточно важную роль. Можно предположить, что богобоязненность семьи должна была практически сойти на нет после событий 1917 года; пожалуй, только очень религиозные люди продолжали оставаться верными своим взглядам в атмосфере советского воинствующего атеизма, а Розенбаумы к таковым вряд ли принадлежали.

Позднее Айн Рэнд будет отрицать, что иудаизм и еврейская идентичность сыграли определенную роль на начальном этапе ее жизни. Однако не подлежит сомнению, что в детстве она верила в Бога и считала религиозную обрядность естественной частью жизни – пока в 13 лет, на втором году революции, не приняла сознательное решение стать атеисткой[49]. К примеру, сама писательница вспоминает, что в шестилетнем возрасте она вместе с двоюродной сестрой со стороны матери (по всей видимости, Ниной Гузарчик) молилась Богу, прося о выздоровлении котенка. Но даже после решения стать атеисткой Айн Рэнд никогда не отрицала – правда, и не подчеркивала – свою этническую принадлежность. «Я родилась еврейкой», – говорила она в прошедшем времени, как будто в момент произнесения этой фразы уже перестала таковой являться.

Мими Саттон, дальняя родственница, дружившая с писательницей с 1930-х годов вплоть до ее смерти, вспоминала: «Поначалу она не хотела, чтобы кто-нибудь знал о том, что она была еврейкой. Нет, она этого не хотела. Был длительный период, вплоть до начала [Второй мировой] войны, когда она не хотела, чтобы кто-либо об этом знал». Мими, в девичестве Папурт, сообщила также, что Айн Рэнд просила не говорить, что ее (Мими) отец был родом из Бердичева: «Это ужасно, Мими! Это еврейское гетто!» По этой причине, представляя родственницу своим друзьям, Айн Рэнд никогда не называла ее еврейскую фамилию. После Холокоста, когда европейских евреев стали преследовать и убивать, отношение писательницы к этой проблеме изменилось, однако и тогда она крайне редко говорила о своей этнической принадлежности.

Впрочем, Айн Рэнд вспоминала о ней каждый раз, когда сталкивалась с проявлениями антисемитизма. Один из наиболее значимых эпизодов подобного рода случился уже в Америке. Дело в том, что друзья писательницы и ее мужа зачастую не знали, что настоящее имя Айн Рэнд – Алиса Розенбаум. Мать одной из ее знакомых, Милли Уилсон, сказала, что ей не очень-то нравится Гитлер, однако она солидарна с ним в том, что «следовало бы сжечь всех этих евреев». В образовавшейся паузе Айн Рэнд прекрасно модулированным голосом спокойно сообщила, что она еврейка. Это была последняя встреча писательницы с семьей Уилсон[50]. Другой случай. В 1946 году писательница познакомила свою соратницу по идеологической борьбе за свободную Америку Изабель Паттерсон с еврейско-американским драматургом Морри Рискиндом и его женой. Когда чета Рискинд ушла, Изабель заявила: «Я не люблю еврейских интеллектуалов». «Значит, ты не любишь меня», – холодно ответила Айн Рэнд. Через какое-то время она прервала отношения с Паттерсон[51].

Уже после войны, узнав о нацистских зверствах в концлагерях, писательница сказала: «Они убивали меня». Айн Рэнд однозначно одобрительно относилась к Государству Израиль, считая его возникновение (1948) в известной степени продолжением политики США на Ближнем Востоке. Несмотря на декларируемое ею неприятие концепции альтруизма, она начиная с 1973 года переводила деньги в помощь независимому еврейскому государству.

Добавим, что в США практически всё окружение Айн Рэнд состояло из ее еврейских родственников и потомков евреев-иммигрантов из Российской империи и СССР.

Первый писательский опыт

По словам самой Айн Рэнд, читать и писать она научилась практически без посторонней помощи, в шестилетнем возрасте. Попросив родителей написать «Алиса Розенбаум», она выучила буквы своего имени, а потом таким же образом запомнила написание других слов. Если верить свидетельству самой Айн Рэнд (а она, увы, достаточно часто преувеличивала собственные достижения), вскоре она знала уже весь алфавит и с легкостью читала и писала.

В дошкольные годы Алиса занималась игрой на скрипке, фортепиано, а также училась рисовать и изучала иностранные языки. Французский и немецкий ей преподавала бельгийская гувернантка. Английским она стала заниматься, по-видимому, незадолго до отъезда из СССР, в 1925 году. Французским Алиса владела, по-видимому, в совершенстве; на немецком могла как минимум читать художественную литературу[52]. Известно также, что сразу после приезда в США в 1926 году ее английский, мягко говоря, оставлял желать лучшего.

Знала ли она хоть в какой-то степени иврит и идиш? И тот и другой язык она должна была достаточно часто слышать не только в синагоге, но и дома: во время Шаббата и других религиозных праздников отец или самый старший из присутствующих мужчин должен был читать молитвы и благословения на древнееврейском, а члены семьи – вторить ему. Хотя языком семейного общения Розенбаумов был русский, мать с отцом, а также многочисленные родственники нет-нет да и перебрасывались смачными идишскими словечками и фразами. Однако в традиционную еврейскую школу, где изучался древнееврейский, Алису и ее сестер не отдавали. А значит, их знание идиша и иврита едва ли превышало минимальный уровень. Впрочем, это было характерно для многих эмансипированных еврейских семей того времени.

Как мы помним, в детстве друзей у нее практически не было. Из немногочисленных подруг Алисы особо стоит выделить старшую кузину Нину Гузарчик (1903–1942), дочь Елизаветы Каплан-Гузарчик, сестры Анны Борисовны. Как уже говорилось, семья Гузарчик жила в том же доме на Невском проспекте, что и Розенбаумы, только этажом выше. Второй подругой и верной последовательницей стала сестра Нора, которая была младше ее на пять лет. «Алиска» – так Нора ласково называла сестру; вполне возможно, что так ее именовали и остальные родственники. Со средней сестрой, Наташей, отношения были менее теплые.

По мнению Барбары Брэнден, в возрасте семи-восьми лет, то есть в 1912 или 1913 году, Алиса начала посещать школу, которую считала ужасно скучной и бесполезной[53]. Это утверждение противоречит установившейся точке зрения других биографов, что первым учебным заведением, в которое будущая писательница стала ходить с 1914 года, была гимназия М. Н. Стоюниной. Остается предполагать, что либо Брэнден имеет в виду какую-то подготовительную школу, либо ошиблась с датировкой.

Есть несколько предположений относительно важнейшего момента в биографии Айн Рэнд – начала увлечения писательством. По словам Б. Брэнден, это случилось во время учебы в той самой школе: забаррикадировавшись учебником, Алиса неистово писала очередную порцию приключенческих историй, не обращая внимания на скучный урок[54]. Впрочем, как мы уже заметили выше, скорее всего, биограф перенесла на более ранний период воспоминания Айн Рэнд, относящиеся к эпохе учебы в гимназии. Согласно версии Джеффа Бриттинга, в восемь лет Алиса стала посещать первые петербургские синематографы, в которых демонстрировались немые фильмы, и вскоре начала придумывать киносценарии[55]. По третьей версии, также принадлежащей Барбаре Брэнден, в 1914 году, в Лондоне, прогуливаясь с гувернанткой по берегу Темзы в районе Вест-Энд, юная Алиса увидела на афише труппу британских танцовщиц. Красочно одетые, подстриженные «под пажа», стройные длинноногие блондинки произвели на нее такое же неизгладимое впечатление, как и игравшая в теннис Дейзи Герхарди. К вечеру она придумала цикл приключенческих историй, главными героинями которых являлись эти разноцветные танцовщицы. Вскоре она начала рассказывать свои истории первым слушателям – младшим сестрам. Много лет спустя писательница будет вспоминать:

«Я запомнила этот день и этот час. Я не стала начинать пытаться описывать своих соседей; я стала выдумывать людей, которые делали что-то, что соседи никогда не сделают. Я не могла найти в себе интереса или энтузиазма по отношению к людям “как они есть” – в то время как у меня в голове была ослепительная картина людей, какими они могли бы быть»[56].

Мы точно знаем, какие именно книги перевернули внутренний мир юной Алисы и повлияли на ее писательскую деятельность. Одной из них была принадлежавшая ее сестре Наташе книга о детстве императрицы Екатерины II. Сама Айн Рэнд (а также ее биографы) не упоминала названия и автора этой книги, но зато кратко пересказывала ее кульминационный момент. По словам Барбары Брэнден, записавшей – или интерпретировавшей – ее устный рассказ, таким моментом является встреча будущей императрицы – а в то время маленькой и некрасивой немецкой девочки из Штеттина – с предсказателем, который узрел над ее челом две короны[57].

Нам удалось установить, какой книгой зачитывалась юная Алиса. Нет сомнений, что это была повесть «Цербстская принцесса», сочиненная Наталией Ивановной Манасеиной (1869–1931) и опубликованная в Санкт-Петербурге в 1912 году. Тогда же (или год-два спустя), по всей видимости, ее прочитала юная Алиса. Однако центральный эпизод книги на деле выглядел несколько иначе: предсказатель и хиромант граф Менгден не обращает внимания на приведенную к нему во время бала прелестную принцессу Марианну, но, бросив взгляд на неприметную Екатерину, видит у нее на голове не одну, а как минимум три короны[58]. Почему же юную девочку так взволновал этот эпизод? Маленькая Алиса явно отождествляла себя с неприметной немецкой принцессой, чье великое будущее увидел прорицатель. Такое же великое будущее, решила девочка из Санкт-Петербурга, ждет и ее. Много лет спустя Айн Рэнд вспоминала:

«Будучи ребенком, я точно так же чувствовала себя. Я думала, что я точно такая же, как Екатерина. Я не вписывалась в ничьи схемы, и люди не знали, что у меня на лбу был знак… Как же я хотела, чтобы кто-нибудь увидел его…»

Другой книгой, повлиявшей на становление Айн Рэнд как писателя и мыслителя, была практически никому ныне не известная приключенческая повесть «Таинственная долина» французского писателя Мориса Шампаня (1868–1951)[59], опубликованная в одном из французских журналов, которые выписывала мать Алисы, и изящно иллюстрированная художником Рене Жиффи. Действие ее происходит в Индии под властью англичан. Британский капитан пехоты по имени Кир (Сайрус) Полтон и четверо его сослуживцев похищаются специально обученными бенгальскими тиграми и попадают в плен к кровожадным индуистским шаманам в тайной долине в горах Западной Бенгалии (забегая вперед, скажем, что эта местность явно послужила прототипом прекрасной долины, в которой укрылись бастующие бизнесмены в романе «Атлант расправил плечи»). Кир, заключенный с товарищами в тюрьму в глубине пещеры, – смелый, целеустремленный и высокомерный (!) воин просвещенной империи. Именно он (а также Лев Беккерман, первая взрослая любовь Алисы Розенбаум) станет прототипом для всех героев мужского пола в книгах Айн Рэнд. Писательница будет вспоминать о нем так:

«…высокий, длинноногий, в солдатских лосинах, но без куртки, просто в… рубашке с открытым воротником, разорванной спереди и открытой, с закатанными рукавами».

После многих приключений Кир убегает и благополучно выводит из страшной долины своих друзей, спасателей – двух младших офицеров и французского археолога – и красивую молодую британку (вскоре ставшую его женой). Обернувшись, герои видят, как пожар и наводнение поглощают злополучную местность и уничтожают ее кровожадных жителей. Кир Полтон был «единственной любовью» Алисы с девяти до двенадцати лет – с начала 1914 года до событий 1917-го. Девочка обожала его – и отождествляла себя с ним точно так же, как с юной немецкой принцессой. Как ни странно, именно им был навеян женский образ решительной Киры Аргуновой в романе «Мы живые», а также все последующие герои – Говард Рорк, Хэнк Реарден, Джон Голт и др.

И еще одно важное замечание: Алиса была раздосадована, когда узнала, что девочка из ее класса, которая ей совсем не нравилась, также выписывала французский журнал, где была опубликована полюбившаяся ей повесть. Подобную зависть – и ревность, и раздражение – она будет испытывать практически всегда, когда кто-то, ей не очень приятный, будет говорить о ее любимых героях, книгах или музыкантах.

Поездка за границу и начало войны

Ничего не предвещавшее блаженное лето 1914 года Айн Рэнд будет вспоминать всю жизнь как один из лучших моментов своей жизни. Алисе было девять лет. В конце мая или начале июня вместе с бельгийской гувернанткой семья Розенбаум, на пике своего финансового благополучия, отправилась в первую поездку за границу – шестинедельный вояж по Европе. Для начала путешественники посетили тогдашний интеллектуальный центр Европы, столицу Австро-Венгерской империи, величественную Вену, а оттуда отправились в Швейцарию. В Монтрё – знаменитом курорте на берегу Женевского озера – Алиса, к всеобщему изумлению, подружилась со сверстником, семья которого остановилась в том же отеле, что и Розенбаумы. Отбросив отвращение к физической деятельности, она отправлялась с ним в горы, собирала дикие ягоды и наслаждалась удивительной свободой швейцарской природы… Спустя 40 лет в романе «Атлант расправил плечи» эти детские впечатления найдут отражение в описании совместных прогулок главных героев – юной Дагни Таггарт и Франсиско д’Анконии. Доподлинно известно, что Розенбаумы осмотрели расположенный неподалеку романтический Шильонский замок. Наверняка в их туристическую программу входили также посещение окрестных живописных гор, катание на лодке по озеру и поездка по горной железной дороге.

После этого семья решила посетить любимый город всех русских эмигрантов – Париж. О начале войны они узнали, по-видимому, на пути во Францию. Так как путь через охваченный войной континент был закрыт, Розенбаумы в ужасе отправились через Ла-Манш в Лондон. Там они, как и тысячи других европейских путешественников, захваченных войной врасплох, ожидали, когда корабли доставят их домой. Как мы упоминали выше, возможно, именно в те несколько дней, которые семейство провело в британской столице, Алиса начала писать художественную прозу.

Вскоре Розенбаумы покинули Туманный Альбион на переполненном пассажирском судне, направлявшемся в Россию. Так как не удалось купить билеты в каюту первого класса, они были вынуждены спать на столах в корабельном ресторане[60]. Во время поездки Алиса в первый (но отнюдь не последний) раз столкнется со смертельной опасностью: судно, отправившееся в путь чуть раньше парохода, на котором она плыла, подорвалось на немецкой мине; то же произошло и с пароходом, отчалившим следом.

К началу августа семья благополучно добралась домой. Однако они вернулись совсем не в ту страну, из которой уезжали. Их родной Санкт-Петербург стал называться Петроградом, улицы были переполнены солдатами, добровольцами, медсестрами, повсюду можно было видеть сцены прощаний, звучали марши. «Война стала концом света», – скажет Айн Рэнд много лет спустя.

Гимназия Стоюниной и радость творчества

Той осенью, когда Россия спешно мобилизовала свою огромную армию, чтобы вступить в войну против кайзеровской Германии, Алиса начала обучение в знаменитой частной женской гимназии, созданной в 1881 году Марией Николаевной Стоюниной (1846–1940). Наташа и Нора пока оставались дома с гувернанткой. Чем был обусловлен выбор именно этой гимназии, находившейся неблизко от их дома, в доме 20 на Кабинетской улице (ныне улица Правды)?[61] На наш взгляд, репутация учебного заведения, отличавшегося либеральными взглядами, была для семьи не столь важна, как отсутствие нормы приема еврейских детей. Именно по этой причине их количество порой доходило до 30–40 процентов, в отличие от казенных училищ, где число еврейских детей не должно было превышать двух процентов. К примеру, из тридцати девяти учащихся второго класса, который посещала Алиса Розенбаум, около трети составляли ее соплеменники.

Как ни странно, но в эту женскую гимназию принимали и мальчиков – правда, в значительно меньших количествах, чем девочек. К примеру, в классе Алисы учились три мальчика – зато какие! Это были будущий великий композитор Дмитрий Шостакович, сын знаменитого философа Н. О. Лосского Борис и ставший впоследствии известным архитектором Федор Пащенко. После революционных событий гимназию преобразовали в 10-ю единую трудовую школу. В 1918 году, когда Алиса с семьей уехала в Крым, на освободившееся место в ее класс поступил будущий знаменитый физик Александр Шальников. По воспоминаниям его дочери, поначалу девочки-одноклассницы даже дразнили его «Алисой»[62].

Из одноклассниц будущей писательницы особо следует выделить Ирину Владимировну Троицкую – внучку композитора Н. А. Римского-Корсакова. Впоследствии она напишет роман «Лебединая песнь» (известен под названием «Побежденные»)[63], посвященный мукам российской интеллигенции в революционные и постреволюционные годы и во многом схожий с романом Айн Рэнд «Мы живые», также посвященном тяготам жизни в стране в двадцатые годы. Удивительно, что две девочки, учившиеся в одном классе, позднее в одном ключе выразили свои впечатления о страшных годах большевизма. Известны также имена нескольких других одноклассниц: Леля Полякова, Нюра Тиндес, Лиля Шевлагина, Лена Долгинцева-Грекова, Марианна Граменицкая. Впрочем, насколько нам известно, ни с кем из них Алиса дружбы не водила.

Говоря об общей атмосфере гимназии Стоюниной, надо отметить, что это была одна из самых демократичных школ столицы. Среди ее преподавателей стоит выделить историка и правоведа Михаила Александровича Дьяконова (1855–1919), поэта и литературоведа Василия Васильевича Гиппиуса (1890–1942) и в особенности знаменитого философа Николая Онуфриевича Лосского (1870–1965), с которым Алиса Розенбаум общалась и позднее, во время учебы в университете. Одна из выпускниц школы, этнограф Нина Гаген-Торн, вспоминала: «Стоюнинцы гордились своей гимназией и своей свободой обращения. Детей не стесняли. Девочкам даже разрешалось одеваться мальчиками, что тогда было неслыханной вольностью. Учителя в гимназии были выдающиеся: профессора Петербургского университета и Политехнического института».

К сожалению, юная Алиса не воспользовалась возможностью насладиться одним из лучших гимназических образований того времени. Основными эмоциями, которые наиболее часто проявляются в школьных воспоминаниях Айн Рэнд, были… скука и презрение. Школа производила на нее тягостное впечатление, учителя и их способ преподавания навевали тоску, а одноклассницы и одноклассники вызывали раздражение и разочарование. К примеру, в школе заставляли читать русскую классику, которую Алиса считала «чистейшей официозной скукотищей». Единственным утешением для нее была возможность высказывать свои взгляды во время уроков, что она делала с отчаянной храбростью конкистадора, идущего в бой с туземцами.

Увы, умение тактично и дипломатично выражать свое мнение никогда не было присуще Айн Рэнд – ни в детстве, ни в последующие времена. По ее воспоминаниям, она была, с одной стороны, исключительно застенчивой, а с другой – резкой, бескомпромиссной и, пожалуй, даже агрессивной, особенно во время споров[64]. Добавим, что мнение других людей, отличное от ее собственного, априори воспринималось ею как ошибочное, и потому слушать его она, как правило, попросту не желала. Ей было важно, чтобы слушали ее.

Какие предметы вынуждена была изучать Алиса? Подчеркиваем – вынуждена, так как едва ли какая-либо из школьных дисциплин доставляла ей радость и удовольствие. По мнению Энн Хеллер, в число предметов, изучавшихся школьницей Алисой, входили французский и немецкий языки, математика, естествоведение, история, русский язык и литература, рисование и живопись, а также, по-видимому, музыка, медицина, юриспруденция, гимнастика и рукоделие. По правилам российской гимназии еврейские ученицы, включая Алису, должны были присутствовать на занятиях по Закону Божьему, преподававшемуся православным священником. Вряд ли эти занятия могли производить благоприятное впечатление на Алису Розенбаум, которая в то время продолжала номинально принадлежать к иудейской религиозной традиции. Пожалуй, даже уроки, посвященные Ветхому Завету, вряд ли могли особо ей нравиться. Тем более удивительно, что в иммиграции, много лет спустя, Айн Рэнд могла исправлять ошибки, совершаемые ее друзьями при произнесении православных молитв.

Приведем пару примеров того, как Алиса относилась к творческим школьным заданиям, при выполнении которых можно было продемонстрировать свой литературный талант и особую, отличную от всех, точку зрения. Однажды ее класс отправился в зоологический музей. По мнению юной Алисы, это было пыльное хранилище чучел зверей, пресмыкающихся и птиц. Учитель попросил класс выбрать какое-нибудь животное и написать о нем рассказ. Алиса остановила свой выбор на аисте и сочинила историю о девушке, жившей в доме, на крыше которого гнездился аист. Рассказ вышел, строго говоря, о девушке, а не об аисте, который просто упоминался. Однако на учителя (вероятно, В. В. Гиппиуса) он произвел впечатление, и Алиса получила высокую оценку. Позже тот признался Алисе, что дал такое простое задание, поскольку полагал, что девочки слишком юны, чтобы писать о людях. Для Алисы, как мы видим, это не было проблемой.

В другой раз девочек попросили написать сочинение о том, почему быть ребенком – счастье. Алиса, в корне несогласная с этим утверждением, сочинила резкое эссе, в котором яростно атаковала детство. В качестве эпиграфа она поставила взятые из энциклопедии цитаты из Декарта и Паскаля, чтобы подчеркнуть, что дети не могут мыслить столь же ясно, как взрослые. Так какая же польза от детства, вопрошала она, если оно – лишь ожидание взросления, наполненное скучными играми и чтением глупых книг? С одной стороны, нельзя не восхититься критическим умом Алисы, столь резко оценивающим собственное – всё еще детское – состояние. С другой – нельзя не пожалеть этого слишком рационально мыслящего ребенка, эдакого маленького старичка, неспособного радоваться тому прекрасному, что есть в детстве, – дружбе со сверстниками, спортивным играм, походам в цирк и зоопарк, вылазкам на природу и многому другому, что расцвечивает золотую и невинную пору…

Алиса, ни с кем не дружившая, всё же пыталась найти собеседников. Однако одноклассницы неизменно разочаровывали ее. К примеру, в школе училась девочка, за которой Алисе было интересно наблюдать. Уверенная в себе, независимая и умная, та прекрасно училась и дружила с другими ученицами. Алиса заинтересовалась, как ей это удается, и, подойдя, спросила: «Что для тебя самое важное в жизни?» Ответ «Моя мама» настолько разочаровал Алису, что идея подружиться с одноклассницей была оставлена.

Позднее Айн Рэнд будет рассказывать Барбаре Брэнден, что ее единственной подругой в школе была Ольга Набокова (1903–1978), сестра уже упоминавшегося нами В. В. Набокова. Поначалу предположение, что Алиса Розенбаум общалась с сестрой будущего великого писателя, вызывало сомнения; однако в последнее время, в основном благодаря свидетельству Елены Набоковой-Сикорской (1906–2000), кстати, учившейся в той же гимназии, этот факт стал общепризнанным.

Ольга поступила в гимназию Стоюниной в 1915 году, однако, похоже, девочки подружились только в третьем классе, во время бурных событий 1917 года. По словам Е. В. Набоковой, Алиса была частой гостьей в их доме. Учитывая общий демократический настрой отца семейства, юриста Владимира Дмитриевича Набокова (1869–1922), одного из виднейших деятелей кадетской партии, вряд ли визиты девочки из еврейской семьи были чем-то неожиданным и из ряда вон выходящим. Набоковы жили в массивном розово-гранитном особняке флорентийского стиля на Морской улице (ныне – Большая Морская, дом 47), неподалеку от Адмиралтейства, Зимнего дворца и Исаакиевского собора. Можно предположить, что, посещая его, юная Алиса могла видеть и будущего автора «Лолиты», который был старше ее на шесть лет. Впрочем, вряд ли тот обратил на юную посетительницу особое внимание.

Конечно, для самой Алисы и ее семьи (если еще кто-то из ее членов имел возможность посетить дом на Морской) жизнь Набоковых должна была казаться удивительной. В доме служили лакеи, кучера, шоферы, консьержки, повара, горничные, гувернантки и т. п.; его посещали выдающиеся деятели российской политики, культуры и искусства, о которых Алиса могла разве что прочесть в газете. Не вызывает сомнений, что образ описанного в романе «Мы живые» «величественного гранитного особняка», принадлежавшего семье Аргуновых, был навеян именно посещением дома Набоковых. В раннем варианте романа Кира спрашивает милиционера, как пройти на Морскую улицу (потом Айн Рэнд поменяла Морскую улицу на Мойку).

В компании Ольги одинокая Алиса, вероятно, чувствовала себя в своей тарелке. Они «бесконечно беседовали» о политических идеях и событиях. Ольга повторяла идеи своего отца, что Россия не готова к чистой демократии. По ее мнению, наилучшим строем для России была бы конституционная монархия английского образца. Алиса же стояла на республиканских позициях и поддерживала идею государства, главой которого человек становился бы за заслуги, а не благодаря принадлежности к династии. Страстные споры на эту тему не только не охлаждали дружбу девочек, но, напротив, усиливали ее. Закончилась эта дружба после отъезда Набоковых в Крым осенью 1917 года. Несмотря на то что туда же вскоре попала и семья Розенбаум, пути Ольги и Алисы больше не пересекались.

Во время учебы в гимназии взрослые запрещали Алисе читать газеты со статьями на политические темы. Однако однажды мать предложила ей прочесть статью педагога, в которой утверждалось, что единственным местом, где дети могут выработать жизненные и нравственные идеалы, является школа. Алиса была с этим решительно не согласна, считая, что у нее уже сформировалась целостная картина мира, которая не имеет ни малейшего отношения к школе. Она поставила себе задачу на будущее: опровергнуть изложенную в статье точку зрения.

Основной отдушиной от гимназической скуки для Алисы было творчество, причем занималась она им, чтобы не тратить время зря, прямо во время уроков: прикрывшись учебником, начинающая писательница кропала свои приключенческие истории. К 1916 году, когда ей исполнилось 11 лет, она уже написала четыре произведения, в каждом из которых главным персонажем была девочка ее возраста. Ее первые героини были высокими, стройными, голубоглазыми блондинками. Одну из них звали Гром. В другом ее раннем романе юная англичанка, которую не брали в армию из-за ее пола и возраста, убеждает военное начальство взять ее на службу. В результате она спасает страну, установив пулемет на берегу моря и единолично разгромив немецкую армию[65]. Придумывание историй давалось ей с потрясающей легкостью – это был не труд, а сладостная игра. В Америке Айн Рэнд вспоминала об этих золотых днях с ноткой сожаления:

«Легкость, с которой я писала, по сей день остается для меня ушедшей Атлантидой, утраченным райским садом»[66].

Позднее, когда Айн Рэнд начнет писать на английском языке, каждое предложение будет рождаться в муках творчества; к примеру, речь героя романа «Атлант расправил плечи» Джона Голта она будет писать целых два года. Пока же, сочиняя на родном русском, она не будет испытывать никаких проблем. Придумывание нового мира, столь отличающегося от серых будней, и героических образов, совсем не похожих на окружающих ее обывателей, было для Алисы чистым и незамутненным интеллектуальным удовольствием. В те дни она начинает создавать в своей прозе мир «таким, каким он может и должен быть».

Интересно отметить, что уже тогда юная Алиса выработала свои антифеминистские взгляды. Это вовсе не значит, что она была против того, чтобы женщины делали карьеру, получали образование и работали. Однако идеалом будущей писательницы всегда был герой-мужчина, а значение женщины определялось «ее отношением к мужчине». Кстати, несмотря на ее либеральный подход к обществу и экономике, Айн Рэнд всегда была противником нетрадиционных сексуальных отношений, потому что они противоречили ее романтической концепции «героического человека» и разрушали разработанные ею архетипы героя-мужчины и восхищающейся им женщины.

Роковой семнадцатый

Вскоре в размеренный ход российской истории безжалостно вторглась суровая политическая реальность, страшные события которой полностью изменили жизнь семьи Розенбаум. С конца 1916 года страну сотрясали хлебные бунты. 21 февраля в Петрограде начался разгром булочных магазинов и лавок. С криками «Хлеба, хлеба!» толпа двигалась по улицам. 23 февраля антивоенные митинги начали стихийно переходить в массовые демонстрации, участники которых выкрикивали: «Долой царя!» 26-го числа крупная демонстрация прошла по Невскому проспекту, произошло несколько столкновений с полицией. Самый кровавый инцидент случился в непосредственной близости от дома Розенбаумов, на Знаменской площади: рота лейб-гвардии Волынского полка стала стрелять по демонстрантам, около сорока человек были убиты и столько же ранены. Однако уже на следующий день полк присоединился к восставшим рабочим.

Алиса вместе с сестрами наблюдала за событиями со своего балкона:

«…первое, что мы увидели, была эта толпа, собирающаяся и заполняющая всю площадь. Я всё еще помню… целое море лиц и первые красные знамена… А затем, на второй день, там уже была вооруженная полиция или казаки, которые появились и стали приказывать людям убрать знамена. И толпа отказалась… На третий день на площади не было людей, однако на улицах начались бои. И я увидела, что на углу площади и на ответвляющейся от нее улице были цепи солдат, стреляющих в сторону улицы»[67].

Двадцать седьмого февраля вооруженная толпа заняла резиденцию Государственной думы – Таврический дворец, а следующей ночью свежесформированный Временный комитет Государственной думы объявил о переходе власти в свои руки. 2 марта царь Николай II отрекся в пользу своего брата Михаила, однако тот отказался принять престол. Вскоре вся полнота власти в стране перешла к Временному правительству.

Революция, конечно, не прошла незамеченной для Алисы и ее семьи, тем более что за некоторыми событиями они могли наблюдать из собственных окон. Кроме того, управляющим делами Временного правительства стал не кто иной, как Владимир Дмитриевич Набоков, отец школьной подруги Алисы. От Ольги Розенбаумы наверняка получали последние инсайдерские новости и слухи. Айн Рэнд вспоминала:

«…все, любой политической ориентации, поддержали Февральскую революцию. И все были против царя. Что особенно восхищало меня, так это то, что всё это совпадало с моим собственным развитием; это был единственный момент, когда я шла в ногу с историей. Это было как фантастика, ставшая реальностью. Именно поэтому я была так заинтересована. Я знаю, что очень романтизировала события. Мне казалось, что это – борьба за свободу»[68].

Отметим, что и религиозные лидеры еврейской общины поддержали революционные события: 11 марта Марк Варшавский, председатель хозяйственного правления Хоральной синагоги, торжественно поздравил собравшихся в синагоге верующих с достигнутой свободой. Членов общины можно было понять: революционеры обещали уравнение в правах, которого в течение нескольких веков не давала царская власть. Тем не менее Зиновий Розенбаум смотрел на всё происходящее крайне пессимистично. Еще в феврале 1917 года он забрал из банка лежавшие там на депозите деньги и драгоценности жены, предполагая, что революционные преобразования добром не закончатся.

В это время Алиса находит себе нового кумира, пришедшего на смену Киру Полтону. Им становится (здесь, как и на протяжении всей ее жизни, сказалось ее увлечение либеральными ценностями) глава Временного правительства с июля 1917 года Александр Федорович Керенский (1881–1970). Надо сказать, в своем выборе Алиса была отнюдь не оригинальна. Пожалуй, ни о ком другом не говорили так много в короткий период между февралем и октябрем 1917 года, как о Керенском. Газеты высокопарно именовали его «спасителем Отечества», «добрым гением русской революции» и «первым народным главнокомандующим». Сам Керенский всячески поддерживал аскетический имидж народного избранника, облачаясь в военный френч. Вскоре он стал кумиром либеральных кругов. О нем слагали стихи, его портреты висели на каждой стене, а женщины забрасывали его цветами. Сергей Есенин в поэме «Анна Снегина» писал:

Свобода взметнулась неистово.И в розово-смрадном огнеТогда над страной калифствовалКеренский на белом коне.

Нам остается несколько непонятным всеобщее дамское увлечение Керенским, поскольку особой мужской красотой или атлетической фигурой он не отличался. Впрочем, политическая харизма и аура власти могут преобразить в глазах восторженной толпы даже самого заурядного временщика. Позднее Айн Рэнд признавалась:

«Мое слепое увлечение Керенским оказало на меня сильное влияние в том смысле, что я решила, что никогда не смогу быть влюбленной в обыкновенного человека. Я сказала матери: “Я влюблена в Керенского”. Взрослые сказали, что это – увлечение, а не любовь, так что я перестала говорить с ними об этом. Я же пришла к выводу, что я действительно влюблена, что это не просто увлечение. А так как он был женат, я никогда не выйду замуж, потому что я смогу полюбить только героя… Позднее я оставила идею, что я никогда не выйду замуж; сохранилось лишь одно [убеждение], которое осталось и по сей день: я могу быть влюблена только лишь в героя».

Самое удивительное в этой истории, пожалуй, то, что много лет спустя, в Америке, писательница Айн Рэнд лично пообщается с Керенским. Около 1938 года она пошлет кумиру своей молодости свою антисоветскую книгу «Мы живые» со словами: «Из всех великих русских этого мира Ваше мнение наиболее ценно для меня»[69]. Тем не менее их встреча на вечеринке в Нью-Йорке в 1945 году произведет на Айн Рэнд ужасающее впечатление:

«…к тому моменту у меня не осталось никаких иллюзий относительно него. И он был даже хуже, чем я ожидала. Он был настоящей посредственностью»[70].

В 1917 году Розенбаумы провели последнее беззаботное лето в Териоки (сегодня – Зеленогорск), небольшом курорте на северном берегу Финского залива Балтийского моря, примерно в 50 километрах от Петрограда. Алиса тогда открыла для себя роман Вальтера Скотта «Айвенго». Этим прекрасным романтическим произведением тогда традиционно зачитывались практически все российские подростки из образованных семей. Но Алиса интерпретировала его содержание совсем не так, как ее сверстники. Во-первых, значимым персонажем, помимо главного героя – рыцаря, лишенного наследства, – для нее несколько неожиданно становится еврейка Ревекка, чей отец Исаак, по мнению Энн Хеллер, явно воспринимался Алисой как носитель зарождающихся капиталистических ценностей, которым было суждено в будущем стать двигателем экономического прогресса. Рыцарь Айвенго не мог не понравиться Алисе толерантным отношением к евреям. А вот Робин Гуд, напротив, произвел на юную читательницу отталкивающее впечатление: в благородном разбойнике, грабившем богатых и отдававшем награбленное беднякам, она увидела предшественника большевистской политики экспроприации. Позднее, в романе «Атлант расправил плечи», писательница «расправится» с Робин Гудом, создав образ пирата ХХ века Рагнара Даннешильда – своеобразного антипода шервудского стрелка. Даннешильд ненавидит и презирает Робин Гуда, так как тот захватывал «богатства, которыми никогда не владел, раздавал блага, которых не производил, став символом идеи, что нужда, а не достижение является источником прав» на частную собственность.

Увы, вскоре революционные жернова завертелись еще быстрее. В ночь на 25 октября 1917 года отряды рабочих Красной гвардии и матросов Балтийского флота, разоружив правительственные части, захватили вокзалы, телефонную станцию, почту и телеграф. Утром 25 октября Военно-революционный комитет опубликовал воззвание «К гражданам России!», в котором сообщил о переходе власти в руки Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Ночью 26 октября был взят штурмом Зимний дворец и арестовано Временное правительство. Российская империя окончательно прекратила существование. По улицам некогда самого прекрасного российского города теперь бродили банды вооруженных люмпенов, избивавшие и издевавшиеся над всеми, кто казался им похожим на «бывших», а в воздухе звучал клич «Грабь награбленное!».

Последствия вооруженного переворота не замедлили сказаться на жизни семьи Розенбаум. В один из дней, который Алиса запомнит на всю жизнь, она стояла у входа в аптеку, принадлежавшую ее отцу, и с недоумением наблюдала, как тот в спешке собирает немногочисленные личные вещи и уносит их в расположенную на третьем этаже квартиру. Когда он вернулся, в аптеку ворвались вооруженные солдаты, объявили о ее национализации «именем народа» и поставили на дверях красную сургучную печать. За мгновение до того, как мать втолкнула ее в квартиру, Алиса посмотрела на отца: