Рыжие крылья

– Мя, – снисходительно согласился кот, внимательно наблюдая за черным Барсиком, который уже освоился и обнюхивал обувь.

– Ваш Тимофей – он что, правда понимает, о чем мы говорим? – недоуменно спросила Наташа. Обе они, вместе с Мариной, уставились на профессора, который пожал плечами.

– Я же говорил... Тимофей не просто кот. Впрочем, знаете, что? Присаживайтесь с нами, и я расскажу вам одну историю.

– Я сейчас, – засуетилась проводница и подняла с пола котенка. – Только отнесу Барсика...

– Зачем? – удивился Михаил Платонович. – Вы его положите в переноску Тимофея. Ему там будет спокойно, он уснет и никого не побеспокоит.

– Да? – Марина с сомнением посмотрела на него. Профессор протянул руку, забрал у нее Барсика и аккуратно положил его в переноску. Изнутри некоторое время слышалась возня, потом котенок мяукнул один раз и затих. Марина осторожно посмотрела внутрь.

– Спит... – удивлённо сказала она, и с круглыми глазами повернулась к профессору. – Это как так? Обычно и не угомонить, пока не напрыгается!

– Все дело в Тимофее, – туманно пояснил Немчинов. Он отхлебнул из стакана, потом повторил:

– Присаживайтесь, Марина, и я расскажу.

* * *

Жил некогда в Старой Праге один алхимик. Вся жизнь его, как водится, проходила в закопчённой лаборатории, где света было ровно столько, сколько давал фонарь на столе, огонь в горне и пламя под очередной ретортой, в которой булькал неведомый состав. Алхимик искал Философский камень. Все алхимики испокон веков, с того самого момента, как первый из них поднёс к воспалённым глазам флакон с результатом эксперимента, мечтают найти Философский камень. Многим он нужен для того, чтобы превращать свинец в золото – ведь алхимические опыты совсем недешёвы, а расплачиваться с королями и герцогами чем-то нужно. Но есть и другие... Те мечтают отыскать секрет бессмертия или управления неживой материей. Конечно, только ради того, чтобы облагодетельствовать человечество, влачащее свои жалкие дни во тьме невежества.

Вот и наш алхимик тоже мечтал о бессмертии. Не для себя, нет – он был уже стар и достаточно мудр, чтобы лишь усмехаться, читая в потрёпанных инкунабулах строки о вечной жизни и молодости.

– В молодости я был дураком, – пожимая плечами, алхимик перелистывал очередную прожжённую кислотой страницу, – кто же гарантирует мне, что, вновь обретя юность, я не натворю таких же ошибок?

Ни жены, ни детей у алхимика не было, он жил одиноко в своём каменном доме на одной из узких, запутанных улочек старого города. Ну, почти одиноко. Дело в том, что у алхимика был кот. Этого огромного, рыжего и мохнатого зверя неведомой породы звали Тимотеус Симплицимус. Даже будучи в подпитии (много ли радостей у одинокого старика, который умеет возгонять и дистиллировать, используя древние арабские трактаты?) алхимик решительно отказывался как-нибудь сократить это прозвище.

– Ть... мотеус Си-импле... Симупль... Ик! Симпльсимиссус! – заплетающимся языком звал он, постукивая жестяной миской с куриными потрошками по каменному полу. – Тимотеус! Где ты, фараонова напасть, ок – ик! – каянный мышелов?

Симплицимус гордо появлялся из-за какого-нибудь шкафа, где обычно спал, уютно развалясь на пыльных фолиантах с мудреными названиями вроде "Artis auriferae, quam chemiam vocant" или "Summa Perfectiones Magesterii".

– Явился, дитя погибели! – ласково встречал его алхимик. Кот подходил к миске, некоторое время ворошил лапой содержимое, потом снисходил до низменного и начинал есть. Вылизав миску дочиста, Симплицимус одним прыжком взбирался на стол, благоразумно держась подальше от огня и кислот, и замирал неподвижно, глядя жёлтыми круглыми глазами на то, как его хозяин и друг возится с колбами.

Но время летело, и вот алхимик с грустью стал примечать, что Тимотеус Симплицимус уже не так бодро, как раньше, появляется на зов, и часто предпочитает миске с едой возможность поспать. Морда у кота заметно поседела, и рыжий перестал запрыгивать на стол – лапы были уже не те, ушла крепость мышц, да и усы, раньше торчащие, как у ландскнехта, нынче печально обвисли. Помрачневший алхимик зарывался с головой в рассыпающиеся, источенные книжными червями тома запретных авторов. Но, хотя частенько он забывал про свой скудный обед, стынущий в плошке на краю стола, кот всегда получал еду точно в срок.

Однажды старый Симплицимус проснулся и насторожил седое ухо, услышав громкий вопль:

– Получилось! Это оно! Я открыл это!

С грохотом посыпались на пол инструменты, каменные ступки и оловянные стаканы – алхимик отплясывал посредине лаборатории какой-то дикий танец. Кот от удивления даже забыл про дневной сон и теперь таращился во все глаза.

– Я превзойду самого Джабира! – тяжело дыша, сообщил алхимик Симплицимусу. Тот согласно мяукнул – а как же иначе? Потом хозяин кота полез в огромный, окованный железными полосами сундук, стоящий в тёмном углу, и принялся там копаться, зверски чихая и ругаясь на латыни.

– Нашёл, – через некоторое время прохрипел он, отплёвываясь и кашляя. Весь покрытый густой пылью, алхимик выпрямился, хрустнув поясницей. На его ладони лежали два невзрачных каменных осколка. Тимотеус Симплицимус презрительно отвернулся, не почуяв ничего съестного.

– Много ты понимаешь, старый валяный сапог, – беззлобно фыркнул алхимик. Охлопав свой чёрный балахон от пыли, он бережно положил осколки на стол и направил на них свет жестяного фонаря, для верности покрутив зеркало за свечой.

– Знай же, о шерстяное исчадие, что эти осколки суть не что иное, как остатки изначального материала, из которого был изготовлен Сфинкс, он же Шепсес Анх, ныне занесённый песками у подножия Великих пирамид Египта. Профаны в своей бесконечной глупости видят в Сфинксе лишь каменное изваяние, созданное руками безвестных строителей. Мне же известен тайный трактат «Captivum Ad Pharaones», в котором раскрывается тайна этого существа. Некогда Сфинкс, он же Feles Magna – Великая Кошка, был телохранителем забытого ныне властителя. И не было ни зверя, ни человека, способного одолеть Сфинкса, поскольку он был плоть от плоти сразу двух миров – земного и небесного, ведя свой род от первозверей Эдема. Умирая, фараон попросил своего верного хранителя оберегать его покой и после смерти. Так Сфинкс остался ждать у подножия пирамид, стряхнув свою земную оболочку. Кстати, Тимотеус Симплицимус, ты знал, что изначально у Сфинкса были два крыла?

Симплицимус этого не знал, и ему было все равно. Кот тщательно вылизывал лапу, не глядя на хозяина. Алхимик усмехнулся и продолжил:

– Однако же, мне ещё в молодости удалось завладеть двумя частицами окаменевшего тела Сфинкса. Даже не спрашивай, что мне пришлось для этого сделать. Кстати, я помню, что осколки были завёрнуты в магрибский молитвенный коврик, у которого была своя ужасная история... мне вот интересно, что с ним стало? Рассыпался в пыль от ветхости, должно быть.

Бормоча и ероша свалявшуюся сивую бороду, алхимик одновременно разжигал огонь в горне и умелыми, привычными движениями смешивал какие-то жидкости в реторте, отмеряя их на глаз.

– Эти осколки, мой хвостатый друг, представляют собой не что иное, как первозданную Материю, способную возродить к жизни любую угасающую искру. Вот мы сейчас тебя и возродим...

– Мя? – настороженно отозвался Симплицимус, прекратив вылизываться.

– Тебя, тебя.

Эликсир был готов через сутки. Все это время алхимик не отходил от своего стола и горна, мечась между ними без устали. Он весь почернел от копоти, щеки ввалились, опалённая борода топорщилась в разные стороны.

Кот спал, закрыв нос лапой. Тимотеусу Симплицимусу было не привыкать к резким запахам, треску огня или звону лопающегося стекла. Кот алхимика видел и не такое.

Жидкость заискрилась в колбе, взбурлила ещё раз и успокоилась, наполняя сосуд мягким опаловым свечением. Алхимик, кряхтя, опустился на деревянный табурет и обессиленно ссутулился.

– Вот оно, Великое Делание, – прошептал он. Посмотрел на кота и поправился. – Впрочем, в твоём случае, Симплицимус, это, скорее, Великое Ничегонеделание. Шёл бы ты, что ли, поймал мышь.

"Вот ещё", – безмолвно говорил обращённый на хозяина взгляд жёлтых глаз.

– И верно, какая мышь, когда впереди у тебя такое...

«Это какое?» – жёлтые глаза подозрительно сощурились. Алхимик тяжело вздохнул, потёр лицо ладонями и пробормотал:

– Надо решаться. Скорее. Жизнь эликсира коротка.

Он исчез в кладовой и через несколько минут вернулся оттуда с помятой жестяной миской, полной куриных сердец.

– М-мя-мя-мя! – оживлённо высказался Симплицимус, которого не так часто баловали чем-то, кроме потрохов. Старый кот встряхнулся, роняя шерстинки, и неожиданно резво спрыгнул со своей лежанки. Но тут коварный хозяин, незаметно подкравшийся сзади, обрушился на рыжего, моментально замотав того в старый драный балахон, немилосердно воняющий алхимическими препаратами. Кот взвился. Он бился, как лев рыкающий, сражался, подобно Иуде Маккавею. Но тщетно. Вскоре крепко спелёнатый кот мог лишь яростно вертеть круглой головой.

– Ты меня ещё поблагодаришь, Тимотеус! – раздражённо рявкнул алхимик, тряся поцарапанной ладонью. В ответном утробном завывании Симплицимуса было все, что угодно – но только не благодарность. Впрочем, впереди кота ждала новая неприятность. Ему предательски разжали пасть и влили туда несколько капель опаловой жидкости. Повалил густой дым, который в мгновение ока затянул всю лабораторию.

– МР-И-И-И-И-А-А-У! – кошачьему реву мог бы позавидовать даже тигр. Кашляя и призывая всех святых пополам с чертями, алхимик неловко разогнулся, и тут же кошачья лапа, ставшая удивительно сильной, выбила из его рук драгоценную колбу. В клубах дыма с треском разорвалась ветхая ткань, и взмах могучих крыльев разом смахнул со стола все, что там стояло и лежало, перемешанное в беспорядке. Пытаясь поймать кувыркающийся сосуд, алхимик замахал руками, споткнулся и рухнул на безжалостно твёрдый камень пола. Сверху фосфоресцирующим дождём пролился остаток эликсира. «Горький до невозможности, чистая мандрагора...» – успел подумать учёный затворник, прежде чем окованный железом переплёт алхимической инкунабулы вошёл в соприкосновение с его лбом и разом вышиб из головы сознание.

– О-ох.

Человек в дымящемся балахоне с трудом приподнялся и сел, очумело глядя по сторонам и держась руками за голову. Под черным от сажи и времени потолком лаборатории плавали нити дыма, переливавшегося всеми оттенками перламутра. Облизав горькие губы, человек покривился и сплюнул.

– Пресвятая Бригитта, Ян Непомуцкий или кто там ещё... Что вообще здесь творится?

– Мяу! – произнёс кто-то неподалёку. Прозвучало это очень-очень злобно.

– Тимотеус... Симплицимус? – прохрипел человек. – Где ты?

– Мяу!

На этот раз мяуканье было одновременно злобным и испуганным. Покрутив головой, алхимик уставился на кота. Кот выглядел сильно потрёпанным, но вполне живым. Седина с его морды исчезла, усы воинственно топорщились в стороны. Впрочем, в этот самый момент седина, пожалуй, была последним, что поразило алхимика. Кот сидел под самым потолком на каменном выступе, до которого не смог бы дотянуться даже самый высокий человек, стоя на табурете. Растерянный Тимотеус Симплицимус нервно подёргивал крыльями, пытаясь уложить их на мохнатой спине. Потом, видимо до чего-то додумавшись, кот взъерошился, раздулся как шар и начал неуверенно, рывками, втягивать крылья внутрь.

– Невероятно... – прошептал алхимик, молитвенно сложив перед собой ладони. Окончательно разобравшись с мешающими непонятными крыльями, кот завозился на выступе и вдруг отважно сиганул вниз, растопырив лапы. Приземлившись точно на стол, Симплицимус испепелил хозяина взглядом

– Ты снова молод, друг мой! – торжественно возгласил алхимик. На морде у кота отразилось сильнейшее удивление. Он потянулся всем телом, потом поочерёдно вытянул вперёд передние лапы, выпустил острые когти и поскрёб деревянную столешницу. Фыркнул и одним упругим, сильным скачком оказался возле жестяной миски, чудом оставшейся неперевёрнутой. По лаборатории разнеслось громкое чавканье.

– Аппетит в порядке... Но почему я тоже голоден, как сто чертей? Боже мой! – взгляд алхимика упал на осколки колбы. – Эликсир!

Но последние капли состава уже испарились. Дрожащими руками старик взял отполированную бронзовую пластину, окунул в ведро с водой и всмотрелся в своё отражение. Борода была совершенно чёрной – и не от копоти. Алхимик провёл ладонью по лицу, на котором не осталось и следа от морщин, подмигнул сам себе. И задумался.

– Вот незадача... Завтра меня должен посетить старшина гильдии булочников, ведь я обещал ему сделать тот самый аравийский бальзам для кожи, который так хотела жена старшины. Как же быть? Похоже, мне придётся обмотать лицо холстиной и притвориться пострадавшим от небрежения при очередном эксперименте. Да, Тимотеус Симплицимус, не вовремя же ты решил проявить свой буйный нрав!

Кот, опустошивший миску со скоростью опытного землекопа, хмуро покосился на хозяина и даже открыл было пасть, но решил ограничиться выразительным мяуканьем. Звучало это так, что было понятным и без слов.

– Да, да, – рассеянно покачал головой алхимик. – Действительно, спасибо уж и на том, что ты пожалел мои седины и не стал воевать в полную силу. Но что же нам делать, Симплицимус? Ведь этот эликсир, помимо всех его чудесных свойств, имеет главное...

«Ну-ка, ну-ка, удиви», – читалось во взгляде рыжего кота.

– Теперь, о мой четверолапый коллега, нам, а более всего – тебе, суждено прожить невероятно долгую жизнь. И было бы ужасной глупостью потратить эти столетия, а то и больше, на корпение над очередными рассыпающимися в руках томами. Не лучше ли поступить, подобно странствующим рыцарям прошлого? Ведь Сфинкс был создан для того, чтобы защищать от зла. Чем же хуже ты, Тимотеус Симплицимус?

– Мя?

Глаза кота стали похожи на плошки. В них явно читалось: хозяин, ты спятил, а как же моя миска? как же наше тёплое, пусть и мрачное жилище? а куриные потрошки? как быть с потрошками-то?

– Миску мы, пожалуй, прихватим с собой, – успокоил его хозяин. – И потом, ведь я не собираюсь бросать лабораторию или отдавать какому-нибудь лавочнику, который сделает здесь кладовую для своих товаров. Нет, этому не бывать! Но подумай сам, Тимотеус – как будет славно красться темными ночами по крышам и переулкам, выслеживая зло, которое скрежещет своими...

«Хозяин, ты точно спятил», – кот повалился на бок и притворился мёртвым.

– Скрежещет своими... своими... – алхимик обречённо махнул рукой и вздохнул. – В общем, Тимотеус Симплицимус, нам с тобой не суждено отлёживать бока, ибо теперь ты перестал быть простым котом и стал, не побоюсь этого слова, истинным кошангелом!

Кот подёргал ухом и решил, что мёртвым быть скучно. Он сел, потом снова напыжился и выпустил крылья. Неуклюже взмахнул ими и поднялся под потолок, где и принялся носиться кругами, с каждой минутой все увереннее и увереннее набирая скорость.

– Вот так и рождаются ангелы, – пробормотал алхимик.

* * *

– Надо же, какая история, – сказала Наталья, когда профессор Немчинов замолчал и отхлебнул чая, аккуратно помешивая в стакане ложечкой. – Я сразу поверила.

– Вам бы сказки сочинять, – с уважением заметила проводница. Профессор Немчинов вздохнул и развёл руками.

– Ну почему сразу – сказки? Я, конечно, понимаю, что история моя в некоторых своих моментах может показаться немного странной. Однако это чистая правда. Вот и Тимофей может подтвердить.

– Нет, вы точно нас разыгрываете! Крылатый кот – где ж такое видано? – засмеялась Марина. Она посмотрела на часы и вскочила:

– Ёлки-палки, мне же нужно ведомость заполнить! Кстати, тут у нас сложный участок пути, вроде и полотно лежит новое, а все равно постоянно колотит. Так что приготовьтесь, и с кипятком аккуратнее, может потрясти немножко...

Женщина одёрнула юбку и взялась за ручку купейной двери. И в эту секунду кот Тимофей громко и резко зашипел, вздыбив шерсть. Из его боков вырвались длинные рыжие крылья, которые, казалось, заполнили все пространство небольшого купе.

– Что это? – вскрикнула Наташа. Дети заверещали от восторга.

– Тимофей! – не своим голосом крикнул Немчинов. – Я...

Бесконечная секунда растянулась, будто резиновая, когда вагон встал на дыбы. Люди, сумки и чемоданы полетели с полок, завизжало рвущееся железо. Стеклянное крошево из окон брызнуло, словно порыв метели. Проводницу Марину выкинуло в перекосившуюся дверь, за которой не было коридора – только лохмотья вагонной обшивки.

Рыжие крылья заслонили своими перьями день, и весь мир погас.

В серой уютной мгле не было ни верха, ни низа, никаких сторон и направлений. Только бесконечный, струящийся отовсюду полусвет, неяркий, без источника.

Алхимик Михал Немец открыл глаза. Точнее, хотел открыть, но понял, что никаких глаз у него нет, однако он видит все, будто распластан по поверхности какого-то прозрачного шара и смотрит сразу во все стороны.

– Опять, – сказал он. Рта у него тоже не было, и голос, а вернее, мысль, разносился повсюду безмолвно и одновременно – громогласно. «Опять», – согласился кто-то рядом.

– Тимотеус? – спросил Михал.

«Мяу», – ответил кто-то ему сразу со всех сторон.

– Что приключилось на сей раз?

Картина, вспыхнувшая на мгновение, поразила Немца своей мешаниной. Груда вагонов, нагромоздившихся друг на друга под откосом железнодорожного пути. Всполохи сиреневых мигалок и суетящиеся люди, словно муравьи облепившие разорванные вагоны. Неподвижные тела...

– Я вспомнил, – поспешно сказал профессор Немчинов. – Не надо деталей. Как тебе удалось, Тимоша?

«Ми-иу», – пропищал кто-то совсем тоненько. Бестелесный Немец-Немчинов удивлённо вскинул несуществующие брови.

– Барсик? Ну надо же. Это он тебе помог?

«Мы вместе справились, – строго поправил его кто-то. – Но без неё бы ничего не получилось».

Кто-то деликатно мяукнул и потёрся... Старый алхимик не мог сообразить, на что похоже это ощущение. Потереться об ногу этот «кто-то» решительно не мог, ведь никакой ноги не было и в помине. Но, как ни странно, об ногу Немца тёрлась белая кошка с голубыми глазами.

– А ты откуда... – тут профессор сообразил и рассмеялся в пустоте. – Погоди-ка... Муся? Муся, так вот ты какая. А дети, между прочим, по тебе очень скучают!