Помоги проекту - поделись книгой:
Однако охотников до крайности удивило, что тигры неожиданно, точно им помешали, разошлись в разные стороны. Котята ушли вдоль берега Татиби, а мать — через кедровник в горы. Трудно было допустить, чтобы тигрица, почуяв опасность, бросила своих детенышей. Нет, так не бывает! Скорей всего она угнала их в логово, а сама отправилась в разведку, одновременно запутывая следы и отвлекая опасность на себя.
Олянов велел Киселеву и Чауне обследовать следы тигрицы, а сам с Маякой пошел по следам котят. Димка остался с собаками.
Когда охотники через полчаса снова собрались, Киселев доложил:
— У матери след слишком тревожный. Местами перепрыгивала через кусты. Потом останавливалась. Видимо, оглядывалась на котят. Да и когти у нее выпущены до отказа. Не иначе — учуяла нас.
— Его верно говорит, — подтвердил слова Киселева Чауна. — Чюет амба, что люди близко ходи...
— Ну, а котята как? — спросил Роман.
— Разно, — сказал Олянов, — у одного когти выпущены, у другого — нет. Один из них постарше — годовалый, а второй совсем бата, с полгодика ему, не более... Тигрята то шли рядом, близко друг к другу, то меньшой, будто приустав, начинал отставать, — рассказывал дальше Николай Иванович. — Хватившись, бежал вдогонку за старшим. — И заключил: — Пойдем за котятами. Однако будьте начеку, помните, что кому поручено!
Неожиданно перед охотниками вырос завал. Его венчала сломанная пополам толстая ель с побуревшей хвоей на отвислых ветках. Всю эту бесформенную гору трухлявого леса много раз засыпало снегом, и, если бы собаки не кинулись туда, даже опытным охотникам трудно было бы догадаться, что здесь медвежья берлога. Когда подошли поближе, увидели, как толстый слой снега на буреломе слегка поднимается и опускается.
— Медведь дышит! — сказал Киселев, осаживая собак.
Не успели обойти берлогу — вдруг в просветах между деревьями мелькнула полосатая спина огромной тигрицы. Первым увидел ее Чауна.
— Куты-мафа! — закричал он и упал на снег.
— Что ты, дядя Чауна?! — вздрогнув, прошептал Димка и испуганно попятился.
Подбежавший Маяка хотел было поднять Чауну, но голос Олянова: «Залп!» — остановил Канчугу.
Последовало три выстрела в воздух. Чуткое зимнее эхо не успело повторить их, как Роман закричал:
— Спускаю сворку!
— Стравишь! — остановил Олянов.
Но собаки, особенно Трезор и Думка, рвались вперед, и Роман еле удерживал их.
— Ну что там с Чауной? — глянув через плечо на Селендзюгу, спросил Олянов. — Или лыжу сломал? — И снова скомандовал: — Залп!
Лишь после того как Олянов, Маяка и Димка разом выстрелили, грянул одиночный, запоздавший выстрел Чауны.
Все случилось так, как предполагали охотники: пока они шли по следу котят, тигрица успела сделать крюк по тайге, проскочить к своим детенышам и теперь уводила их от опасности. Огласив громким рычанием тайгу, она бежала, перепрыгивая через колдобины, и рядом с ней с двух сторон мчались тигрята. Тот, что бежал слева, был ростом чуть пониже матери, гораздо худее и вдвое у́же в кости. По правую сторону, делая короткие, неуверенные прыжки, боясь отстать, бежал небольшой полугодовалый котенок.
— Залп! — опять скомандовал бригадир. — Отпугивай мать!
Тигрица сразу стала уходить длинными прыжками, а тигрята побежали недружно, вразброд. Старший вскоре догнал ее, а маленький несколько отстал.
Собаки рвались с поводков. Шерсть у них на спине вздыбилась. Они надрывались от лая.
— Рогулины рубить! — крикнул Олянов и, выхватив из-за пояса топорик, подбежал к ильму и несколькими замахами срубил две ветки. Быстро, на бегу, очистил их, затесав на конце развилки. Одну рогульку оставил себе, другую бросил Роману Киселеву, который держал сворку.
Примеру бригадира последовали Маяка и Чауна, а Димка несся на лыжах и палил из ружья в воздух.
Частая стрельба, лай собак, громкие крики охотников отпугивали тигрицу. Только и видно было, как среди кустов мелькает ее огненно-рыжая полосатая спина. Старший тигренок не отставал от матери, а меньший, сделав прыжок, погружался в глубокий снег и с трудом выбирался из сугроба. Неожиданно тигрица прыгнула к нему, ловким движением вскинула котенка на спину и помчалась в заросли.
Несколько минут она несла его на спине, но как только снова раздались залпы, сбросила и прыгнула в сторону.
Оставшись без защиты, тигрята ненадолго смешались, забили хвостами, зарычали. Тотчас же им из кустов ответила громким рыком тигрица.
— Всё, спускаю собак! — крикнул Киселев.
Все четыре пса, почуяв волю, прихватывая свежий след, устремились к тигрятам. Охотники, держа наготове рогульки, едва поспевали за ними.
— Пуляй, паря! — закричал Олянов на Димку, который бежал сбоку, заряжая ружье. Но ружье, видно, заклинило и выстрела не получилось. Тогда бежавший позади Маяка отдал сыну свою бердану:
— Из моего, бата, стреляй!
Димка перехватил бердану, нажал на спуск.
Когда до тигрят осталось не более ста шагов, вперед вырвался Рекс. Огромный, сильный, похожий на волка, он несколькими прыжками настиг меньшого тигренка. Тот быстро изогнулся, рыкнул на собаку, стал отбиваться. Рекс отскочил, но тут же, опомнившись, снова напал. В какое-то мгновение, ломая мерзлые кусты, прямо на Рекса прыгнула тигрица.
Считанные секунды потребовались ей, чтобы разделаться с овчаркой и увести малого тигренка. Зато второму, большему, уйти не удалось. Только он кинулся было в сторону, его окружили Трезор, Думка и Таска и принялись с ожесточением облаивать. Тигр заметался, стал отбиваться лапами, пытаясь сграбастать наседавших псов. Но они ловко отскакивали, чтобы тут же снова насесть.
Грянули выстрелы.
Тигр вздрогнул, сжался весь, прищурился. Трезор, изловчившись, с наскока впился ему зубами в загривок, но, получив сильнейший удар, с визгом откатился назад. Тотчас же зверь вскочил, рявкнул и приготовился помериться силой с Думкой и Таской, но к нему уже приближались охотники. Когда до него осталось шагов двадцать, Олянов выдернул из-за пояса рваный рукав от старого ватника, который заранее припас, надел его на рогульку и выставил вперед. В это время очухался от удара Трезор. Он снова кинулся к зверю, а с боков стали наседать Таска с Думкой. Хищник опять начал отбиваться лапами, однако все теснее сжималось вокруг него кольцо. Страх перед людьми вышиб из него, казалось, прежнюю ярость. Он весь изогнулся, стал крутиться на одном месте, выбрасывая передние лапы с выпущенными до отказа когтями и широко разевая пасть. Олянов только и ждал этого — с размаху сунул ему в раскрытую пасть рукав, пропахший мазутом. Тигр от неожиданности припал к земле. Опомнившись, он прижал когтями конец рукава и с отчаянием начал рвать на клочья. Острые клыки, вонзившись в старую слежавшуюся вату, словно завязли в ней, и, пока зверь освобождал их, уходило время. На это и рассчитывал Олянов.
— Рогульки, ребята! — крикнул он и сзади навалился на тигра, изо всех сил сдавив ему обеими руками горло. Рогульки впились в тело хищника, прижимая его поглубже в снег.
Минуты две-три тигр еще пробовал сопротивляться. Отчаянно бил хвостом, пытался выпростать лапы, но, почувствовав свою полную беспомощность, сник и глухо, жалобно зарычал, взывая к матери, которую Димка отпугивал выстрелами и не подпускал близко.
Пока Роман Киселев набрасывал намордник и стягивал ремешком, Маяка, придавив тигру коленями правую переднюю лапу, опутывал ее жгутом из льняных полотенец. А у Чауны что-то не клеилось с левой лапой. Он несколько раз хватал ее дрожащими руками, но не мог удержать.
— Ловчее бери, Чауна Симович, оттягай в сторону, — советовал Олянов.
Чауна сильно ухватился за тигриную лапу, но слишком низко, у самых выпущенных когтей, и, пока поднимал с земли вязку, тигр дернул лапой, запустив когти в правую руку Чауне. Удэгеец вскрикнул от боли, откатился.
— Ну что же ты, Чауна Симович?! — упрекнул Олянов.
Димка Канчуга, стоя в стороне и беспрерывно заряжая ружье, не спускал, однако, глаз со старших. Как только Чауна, обливаясь кровью, отступил, Димка, успев выстрелить, подскочил к тигру.
— Не надо, бата! — крикнул сыну Маяка.
Но тот, словно не слыша отца, схватил обеими руками лапу тигра как можно выше когтей, рванул ее на себя и, подобрав вязку, три раза, как это делал отец, опутал ее. Только после этого Роман Киселев, изловчившись, быстро схватил веревкой обе задние лапы. Потом вместе с Маякой связали их с передними.
Дело было сделано.
— Ну что ж, лиха беда начало! — сказал Николай Иванович, переведя дух. — Один есть. А за малышом завтра двинемся. Следы свежие. Собаки натасканы, быстро их прихватят.
— Наверно, тигрица далеко малыша уведет? — спросил Димка.
— Возможно, и так, — сказал Олянов. — Где за собой поведет его, а где, чтобы следы скрыть, на себе потащит. Она и старшего, что поймали, не оставит. Будет петлять около. Особенно ночью. Так что, пока будем нести его по тайге, только гляди да оглядывайся.
— А я стрелять буду, дядя Николай, — выпалил Димка.
— Придется, — улыбнулся Олянов, — на тебя вся надежда.
— Вот только Рекса моего жаль, — вздохнул Димка.
Подошел Чауна с забинтованной рукой, которую он держал впереди себя на весу. Он был бледен, молчалив, часто посасывал трубку.
— Как, больно? — спросил Олянов.
— Мало-мало есть...
— А все потому, Чауна Симович, получилось, что замешкался. — И, посмотрев ему в лицо, спросил: — Испугался, наверно, амбы, да?
— Первый раз на куты-мафу ходи, — стал он оправдываться. — Маяка тоже скажет тебе, прежнее время наш брат удэ на куты-мафу сроду не ходи...
Быстро стало смеркаться. Ранние зимние сумерки окутали лес. Киселев с Маякой нарубили впрок соснового лапника для шалаша и для подстилки тигренку, чтобы он не простудился, лежа всю ночь на снегу. На этот раз костер разожгли большой из сухого хвороста. Пусть горит высоко, с треском, отпугивая тигрицу...
— Вот и вся быль про наших охотников-тигроловов, — заключил Олянов свой рассказ.
— А как же, Николай Иванович, со вторым тигренком?
— С малышом-то проще было. Как мы и предполагали, тигрица кружила с ним в том же районе. Мы — за ней, а она — за нами. Все же на вторые сутки в полдень наши собачки прихватили след. В конце концов мы так загнали котенка, что он совершенно из сил выбился. Попал в бурелом и завяз там, как говорится, с ноготками. Там и взяли его.
— Без Чауны управились?
— А Димка его и на сей раз вполне заменил. — И прибавил ласково: — До дерзости смелый паренек. Настоящий удэге. Вот в ком живет дух амбы!
— Ну, а Чауна?
— Чауна как Чауна! — сказал Олянов с доброй улыбкой. — После в гости ко мне заходил. Жаловался, слабо у него ту зиму с соболем, а деньги нужны. «Ты бы, Оляныць, в город позвонил, может, куты-мафу им надо. Нынче опять на Татиби видел. Его с одним котенком за кабанами ходи. Котенку, думаю, только одна зима будет, совсем, знаешь, бата». — «Опять на Татиби?» — «На Татиби, Оляныць, на Татиби!»
7. Ингали
Ребенок долго не засыпает. Наверно, ему мешает лунный свет. Ирина Петровна качает долбленую, как лодочка, удэгейскую зыбку.
— Спи, Сереженька, а то куты-мафа заберет тебя. Куты-мафа не любит, когда дети не спят.
Из угла, отделенного занавеской, муж Ирины Ингали говорит:
— Зачем ты его куты-мафой пугаешь? Все знают, что тигр детей не трогает. Лучше занавесь окошко, тогда он заснет.
Но задернуть занавеску не хочется. Уж очень красиво сверкают на улице пышные снега, а разукрашенные узором стекла выглядят сказочно.
Ирина Петровна что-то опять рассказывает ребенку о тигре. Тогда Ингали выходит из своего угла, садится на место жены и поет Сереже удэгейскую песенку:
— Вот тебе и на! — смеется Ирина. — Трусишку из него воспитываешь. Так уж необходимо тигру дорогу уступать!
— Да не из трусости вовсе, из уважения к старшему.
— Ты ему расскажи еще, что удэ от тигрицы произошли и что Сережка — потомок славного удэгейского рода Канчуга...
— Ну ладно, Иринка, когда-нибудь еще поговорим на эту тему.
Тут, к радости своей, супруги замечают, что Сережка спит.
— Вот видишь, Иринка, как надо детей укачивать!
— Милый, чудесный мой Ингали, — смеется Ирина и, не стесняясь моего присутствия, обнимает мужа и целует. — Вот видите, как я здесь обудэгеилась, — тем же шутливым тоном говорит она. — Муж у меня удэ из древнего рода Канчуга, а сын тоже, конечно, в отца пойдет. Когда Сережке стукнет одиннадцать, Ингали посвятит его в охотники, подарит ему два ножа и начнут мои следопыты месяцами в тайге пропадать...
— Ладно тебе, давай будем плиту растапливать, пора чай пить.
Пока Ингали ходил за дровами и растапливал плиту, Ирина Петровна рассказала, как четыре года назад они добирались с подругой в Сиин.
Обе они — и Ирина Петровна, и Надежда Прокофьевна — окончили в Боровичах педагогическое училище и получили назначение в Приморский край. Когда приехали во Владивосток, им предложили на выбор несколько мест, но девушки не знали края, и им было решительно все равно, где отработать положенные три года — в Сиине или на острове Путятин. На Путятине, говорил им инструктор крайоно, есть свои прелести: там пятнистые олени, там ловят трепангов, растет лотос. Сиин — родина удэге, тех самых, о которых писал в своем романе Александр Фадеев. «О, это интересно!» — подумала Ирина, и, посмотрев на подругу, спросила: «Поедем в Сиин?»
На станции Бикин им встретился шофер-пограничник. Узнав, что девушкам нужно в Сиин, он довез их на своем «газике» до пристани, где удэгейцы сгружали с батов кору амурского бархата.
— Здравствуйте, товарищ! — обратился шофер к старому удэге, который присел на пенечке выкурить трубку.
— Здравствуй, чего там!
Шофер был лихой парень, из тех, что любят показать себя перед девчатами.
— Есть указание, — сказал он, — доставить двух гражданок в Сиин. Когда думаете плыть обратно?
— Скоро, — ответил удэге. — А кто они будут?
— Учительницы. Едут из центра к вам на работу! Доставьте их в лучшем виде, чтобы не качало и не продувало, ясно?
Старик понял, что солдат шутит, и ответил ему в тон:
— Бикин качать не будет! Тепло будет!
Когда пробковую кору с трех батов выгрузили и на берегу вырос высокий штабель из светло-коричневых и темно-серебристых кип, туго стянутых проволокой, к девушкам подошли и другие удэгейцы. Старик что-то сказал им на своем языке.
— Скоро в Сиин пойдем! — сказал пожилой удэгеен с темным плоским лицом и маленькими глазами. — Три солнца вверх баты гнать будем. — И прибавил как бы в оправдание: — Меньше нельзя, другой дороги нету. — И, взяв чемоданы девушек, отнес в лодку, укрыл травой и вытертой шкурой сохатого, чтобы не промочил дождь.
Поделиться книгой: