Помоги проекту - поделись книгой:
У баска глаза на лоб полезли.
– Власяницу, мессир?
– Пора задумать о своей душе, дружище, – я подмигнул слуге.
– Тогда я и себе возьму! – решительно ответил баск.
Вернуться в гостиницу получилось без приключений, хотя нас все-таки пытались облить с верхнего этажа дерьмом.
Следующие два дня прошли в сравнительном безделье. Я по ночам со всем христианским усердием драл Констанцию, днем тренировался со шпагой и прогуливался: пешком по Парижу, верхом по его окрестностям и на лодке по Сене. Несмотря на все свое зловоние и грязь – этот город все-таки обладал своим неповторимым шармом.
А еще усердно исполнял епитимью – ходил к каждой мессе и исправно молился в чертовой власянице, хрен бы ее побрал – эту колючую дрянь. И дело не в набожности, просто падре Жозеф, вполне мог проверить, как я исполняю наказание. А если взялся за гуж, не говори, что не дюж. Своему образу надо соответствовать.
Ничего примечательного за эти дни не случилось, я умудрился избежать ссор и драк. Хотя нет, не совсем так, кое-что интересное все-таки случилось.
Вечером второго дня, я возвращался с прогулки и совершенно случайно заметил, как один дворянин заколол второго в одном из двориков у монастыря Кармелиток. Заколол насмерть, проткнув горло шпагой. Для Парижа дело житейское, для дуэли хватит порой косого взгляда, но дело в том, что этот дворянин был тем неизвестным, с которым я въехал в один день в город.
Судя по всему, он уже успел обзавестись слугой, с помощью которого успешно сбежал с места дуэли. При этом, кавалер имел несколько охреневший вид, словно убил человека впервые. Именно это меня больше всего и удивило, так как раньше я думал, что он обладает сходной со мной профессией.
Впрочем, долго задумываться над этим я не стал, потому что жизнь давно отучила лезть в чужие дела.
Вестей от отца Жозефа пока не поступало. Не знаю, увы, пока не знаю, к счастью это или к беде.
Саншо нашел хорошего портного с сапожником и шляпником. Гардероб пополнился еще кучей обуви: парадными и повседневными сапогами, а в придачу, наконец, домашними туфлями. У шляпника обзавелся еще одной шляпой, тоже на случай торжественных выходов. Ну и до кучи прикупил еще кожаных изделий – новый кошель, пояс и прочее обязательное для мужчины.
Склонности в особом позерстве ни в себе, ни в Антуане я не заметил – это было необходимостью. Опять же, падре Жозеф явно не зря рекомендовал приодеться. Сейчас время такое – принимают по одежке. Впрочем, никакой особой роскоши я себе не позволил – все в довольно скромных рамках – чтобы подумали, что я могу себе позволить большее, но сознательно себя ограничиваю из-за врожденного аскетизма.
С портным пришлось тяжелей всего – он наотрез отказывался понимать мои запросы.
– Мессир! – лысый как яйцо мэтр Жиль огорченно всплеснул руками. – Зачем? Сейчас никто такого не носит. Здесь вам не Испания, – он ткнул в набросок. – В Париже вас не поймут! Где ленты? Где разрезы? Где фестоны? А цвета? Вы же не гугенот, господи помилуй! Но ладно, здесь я согласен… белые фламандские кружева подойдут к темно-синему испанскому бархату, что до фасона… – он решительно схватил свинцовый карандаш и принялся уродовать мой эскиз. – Без вот этого и этого не обойтись…
Я немного поспорил и плюнул. В итоге появился скромные по виду и дорогущие по качеству материалов два комплекта – повседневный и парадный. Парадный – колет из темно-синего, почти черного бархата, с серебряной вышивкой, в строгом испанском стиле, но с минимальными вкраплениями французской моды. Повседневный – попроще, но тоже в темных тонах. А в штаны я ввел внутренние карманы и ширинку – чем поразил мэтра до глубины души.
Нахрена? Просто забавлялся. Все равно о себе ничего не помню, так хоть какие-то знания использую.
Вот как раз после последней примерки меня и взяли…
Я вернулся домой, вымылся в деревянном корыте, а потом взялся за пистолеты – почистить и обдумать их усовершенствование, потому что у меня в голове неожиданно появилось несколько идей. Надо думать, из моей настоящей памяти.
С ручным огнестрелом в первой половине семнадцатого века дело обстоит довольно сложно. Уже есть попытки внедрить ударно-кремневый замок, но в массовое употребление они еще не вошли, ибо очень ненадежны и дороги, поэтому повсеместно пользуют добрые старые фитильные аркебузы и мушкеты. Колесцовые замки[16] тоже гораздо надежней кремневых, но они так же дорогие, поэтому их применяют в основном на короткоствольном оружие. А так фитиль до сих пор рулит.
колесцовый замок – распространённый в XV–XVII веках механизм огнестрельного оружия, в котором необходимая для воспламенения порохового заряда искра высекается с помощью вращающегося колёсика с насечкой.
У меня есть два пистолета: дорогое, престижное оружие, работы одного из лучших мастеров в Мадриде. Они немалого размера, правда меньше рейтарских. У Саншо один, только гораздо попроще. Мой третий пистоль, можно назвать карманным – он маленький. Все они с колесцовыми замками.
Такой замок сравнительно надежен, но занимает много времени по взводу. Пока взведешь, пока зарядишь – сто раз убьют. А со взведенным долго не походишь – пружина ослабнет.
Вот у меня и возникла несколько идей как их полностью усовершенствовать – от ствола и калибра, до замка и способа заряжания.
Только я начал разряжать пистоли, чтобы потом их разобрать, как на лестнице раздался топот, а потом дверь банально вышибли могучим пинком. В комнату ворвались солдаты, в кирасах, морионах[17] и с алебардами, но замерли как вкопанные под стволами пистолетов.
морион (исп. morriоn, фр. morion) – европейский боевой шлем эпохи Ренессанса с высоким гребнем и полями, сильно загнутыми спереди и сзади.
– Мессир… – здоровенный усач с бантом сержанта судорожно сглотнул. – Мы… мы исполняем… н-не советую…
Он явно понимал, что с такого расстояния пули прошибут его кирасу как картон, к тому же я целился прямо в лицо.
– Что там происходит?! Берите этого шпиона немедленно! – сквозь солдат протолкался худющий, сутулый и стриженный в скобку мужичок полностью в черном и тоже уставился на стволы.
Я слегка ошалел от обвинения в шпионстве, но пистоли не опустил.
У чиновника сразу дар речи отбило.
И заговорил он только после того, как сержант пихнул его в плечо.
– В-ваша милость… – сильно заикаясь, жалобно проблеял черный. – Я н-не советую оказывать сопротивление. Мы выполняем приказ с-самого… – он громко икнул. – Самого прево Парижа! – его голос слегка окреп, видимо судейский думал, что упоминание «самого» прево меня испугает.
Но меня его упоминание скорее озадачило, чем напугало.
В голове лихорадочно бились мысли.
«Шпион? Какого хрена? Хотя, теоретически, мое прибытие из Испании может привести к такому обвинению. Но это только теоретически – испанские и французские дворяне таскаются туда-сюда с завидной регулярностью. Нет, здесь другое. А если это все-таки последствия убийства кавалера с письмом? Мало ли что тому старому хрычу в сутане в голову придет. С одной стороны, сопротивляться глупо, даже если я вырвусь из дома, из Парижа точно не выеду. А с другой – можно задержаться в Бастилии очень надолго – обвинения не шуточные. А палачи выбьют нужные показания в довольно короткие сроки. Или на всю жизнь искалечат. А оно мне надо? И что делать?».
Мысли трансформировались в решение не сопротивляться.
– Отставить… – я передал пистолеты Саншо, а сам встал и сдержанно поклонился судейскому. – Я вверяю себя в ваши руки.
Сержант облегченно шумно выдохнул, а черный преисполнился заискивающей вежливости.
– Благодарю вас, ваша милость, вы можете одеться. Не спешите, мы подождем, ваша милость…
В общем, через несколько минут я уже катил в черном «воронке», то бишь карете в Бастилию. Саншо почему-то не взяли. Голову я перестал ломать, решив, что все само по себе прояснится. Но настроением не блистал, естественно.
Дальше все развивалось стремительно, меня сдали из рук в руки мрачным дюжим и мрачным типам, которые без лишних объяснений заковали меня в кандалы и потащили…
В пытошную.
Да, настоящую камеру пыток, со всеми ее атрибутами. Мрачную, со сводчатыми низкими потолками, напрочь провонявшую сыростью, кровью и страданием. В углу расположилась сложное приспособление, опознанное как творчески модифицированная дыба, рядом с ней стоял стол с множеством пытошных приспособлений: плетьми, клещами и прочим зловещим инструментарием. Я поискал глазами «испанский сапог[18]», но не нашел, что неожиданно позабавило. Видимо от испуга я слегка охренел.
испанский сапог – орудие пытки посредством сжатия коленного и голеностопного суставов, мышц и голени.
Правда веселье сразу исчезло, когда вежливый и аккуратный мужичок в фартуке, больше похожий на аптекаря, начал прилаживать к моей ноге две доски с винтами – тот самый слегка видоизмененный «сапог», черт бы его побрал.
– Прошу, – он кивнул подмастерьям, которые мигом стащили с меня обувь. – Так, что тут у нас, ваша милость… – кат начал примерять приспособу к ступне, со скрипом вращая винты. – Ага, так-так, ну что же… одну минутку, ваша милость…
Сказать, что я ошалел – это ничего не сказать. Не задав ни одного вопроса и сразу пытать? Так никто не делает, даже в глубоком Средневековье такое не практиковалось. Сначала клиента расспрашивают, потом пугают инструментарием, а дальше, по ситуации, уже приступают к воздействию, но опять же, никто сразу ноги не ломает. Что за хрень? Ладно, это может быть просто попытка взять на испуг, настроить клиента на покладистый лад, а если нет? А если я перешел дорогу столь влиятельным людям, что формальности уже лишние? Изуродуют, выбьют признание, урежут язык и на казнь или на галеры, что даже хуже. Был человек и нету, причем все формальности соблюдены. Твою же мать!
Уж не знаю, каким усилием воли я сохранил на морде невозмутимость, но при этом решил принять все обвинения, чтобы сохранить здоровье. С переломанными руками и ногами не сбежишь.
Палач определил устройство мне на ногу, после чего принялся ласково и убедительно рассказывать, что будет с моими костями и мясом при каждом повороте винтов.
Тут в комнату стремительно вошел еще один судейский, молодой мужик, в черном костюме из отличного материала, украшенного дорогими кружевами, явно немалый чин в судебной иерархии. Скорее всего, даже дворянин мантии[19].
С усами и бородкой, ухоженный и лощеный, с величественным выражением на морде, правда нос картошкой и пухлые, детские губы эту величественность сводили почти на нет.
дворянство мантии (фр. la noblesse de robe) – в дореволюционной Франции название дворянства, образовавшегося из лиц судебной профессии, получивших от короля дворянский патент за гражданскую службу, в отличие от потомственной знати рыцарского происхождения – дворянства шпаги (noblesse d’épée)
– Шевалье де Бриенн? – поинтересовался он надменным тоном, усевшись за стол и недовольно зыркнув на подмастерьев палача, уронивших на каменный пол какую-то железяку.
– Я шевалье Антуан де Бриенн, – спокойно ответил я. – С кем имею честь?
– Я старший помощник прево Парижа Этьен Фаве! – гордо ответил лощеный. – Вы знаете в чем обвиняетесь?
– Нет.
– Вы обвиняетесь в шпионаже в пользу Испании, де Бриенн… – бросил Фаве, состроив серьезную рожу. – Рекомендую чистосердечно признаться во всем, в противном случае к вам будет применена пытка. Итак, я вам зачту, чтобы вы не утруждались воспоминаниями. Вы прибыли в Париж по приказанию герцога Лерма, для того, чтобы втереться в доверие ко двору и злокозненно вредить французскому престолу и государству. Если вы сознаетесь в этом, пытка не будет применена.
– Позвольте напомнить, – невозмутимо напомнил я. – герцог Лерма уже давно удален от власти. Сейчас его место занимает герцог Оливарес.
У меня создалось впечатление, что все уже решено, мое признание просто банальная формальность и исполнители особо не утруждались даже подбором фактов.
– Да? – искренне удивился судейский и хохотнул. – Пускай Оливарес. Не вижу особой разницы. Итак, вы признаетесь? Мэтр Гашон, думаю, надо слегка подкрутить ваше устройство, шевалье пока не понимает, насколько серьезно его положение…
Мэтр Гашон не успел.
Я тоже не успел ответить, потому что в кабинет вбежал еще один персонаж в черном и что-то горячо зашептал на ухо помощнику прево. У того, по мере доклада лицо начало поочередно принимать все цвета радуги, став по итогу мертвенно-бледным.
Уже через мгновение, меня очень вежливо освободили, при этом Фаве не переставал униженно извиняться. А дальше тюремщики чуть ли не на руках отнесли в карету, которая отвезла меня к отцу Жозефу.
Так моя тюремная эпопея пока закончилась.
Правда… правда, когда садился в экипаж, я успел увидеть, как в Бастилию привезли…
Все правильно, того самого кавалера, в один день с которым я въехал в город.
Глава 7
Камера, в которую меня определили, оказалась не самой ужасной из тех, где я бывал в прежней жизни. Это я мог сказать с уверенностью, ведь какие-то отрывочные воспоминания нет-нет, да и прорывались сквозь блокаду памяти.
До меня только сейчас дошло, что и допрос, и камера располагались в той самой знаменитой Бастилии, о которой только ленивый не слышал даже в мое время. Просто завели меня в нее через какой-то боковой двор, и я не сумел оценить весь масштаб этого замка. А теперь уже, находясь непосредственно внутри, я мог разглядывать лишь свою камеру, но это занятие мне быстро наскучило.
Кровати в камере не предусматривалось, но тюфяк с сеном вполне ее заменял. В камере было сыро и промозгло, несмотря на середину лета за окном, и, как только я прилег на тюфяк, меня тут же атаковали блохи – крупные, как собаки, и наглые, а еще в углу камеры жила жирная крыса. Я заметил ее усатую морду и глазки-бусинки, когда она высунулась из неприметной дыры, видно, проверить, что за новый постоялец прибыл в сей почтенный дом.
И это я еще умалчиваю о запахе. Вообще, запах нечистот и мочи преследовал меня с того самого момента, как я оказался в Париже. Они настолько въелись в атмосферу города, что местные жители их попросту не замечали, и только лишь чужестранцы, такие как я, въезжая через многочисленные городские ворота, сразу прикрывали лица краем плаща, безуспешно пытаясь избавиться от местных ароматов.
Воняло в городе ужасно! Запахи мочи, сменяли ароматы тухлой рыбы, которым в свою очередь вторили настолько помоечные ароматы самого разного толка, что хотелось блевать беспрестанно, во все стороны, потому что спасения от них не было.
Горожане без особого зазрения совести опорожняли ночные горшки, а некоторые и целые ведра, прямо из окон на головы прохожих и мощенную мостовую. Мерзкая жижа стекалась на центр узких и кривых улиц, которые специально были устроены чуть под углом, а уж потом по этим каналам нечистоты уходили в Сену, из которой, к слову говоря, добывали питьевую воду для всего Парижа. Такой вот круговорот говна в природе.
В камере, помимо тюфяка, меня обеспечили лишь ведром для испражнений. Никаких иных развлечений здесь не предполагалось. Спи да сри! Разве что короткие диалоги со стражником, приносившим еду. Даже прогулки во дворе мне временно не полагались.
Кормили меня просто, но сытно. Два раза в день в нижней части двери открывалась заслонка, затем я должен был рядом поставить свое поганое ведро, которое забирал стражник, дабы опорожнить его где-то и вернуть обратно. Вместе с ведром я получал кусок хлеба и миску с густой кашей, обычно на сале, плюс кружку пива или сидра – вполне достаточно, чтобы не умереть с голода. Так же ежедневно я получал кувшин с водой.
К тому же, мой стражник, Гийом, к слову сказать, славный малый, уже несколько раз намекнул, что при определенной мзде с моей стороны стол мог бы оказаться гораздо обширнее и содержать разнообразные блюда из ближайшей харчевни. Однако кошелек мой остался в комнате с остальными вещами, так что у меня попросту не имелось возможности улучшить свое положение, иначе я непременно воспользовался бы щедрым предложением Гийома.
Перпонше ко мне не приходил, а может, его просто не допускали. Я допускал и то, что он давно оставил службу в одностороннем порядке, прихватив мои скудные сбережения в качестве компенсации за оплату труда.
Прочих посетителей у меня быть не могло, да и не ждал я никого, кроме обещанного Мартелем адвоката. Но тот все не являлся, хотя я торчал в камере уже вторую неделю, и я уже начал сомневаться, что следователь сдержит свое слово.
Правосудие во Франции, как оказалось, было весьма неспешной штукой. А может, просто никто не хотел браться за мое дело. Парижские адвокаты вправе сами определять, законны ли требования доверителя, и отказывать в случае, если считали, что дело несопоставимо с их понятиями чести и достоинства. Полная свобода принятия поручений по ведению дел. Недаром, они именовали себя «рыцарями закона, правосудия и науки», а в Кутюмах Бовези[20], в одной из первых записей от 1282 года, даже было указано: «Если кто-либо хочет стать адвокатом… он должен присягнуть, что, исполняя свои обязанности адвоката, он будет вести себя хорошо и честно, что он, насколько ему будет известно, будет вести только добрые и законные дела, что если он начнет дело, которое в начале покажется ему правильным, а потом узнает, что оно нечестно, он сразу, как только узнает об этом, бросит его».
Конечно, я помнил эти уложения лишь приблизительно, но Юрий Абрамович хорошо натаскал меня в свое время, в перерывах между водкой и портвейном, так что в общей ситуации я ориентировался.
Вообще, адвокатура в эти годы была прекрасным трамплином для дальнейшей государственной карьеры. Король, не мудрствуя лукаво, назначал канцлеров, членов парламента и судей именно из числа действующих адвокатов.
От неимоверной скуки и отсутствия возможности вести активный образ жизни, я стал довольствоваться малым и начал дрессировать Крыса (я решил, что мой сокамерник и товарищ по несчастью – это особь мужского пола, столько в нем было отваги и жизненного любопытства, и дал ему имя).
Он приходил не только в мою камеру, думаю, у него была своя система ходов, и Крыс посещал многих томившихся в застенках бедолаг. Иногда я слышал их голоса, а по ночам – мучительные стоны. Звуки хорошо разносились, отражаясь от стен коридоров, и проникая в камеры, этим только усиливая страхи и отчаяние заключенных, но вот перемолвиться с кем-либо словечком было невозможно – слишком глухой звук, не разобрать ни слова.
Но Крыс не знал преград и шастал по тюрьме, как у себя дома. Собственно, это и был его дом, и уже на третий день я начал его прикармливать.
От каждого ломтя хлеба, два раза в день подаваемого к моему столу, я оставлял для Крыса небольшой кусок, и когда в очередной раз видел его хитрую морду, то клал кусочек хлеба на каменный пол, сначала совсем рядом с дырой, из которой он появлялся, потом все ближе и ближе к центру камеры.
И Крыс проявил интерес. На третий день нашего знакомства он осмелел настолько, что начал выходить на середину комнаты, а к концу первой недели я уже учил его прыгать через соломинку, вытащенную из тюфяка. Крыс проявил к цирковому искусству истинный талант. Думаю, будь у меня в запасе месяц-другой, и я смог бы выступать с номерами перед стражниками, дабы обеспечить себя и Крыса хлебом насущным.
На десятый день моего заточения, когда я уже отчаялся дождаться, явился адвокат.
Поделиться книгой: