Помоги проекту - поделись книгой:
Но тут он промахнулся и чуть было не угробил всю затею. Нельзя было так запальчиво: «Нет специалистов!» Это болезненно действует на самолюбие местного начальства. Лучше было бы сказать уклончивое: специалисты, мол, есть, но в Москве больше возможностей, хотя бы чисто технических — влажностный и температурный режим, то, сё, а уж что касается научной оценки, то он, Дубцов, охотно прислушается к мнению людей, живущих в здешних условиях и, так сказать, с молоком матери… впитавших… быт и нравы…
Вот как надо было! Но кто предполагал, что в городке, наряду с большим краеведческим, был еще маленький музейчик, целиком собранный руками краеведа-энтузиаста со смешной фамилией Желудь, — вздорного, бороденка вверх, с младенческим пухом вокруг костистой лысины и привычкой сквернословить по любому поводу. Старикан посрамил Дубцова, наобум лазаря ляпнувшего что-то о технике резьбы, о датировке, в расчете, что его не опровергнут. Краевед же его срезал, уличив в детских ошибках и выставив в дурацком свете: «Вы, коллега, петуха пустили…» Иван Николаевич ничего не мог возразить и, побагровев, лишь спрашивал у стоявших рядом, откуда они выкопали этого академика. Оказалось, старик был потомком политкаторжан, исколесил весь Дальний Восток, Камчатку. Подорванное здоровье не позволяло ему заниматься ничем, кроме школьного преподавания, а все свободное время он тратил на поиски предметов старины. Рассказывали, как он в санях, закутавшись в доху… или на телеге забирался в глушь, жил с племенами айну или нивхов, изучал обычаи и возвращался назад с реликвиями, над которыми сначала только посмеивались: с айнской посудой, нивхской одеждой из рыбьей кожи, бусами, украшениями. Тогда это не было экзотикой, и увлечение школьного учителя считали блажью. Но время шло, старинных реликвий оставалось все меньше, и тут-то многие спохватились. Желудю спешно присвоили звание заслуженного деятеля, горсовет выделил ему полэтажа нового дома, в котором создали музей-квартиру.
Директор большого музея, молодой и перспективный, вел кампанию за то, чтобы музей-квартиру сделать своим филиалом, но старик уперся, и уломать его не удавалось. Музеи завраждовали. Правда, девчонки из большого краеведческого тайком от директора бегали к Желудю за консультациями. Старик действительно был академиком в своем деле, и о нем говорили, что с такой коллекцией он мог бы защитить десять диссертаций. Он же не защитил ни одной и гораздо охотнее показывал экспонаты мальчишкам с улицы, чем ученым мужам, приезжавшим к нему из Ленинграда и Киева.
Понаслушавшись рассказов о легендарном старце, Дубцов захотел посетить его кладовые и стал звать с собой реставраторов, но тех было не сдвинуть, и тогда он подумал: «Приглашу-ка актрис». Едва он заговорил с Верой о Желуде, она сказала, что очень хорошо его знает, они старые друзья и она каждый раз бывает у него, приезжая на Сахалин с гастролями.
— Я ведь жила здесь, на Сахалине, — сказала она, когда они с Дубцовым уже шли по улице. — Знаете, я бы ему что-нибудь подарила…
— Цветы, конфеты?
— Нет, он обожает сгущенное молоко. Варит его в кипятке часов пять и лакомится, такой сластена…
Дубцов вспомнил, как этот сластена срамил его перед управлением культуры.
— Что ж, молоко так молоко…
Они купили три банки сгущенки, и Вера сунула их в авоську. Показалась резиденция краеведа…
Им открыла девочка-кореянка лет шестнадцати, но уже модненькая: реснички подведены и брючный костюм — в обтяжечку. Вера шепнула, что Желудь удочерил ее еще маленькой и теперь души в ней не чаял.
— Вот, — громко сказала Вера и подняла высоко над головой авоську со сгущенкой.
Это был как бы знак того, что она снова здесь, в доме, где ее любят, помнят и ждут…
Когда они возвращались в гостиницу, Дубцов спросил ее, почему старикан с дочуркой так ее встречают, закатили для нее роскошный пир, а заодно и Дубцова обогрели, старик показал ему айнские черканы на горностая и нивхский плавучий гарпун — лых.
— У меня характер странный… С одними я хуже злой кошки, а к другим прилепляюсь, что ли, — неуверенно сказала Вера, и Дубцов схватился за это слово: «Прилепилась… Прилепилась, словно бабочка к стеклу террасы».
Вот и к ним, заезжей братии, актрисочки по-сиротски жались. Кроме театра и репетиций, они нигде не бывали, и ленились, и не решались как-то вдвоем, а Дубцов и его приятели казались им людьми, живущими интересно, наполненно, и они ждали от них увлекательных приключений.
Дубцов готов был считать скорее наоборот:
— Вы же актрисы, у вас должна быть такая жизнь!
Но, едва заслышав это, они набрасывались на него с кулаками:
— Жизнь?! У нас?!
И он вновь убеждался, что музы не всех благосклонно одаривают и жизнь у актрисочек невеселая. Обе одинокие. У Полины нелепый любовник — Дубцов его видел — почти мальчишка. В труппе они недавно, две заморские птицы, чужачки. Им бы сойтись со всеми, сблизиться, вести себя попроще, а они дерзят, насмешничают, вот их и не любят…
Со своими рассорились, а к ним, гостям заезжим, жмутся, как будто этот троглодит Столяров, тихий Гузкин и — среднее между — он, Дубцов, могут их осчастливить. Чудачки!
Приволок им банку тушенки, чтобы подкормить немножко, — бог мой, сколько отчаянной благодарности! Усадили его обедать, стали поверять душевные тайны, словно он им мать родная, и тут же, в ногах, возился мальчик Веры, очень занятный, Игорек…
К Вере Дубцов не успел привыкнуть, как к Полине, — с той было запросто, можно шутливо обнять, по плечу хлопнуть, с этой же Иван Николаевич ощущал строгую дистанцию, хотя и доброжелательную, но каждый словно бы прятался в своей скорлупе.
Дубцов заметил, что Вера никогда прямо к нему не обращалась, а как бы подталкивала вперед подругу, и он тоже невольно прибегал к посредничеству: «Ну что, Поленька, в парк?» И втроем шли…
Что-то в ней было суровое, в Вере. Вот волосы у нее туго стянуты, и вся она казалась Дубцову стянутой изнутри, сжатой в комок. Этот комок нервов, страдания он почувствовал в ней на сцене, когда она играла легкомысленную, развратную фифочку в одной пьесе, и Дубцова словно укололо: «Как несчастна, наверное!»
Ходили в парк, тянувшийся до самых сопок, смотрели на детскую железную дорогу с карликовыми паровозиками, кормили уток в пруду, и все острее и резче доносилась весна, и привкус зимнего увядания — такой, бывает, когда грязна и кисла земля от стаявшего снега, — мягко щекотал им ноздри.
Когда вернулся директор краеведческого музея, Дубцов поймал его чуть ли не на аэродроме и схватился за пуговицу: «Мы свое обещание выполнили, а вы?!» Тот подключился к хлопотам, и вскоре горсовет дал разрешение на демонтаж. Дубцов ходил именинником. Договорились с артелью плотников о том, чтобы у здания пищеторга поставили леса, заказали ящики, пахнущие свежим деревом, просторные, хоть слона отправляй малой скоростью, и Дубцов, вбегая однажды утром к актрисам, провозгласил:
— Ну, девы, час настал!
Начав эту фразу громко, он постепенно понизил голос и неуверенным взглядом обвел подруг.
— Что? Не в духе?
Полина вытолкала его в прихожую.
— Хандрит. Какая-то квелая, — она кивнула в сторону Веры.
Дубцов машинально посмотрел на Веру, не желая замечать ничего, что противоречило бы его беспечному и легкому настроению.
— Тем более надо развеяться…
Он решительно взял Веру за руку, чтобы поднять со стула, но рука была такой холодной и безвольной, что Дубцов смущенно выпустил ее.
— Что с тобой?
Вера осталась в номере, а он всю дорогу ломал голову: «Почему вдруг?!» Ему казалось, что, может быть, причина в нем, он прикидывал и так и этак, но ни в чем себя обвинить не мог: «Вроде бы ничего плохого ей не сказал».
Дубцов изображал дело так, как будто меж ними есть лишь внешние, немаскируемые ниточки связи, и никак не соглашался признать, что сегодня ему был передан сигнал от нее по какой-то секретной почте, по тайному кабелю в глубине души.
Всей веселой компанией — Дубцов, реставраторы и Полина — забрались на леса.
— Ой, высотища! — Полина схватила Дубцова за локоть.
— Мать, давай мы тебя привяжем, — предложил Столяров, раскладывая на прогибавшихся досках реставраторские принадлежности: пилочки, кисточки, щипчики.
Драконы были совсем близко, и Полина боязливо тронула пальцем драконий зуб в ощеренной пасти.
— А-ам! Укусит! — припугнул ее Столяров, и она отдернула руку.
Дубцов благоговейно оглядел резьбу:
— Как они это делали?! Непостижимо!
— Вот, дуреха, сидит там одна, — без всякой связи сказала Полина, но Дубцов понял, что она говорит о Вере, и не удивился, словно он и сам думал о ней, и эта мысль мешала сосредоточиться на резьбе.
— Непостижимо…
— Привет монтажникам-высотникам, — сказал неожиданно возникший внизу директор. — Вы, я вижу, в окружении муз!
Полина отвернулась и стала внимательно рассматривать резной узор.
— Здравствуйте, здравствуйте, — ответил Столяров.
— А где же Вера Васильевна? — спросил директор, и Дубцов озадаченно взглянул на Полину.
— Верка его бывшая жена, он привез ее из Сочи, — торопливо шепнула она Дубцову и, изменив голос, с язвительной вежливостью ответила директору: — Вера Васильевна находится в гостинице и просила ее не беспокоить.
— Мерси боку, — директор откланялся.
Полина, покусывая губы, следила, как он шел к машине.
— Сейчас заявится к ней. Ну и дура я, что сказала!
— Почему?
— Опять начнет: «Вернись! Мальчику нужен отец!» — а сам, когда умывался, заставлял Верку стоять рядом и держать ему полотенце. У, феодал!
— А мне он показался наоборот…
Полина махнула рукой.
— Он так орал на нее, заставлял бросить театр! Верка от него у старика в музее спасалась.
— У Желудя? — спросил Дубцов, ощущая полнейший разброд в мыслях. — Непостижимо…
Боковую резьбу сняли легко, без хлопот, а вот резьбу по фронтону реставраторы хотели даже распиливать, так прочно она держалась. Дубцов, естественно, ни в какую, и они немного поцапались.
Все-таки обошлись без пилы, хотя провозились долго, почти до вечера, но зато уж с чувством исполненного долга — «усталые, но довольные» — завалились в номер и устроили торжественный выпивон.
— Ну, Давид Владимирович…
— Ну, Иван Николаевич…
Дубцов со Столяровым чокнулись.
— А где же дамы?! — воскликнул Гузкин.
Столяров побежал за актрисами, но скоро вернулся.
— Стучу, не открывают…
Тогда встал Дубцов.
Странно, но дверь оказалась открыта, хотя свет внутри не горел.
— Кума, спрыснем дракончиков?! — вглядываясь в темноту, спросил Дубцов.
— Полина в ванной, — отозвалась Вера.
— Верочка, составьте компанию, — настаивал он с пьяной капризностью, краем сознания успевая заботиться о том, чтобы иметь внушающий доверие вид, — Очень просим, оч-чень…
— Хорошо.
Она встала.
Их встретили громкими возгласами и распахнутыми объятьями. Даму усадили в центре, и Столяров, отвечая суетливой угодливостью на ее смиренную покорность, налил ей вина, до краев, — она не протестовала — и под тост выпили.
— У-ух! — Столяров заманипулировал щепотью, подыскивая закуску. — У-ух, дуб зеленый!
Этой привычной для всех шутке засмеялась только Вера.
Мужчины переглянулись.
— За даму! За даму!
Столяров торопливо разлил.
«Что ж мы, гады, спаиваем?!» — успел подумать Дубцов, но тоже подхватил:
— За даму!
И только после этого Вера взяла стакан.
— Ха-ха-ха! — на Дубцова накатило. — Я им в горсовете доказываю: экспонат! Экспонат!
Почему-то никому это смешным не показалось.
— Дуб уж крен дает.
— Нет, он хороший, он душка, — капризно сказала Вера, на правах единственной дамы требуя, чтобы с ней согласились. — Он один среди вас краснеет…
Дубцов действительно покраснел, тщетно стараясь потушить румянец.
«Вульгарна! Она вульгарна!» — с ужасом подумал он.
Начались танцы. Иван Николаевич наблюдал из кресла, как язычески трясся Столяров, распахивая рубашку на волосатой груди тарзана, по-медвежьи выворачивая носки, и Вера, Вера… Дубцов ее не узнавал! Ну, конечно, актриса, богемная пташка, но откуда вызывающее бесстыдство жестов, бесстыдство с надломом?! Нет, это не она… Сняла браслет, туфельки, как она может с этой гориллой?!
Дубцов мучительно сморщился. «По-моему, я блажу». Что он ей, опекун, воспитатель?! Они просто встретились в этой гостинице…
— Очередь! Очередь! — заметив, что Столяров собирается танцевать уже третий танец, Дубцов отнял у него партнершу.
Быструю музыку сменила медленная.
— У вас был прекрасный партнер, Вера Васильевна. Даже завидно, — сказал он и подумал: «Издевки тут ни к чему!»
— Не называй меня так! Я прошу!
— Не понял… Не называть вас Верой Васильевной?!
— Да! Да!
Поделиться книгой: