Светлые воды Тыми

Только баты отошли от берега, сильное течение закружило их, но удэгейцы, схватив длинные шесты, вонзили их в реку до самого дна и погнали лодки вверх. Теперь они уже не выпускали шестов и, стоя во весь рост на корме, энергично работали ими.

Когда удэге заговорили между собой, девушкам понравился их быстрый певучий язык, схожий как будто с говором речной струи на перекатах.

Тихо двигались навстречу батам зеленые берега, поросшие колючим кустарником и высоченными, почти в рост человека травами. Над ними кружились, заканчивая свой дневной век, огромные синие бабочки махаоны.

— Скучно тебе, наверно, на бату плыть, да? — спросил Ирину старый Дада Суенка.

— Тихо очень...

— Зато вниз река быстро гонит. — И, подумав, Дада спросил: — Сколько зим в Сиине жить будешь?

— Три года.

— Наш брат удэ считает, что семь лучше.

— Нет, дедушка Дада, семь лет не хочу, — откровенно призналась Ирина.

Дада лукаво глянул на нее из-под нависших бровей.

— Думал, долго в Сиине жить будешь, на медведя с тобой пойдем.

— Нет, на медведя я не согласна, страшно.

— Все равно ходим.

— А много вы, Дада, убили медведей?

— Немало.

— Десять, двадцать?

— Наверно, двадцать, — просто сказал Дада.

— Ты подумай только, Надька, — шепнула, не без страха, своей подруге Ирина.

Все чаще стали встречаться перекаты. С трудом преодолев один особенно большой перекат, Дада направил бат в узкую протоку, над которой нависли ивовые заросли. Приходилось буквально продираться сквозь густые зеленые ветки, которые задевали лицо, лезли в глаза. Здесь течение было совсем тихое, и лодка беспрепятственно скользила по спокойной воде. Когда миновали протоку и снова вышли в Бикин, Дада опять энергично заработал шестом. Девушки просто поражались выдержке и ловкости старого уже человека, который мог часами стоять на корме и толкать лодку против течения.

— Дедушка Дада, разрешите, я сменю вас, а то вы, наверно, устали! — сказала Надежда.

Ей казалось, что за эти три дня она уже достаточно присмотрелась к работе батчика и вполне сможет заменить его хотя бы на короткое время.

— Нет, трудное это дело.

— Вижу, что трудное, но я попробую...

И он разрешил ей «попробовать», хотя заранее знал, что ничего из этого не выйдет. Они поменялись местами. Надежда, взяв у Дады шест, сразу сделала несколько удачных замахов, но в следующую же минуту стала заметно сдавать. Не успела она снова вонзить шест в воду, как быстрое течение подвернуло его под самое днище бата, чуть не вырвав из Надиных рук. Она вскрикнула, едва удержалась на ногах. Дада молчал. А Ирина смеялась. С трудом вытащив шест из-под бата, снова сделала два-три замаха, а следующий опять не получился.

— Гляди, назад поехали! — закричала Ирина.

— Все равно научусь! — сказала Надя.

— Можно, если шибко хочешь, — сказал Дада, беря у нее шест.

— Хочу! И на охоту хочу! Хоть на медведя, хоть на рысь!

— А вышло так, что удэгейкой стала не Надя, а я, — посмотрев на Ингали, сказала Ирина. — Подружка моя пробыла здесь ровно три года и поехала поступать в институт, да не получилось у нее. Теперь работает где-то под Тихвином, в сельской местности. Конечно, и там нужны учителя. Но после того как пожила в Сиине, пишет Надя, свет ей не мил. Как вспомню, пишет она, тайгу, Бикин, удэге, так и тянет снова в глубинку. Может случиться, что на будущий год вернется. Пусть приезжает. Скоро выстроят новую школу-интернат на Красном Яру, детишки из Сиина и Олона соберутся под одной крышей, еще больше работы прибавится, еще интересней станет. А посмотрела бы Надя, как я оморочкой правлю на перекатах и шестом бат толкаю против течения. Правда, на охоту, стыдно сказать, ни разу еще не ходила. А Надюша, когда жила здесь, ходила с Дадой на медведя.

— Сколько раз звал тебя, а ты не идешь, трусиха, — отзывается из кухни Ингали — он все еще возится там с плитой.

— С тобой разве пойдешь спокойно. Только в тайгу ступит, сразу же следы медведя ищет. А я встречаться с медведями не желаю, понятно тебе, Ингали Батович, не желаю...

— Скажи лучше, что боишься.

— Не скрываю — боюсь! Раньше так за себя только боялась, а теперь и за тебя боюсь, Ингали.

Ингали полюбил Ирину гораздо раньше, чем она узнала об этом. Даже в ту памятную январскую ночь, когда, возвращаясь из клуба, она попала в пургу и Ингали спас ее, он ничего не говорил ей о своих чувствах. Но именно потому, что очень любил Ирину, он так быстро хватился ее и, не найдя в клубе, сразу же кинулся на улицу. Он бежал в темноте в одном пиджаке и без шапки, бежал, задыхаясь, навстречу вихрю, который сбивал с ног. Он кричал, он звал ее, но голос Ингали тонул в диком вое пурги. Он твердо знал, что она еще не успела добраться домой, а когда подумал, что ее уже заносит снегом, слезы начинали душить Ингали. Гудели телефонные провода, где-то неподалеку катился, гонимый ветром, кусок листового железа, сорванного с крыши, на сопках трещали мерзлые ветви деревьев... В эту минуту до слуха Ингали донесся крик о помощи. Ирина лежала на самом краю пустыря, в ста шагах от дома, под горой зыбучего снега. Ингали быстро разрыл сугроб, поднял ее и принес в комнату. Когда она очнулась и встретила печальные глаза Ингали, то прочла в них все, что они таили. Но вместо того чтобы сказать ей какие-нибудь теплые, утешительные слова, он стал ругать Ирину за то, что она сама ушла из клуба в этакую метель.

— Как же ты, Ингали, теперь домой доберешься?

— Мне близко.

— Пожалуйста, надень полушубок, вон там, около дверей висит.

Он с минуту постоял в нерешительности, потом снял с гвоздя полушубок, накинул на плечи.

— Утром зайду, в школу провожу тебя.

— Если хочешь, заходи, только не такой сердитый.

Ирина так привыкла к его частым посещениям, что однажды, когда он два дня не приходил, побежала к нему домой узнать, что с ним случилось.

— На охоту ушел, — сказала мать Ингали, маленькая полная женщина с длинными серебряными серьгами в ушах. — Разве он не говорил тебе?

— Нет, не говорил, — с обидой сказала Ирина.

— Как же так, всем говорил, а тебе нет...

— Не знаю.

В субботу, как и рассчитывал, Ингали — он работал киномехаником и в этот день был занят в клубе — вернулся с охоты и, не успев отдохнуть, сразу же прибежал к Ирине.

— Наши удэ как раз на кабана шли. А у нас мясо кончилось. Я и решил сходить с ними в тайгу. А ты, Иринка, в это время в школе была.

— И много ты убил кабанов? — суховато спросила она, хотя в душе была рада, что Ингали пришел.

— Двух убил, — сказал Ингали. — Одного секача, а второго поменьше, кабанчика. С секачом трудное дело было. Я в него выстрелил, пуля в сало ему попала. Он и пошел на меня. Еле успел за кедром спрятаться. Уже в десяти шагах от кедра я ему вторую пулю прямо в голову всадил. На кабана, мы считаем, самая трудная охота. Ну, ладно, что это я тебе про кабана рассказываю... Наверно, неинтересно тебе? Собирайся, Иринка, в клуб. Сегодня картина хорошая — «Возраст любви». Сейчас накладную видел. Канчуга Николай показывал. Он уже движок запустил. Собирайся!

— Я после приду, — сказала Ирина.

— Почему после?

— Суббота, надо комнату убирать...

— Так я воды принесу, и дров у тебя, вижу, совсем нет...

Он схватил ведра, побежал к колодцу. Потом принес большую охапку березовых поленьев. Надрал по-охотничьи узкими ленточками бересту.

Уходя, сказал:

— После кино мама приглашала пельмени кушать.

...Пришло уссурийское лето. Тайга оделась в пышный зеленый наряд. Берега Бикин-реки покрылись яркими цветами, которые пахли только рано утром и поздним вечером, когда на них лежала обильная роса. Особенно много было на сопках пионов — желтых, белых, алых, голубых...

Шумно стало на реке. На раннем рассвете вниз по течению уходили баты, груженные кедровой клепкой, корой амурского бархата, мешками с кедровыми орешками и другими дарами тайги. Как только выдавались погожие дни, в Сиин прилетал самолет с почтой.

Ирина слетала в город, сделала кое-какие покупки, привезла большую пачку книг и почти все свободное время отдавала чтению. В отношениях с Ингали все было по-прежнему, как она в шутку говорила — ничего не убавилось и ничего не прибавилось. А Ингали, то ли от робости, то ли по другим причинам, молчал. Казалось, что ему ничего не нужно: только ревниво оберегать Ирину, ходить за ней по пятам, помогать ей, чтобы девушке полегче жилось. Правда, однажды он обронил фразу о том, что слишком мало учился (после семилетки — курсы киномехаников), чтобы стать равным Ирине, за что она его отругала и заставила взять «глупые» слова обратно.

Однажды в тихий солнечный день они уплыли на оморочке в тайгу и пробыли там до позднего вечера. Ингали захватил с собой ружье, острогу, котелок для ухи, а Ирина набрала в кошелку хлеб, огурцы, лук, картофель. Они поднялись высоко по Бикину, потом вошли в узкую протоку и на пологом зеленом берегу, сплошь заросшем лещиной и лимонником, устроили привал. Ингали развел костер и пошел ловить рыбу. В какие-нибудь двадцать — тридцать минут он поймал с десяток хариусов и огромного сазана, которого насквозь проткнул острогой. Это, говорил Ингали, на уху. Потом, сказал он, надо подстрелить пару уток на второе. А на третье он советовал Ирине пособирать малины.

— Только ты, Иринка, глубоко в малинник не уходи, медведь тоже малину любит и частенько возится там.

— Не нужно мне никакого третьего, — сказала она, напуганная его словами, — лучше будем пить чай...

Они пообедали, потом долго сидели у костра, и Ирина читала Ингали «Последний из удэге» Фадеева.

«...Обняв руками большую охапку хвороста, — читала она, — откинув голову с тоненькими черными косами, Гулунга плыла среди красной листвы прямо на Масенду. С отчаянной отвагой он соскочил с вершины дерева. Она узнала его, мгновенно сбросила хворост, чтобы облегчить ему дело, и даже успела отряхнуться. Он заткнул ей рот, схватил ременными петлями ноги и руки и, очень довольную, потащил сквозь кусты волоком за косы. Масенда знал, что если его нагонят братья Гулунги, ему надо будет защищать невесту и его убьют. И он сделал все, чтобы уйти. Несколько дней и ночей подряд они бежали бегом через хребты, через хвойные зеленые леса в красной листве и часами брели по горным ледяным рекам, чтобы запутать следы... Когда солнце стало пригревать, они уже были муж и жена. За много дней и ночей скитаний они не сказали друг другу ни слова и не видели в словах никакой нужды...»

— Ты, Ингали, мог бы украсть свою невесту? — вдруг спросила Ирина, бросив книгу в траву. — Скажи, пожалуйста, ты бы мог?

— Это в старое время так делали, а теперь зачем же?

— Выходит, что в старое время любовь была сильнее, если люди, рискуя жизнью, боролись за нее, да?

Тут из зарослей выпорхнула утка и с шумом пролетела над ними. Ингали, не вставая, вскинул ружье, почти не целясь выстрелил, и утка упала около костра.

— Нет, Ингали, что у тебя осталось от старого, так это молчание! — и с явным намерением задеть Ингали она повторила на память строки из книги: «Они не сказали друг другу ни слова и не видели в словах никакой нужды...»

И вдруг Ирина вскочила и побежала в заросли:

— Ингали, укради меня!

Он бросил ружье, кинулся за ней, быстро догнал, поднял на руки и, целуя в лоб, в щеки, в губы, принес ее в оморочку. Закрыв глаза и не сопротивляясь, она обвила руками его сильную загорелую шею и тоже поцеловала.

Ирина сидела на дне оморочки с огромным букетом таежных цветов и в упор глядела на Ингали, а он энергично подгребал веслом, хотя течение и без того быстро несло берестяную лодочку.

День был на исходе. Солнце, совершив свой дневной путь, огромным раскаленным кругом скатилось к западному горизонту. Небольшие перистые облака, которые ветер не успел согнать с горных вершин, стали алыми и дымились. Потемневшая река отражала и закат, и горы, и облака, едва вмещая небесный пожар.

Из кустарника вышли косули и дольше обычного держали над розовой водой опущенные головы, словно боялись припасть к ней губами, чтобы не обжечься. Но тут приблизилась оморочка, и они все разом отпрянули, кинулись в заросли, и слышно было, как, убегая, они дробно постукивают звонкими копытцами.

Река стала чаще петлять.

Ингали обогнул последний перед Сиином кривун, и впереди открылась мглистая долина и над ней высокое, в крупных дрожащих звездах синее небо.

От тайги, обильно политой росой, веяло холодком...

8. Условный рефлекс

Когда Надыга Догдович привез из тайги медвежонка, Колька посадил зверя на цепь и после уроков прогуливался с ним по поселку. Он брал его с собой на рыбалку и тут же около лунки кормил свежей рыбой. Не успеет Колька вытащить сига или щуку, медвежонок рвет добычу из рук. Однажды схватил зубами тайменя, перекусил леску и вместе с крючком проглотил рыбину. Колька испугался, подумал, что медвежонок подавится. Но все обошлось. Однако к лунке больше его не допускал, привязывал к дереву.

Словно по тайному сговору, ребята экономили сахар, откладывали из своей порции по кусочку и на большой перемене бежали кормить медвежонка. Но после того как мишка вместе с сахаром чуть было не прихватил у Кати Календзюги палец, воспитательница Ирина Петровна предупредила, чтобы никто, кроме Коли Голунки, не подходил к медведю.

Вскоре мишка стал так хорошо разбираться в звонках, что безошибочно угадывал, какой именно звонок возвещает большую перемену — время появления Кольки с угощением. Вставал на задние лапы, рвался с цепи, скрежетал зубами, скулил и вот-вот, казалось, выскочит из ошейника.

Ирина Петровна объяснила, что у медвежонка, вероятно, выработался условный рефлекс.

— Вот вы, ребята, сколько лет учитесь в школе, а не обращаете внимания, как звонит тетя Гяндя. А ведь звонит она всегда по-разному. Перед малыми переменами дает короткие звонки, а перед большой — звонит дольше. Медвежонок это уяснил себе. И уже привык, что после длинного звонка Коля приносит сахар. Вот это и есть условный рефлекс. Понятно?

Тогда стали просить Кольку, чтобы не выходил сегодня на большой перемене. Просто хотели узнать, что произойдет. Сперва Колька отказывался: мол, медвежонок обозлится, начнет кидаться на прохожих. Но его все-таки уговорили.

В назначенное время тетя Гяндя зазвонила к большой перемене. Медвежонок встрепенулся, выбежал из шалаша. Но Колька не появлялся. И мишка стал нервничать. Забегал взад-вперед, грыз клыками цепочку и, не в силах одолеть ее, так обозлился, что принялся хлестать себя передними лапами по морде. А когда и это не помогло, разворотил шалаш, раскидал кедровую кору, потом повалился на спину, стал кататься по снегу и так замотал вокруг шеи цепочку, что чуть не задохся.

Высвободив наконец голову из ошейника, встал, отряхнулся и побрел в помещение. Точно нюхом учуяв, где находится Колька, открыл лапами дверь, вошел в класс и лег около Колькиной парты.

— Этого еще не хватало! — вскрикнула Ирина Петровна и велела вывести мишку. Но, заметив, что он ведет себя тихо, уступила: — Ладно, пускай лежит.

Она вызвала Кольку к доске, следом за ним пошел и медвежонок. Лег под доской, положив морду на передние лапы, и поглядывал прищуренными глазами то на мальчика, то на учительницу. Когда Голунка, решив задачу, вернулся на свое место, за ним двинулся и медвежонок.

Ребята были в восторге.

Вскоре произошло новое событие.

Был уже одиннадцатый час вечера. Все в интернате спали. Дремал и медвежонок, забившись в тесный угол своего шалаша. Лишь старый рыжий пес бегал вокруг дома и лаял на большую луну. Неожиданно к нему присоединились и другие собаки — а было их в Сиине множество. И такой страшный лай поднялся в поселке, словно поблизости бродил тигр.

Разбуженный шумом, мишка выбежал из шалаша, загремел цепью. И тут началось. Собаки излили на беспомощного, сонного медвежонка всю свою злость. Набросились на него, стали дергать за хвост, за уши, а рыжий кобель вцепился зубами в бок и вырвал клок шерсти.

Медвежонок сжался в комок, потом, немного осмелев, начал отбиваться лапами, а когда собаки еще пуще насели, изо всех сил дернул цепь, оборвал ее вместе со скобой и побежал в сопки.

В это время проснулся Петя Сулендзига:

— Колька, вставай, беда случилась!

Колька отбросил одеяло, подбежал к окну.

— Быстро спасать мишку! — закричал он, разбудив всех в комнате.