Новогодняя Полька

— А мне? Приятно? Что я просто баба и тебе просто скучно было остаться одному на ночь? Сколько у тебя женщин было? Не считал? Или в какой-то момент просто сбился со счету?

Я тоже поставила локти на стол.

— Тебе это важно?

— Если бы мне не было важно, не задавала бы вопросы…

— Девушки давно не было, обходился блядями, как бы так… Устраивает такой ответ?

— Ну и как мне это воспринять в качестве комплимента? — заерзала я на стуле. — Не подскажешь? С какого угла посмотреть на твое заявление?

Гай резко убрал руки и снова оттолкнулся ногой от стола.

— Тебе серьезно так важно полностью вынести мне мозг перед ночью? Я не сплю у бабы на груди — не переживай, и с полной башкой меня вынесешь…

— Уверен, что твой мозг так много весит?

— Много стоит.

— Ну… Спрос рождает предложение, особенно, когда он исходит от родителя и лень искать альтернативу…

— То есть на роже у меня написано, что я — дурак?

Не знаю, что написано, но надписи “я счастлив” там больше не было. Прибить бы сейчас хотя бы табличку “мне хорошо” или “неплохо”…

— Ухаживать не будешь, да? — не унималась моя прорезавшаяся так некстати сквозь мужской голод женская гордость.

— А что я должен сделать? — повысил голос несчастный Гай. — Среди ночи тебе корзину роз раздобыть? Или фигурно нарезать ананас? Я собирался это сделать вообще-то!

Гай вскочил и ринулся к окну, где в углу в вазе как раз и прятался ананас.

— Я вообще-то про мясо говорила… — произнесла тихо, действительно чувствуя голыми плечами электрическое поле, подзаряженное ненужной перебранкой. — Мог бы хотя бы по тарелкам разложить.

— Тогда выражайся понятнее! — обернулся он с фруктом в руках. — Мяса можешь сама себе положить!

— Могу… Все могу…

— И это тоже можешь сама сделать. Я посплю на диване…

— Ну, может, хватит?! — вскочила я со стула. — Ты когда бабу трахать приводишь, ты с ней даже не разговариваешь, что ли? На отвлеченные темы… — закончила уже довольно-таки тихо.

— Слушай, — стоял он с ножом в руках надо мной и ананасом. — Ты, кажется, еще ни на одну минуту не заткнулась. Я слушаю. Вам же слушатель нужен, а не собеседник…

— Неплохо в бабах разбираешься…

— Не жалуюсь и никто не жалуется…

И не жалеешь никого — даже ананас. Мне бы тоже так же мастерски свернул шею, как ему — хохолок. Я не смотрела, как он чистит ананас, смотрела в пустую тарелку. Потом поднялась и отнесла грязные маленькие из-под салатов в раковину. Там и осталась стоять в метре от хозяина, вдыхая теперь перебивающий все другие сладкий аромат экзотического фрукта.

— Извини.

Я машинально отошла от раковины — думала, Гай хочет слить в нее ананасный сок с разделочной доски, а оказалось, что он никуда не собирался идти, даже головы ко мне не повернул.

— Ты тоже извини, — ответила, смотря на пустой стол.

Нет, полный — куда нам столько съесть! Только без нас, с пустыми стульями. Мы непонятно где были, каждый на своей орбите, не пересекаясь даже вскользь.

— Странно, что Юпи не боится звуков петард, — сказала я, не поворачивая головы в сторону окна, за котором уже который час запускали салюты.

— Просто устала, как собака.

В голосе Гая не слышалось смеха — может, он и не пытался шутить. Я тоже устала, как собака, от одиночества. Мне даже не секса хотелось, а участия — разнообразия, а то либо рабочий стол, либо ярмарочный прилавок, либо вылазки в город в бабской компании — и мамины косые взгляды и невысказанные вопросы, что я думаю о своем будущем? Ничего не думаю — будущее наступит без моего на то желания. Как в детской восточной сказке: скука, разбойники, скука…

— Отойди!

Теперь Гаю действительно потребовалась раковина, и я вернулась за стол, на котором поверх тканевых салфеток белела теперь только одна большая тарелка — одна для каждого, а не на двоих.

— Хочешь ананаса? Или убрать в холодильник до Нового года? До шампанского?

— Убери…

Не знаю, ничего не хотелось — навалилась апатия, придавила, точно могильным камнем. Почему я просто не могу расслабиться в хорошей компании на один вечер, на одну ночь и, может, даже на один день, первый день нового года. Возможно, он и задаст нужное направление оставшимся триста шестьдесят четырем дням, чтобы они перестали утомлять рутиной.

— Не поухаживала, — присел Гай к своей пустой тарелке и не взял ложку, специально оставленную мною в сковороде. — Открой рот.

Он взял вилку и наколол в нее мясо, чтобы протянуть через стол.

— Зачем? — спросила уже с полным ртом.

— Чтобы меньше говорила. И вообще хватит жрать, а то уснем до Нового года, как Юпи.

— Устал?

— От тебя — очень. С непривычки. Особи женского пола, которые бывали здесь до тебя, знали, зачем пришли, и я знал, зачем их привел. Сейчас ни ты, ни я не в курсе, что тут делаем. Если только собаку охраняем… Да и то вопрос — кто кого: может, это она — нас, чтобы мы друг друга не сожрали.

— Жалеешь, что пригласил меня?

Я не смотрела на него с вызовом — скорее устало, просто устало. Он даже зевнул, на меня глядя.

— Жалею. Но что поделать — уже пригласил, — Гай наколол теперь кусочек картошки с золотистой корочкой, щедро посыпанной травами и смесью перцев, и я снова покорно открыла рот. — Нужно как-то спасти эту ночь. Есть идеи?

И он наколол еще один кусок мяса, но отправил на этот раз в собственный рот. Ничего, хоть с одной вилки ели, но, к счастью, не с ножа…

Быть на ножах в новогоднюю ночь — верх глупости и самонелюбви: ну кто же саморучно возьмется портить себе праздник? Только идиот! Вот мы такими и были — нас познакомили, нас накормили, нас наконец-то оставила наедине наглая собаченция, а мы что делаем — ругаемся.

Я закрыла рот — не для бранных слов, а чтобы не заглотить новый кусок мяса, который мог стать мне поперек горла.

— Я наелась!

Да, сыта всем этим сыр-бором: мы собрали елку и собрались под ней, чтобы не скучать в одиночестве, а уже делим квартиру, чтобы не встречаться… Какая глупость… Несусветная! Все разногласия нужно забыть, как прошлогодний снег.

— Пошли… спать…

— Без ананаса и шампанского? — прекрасно понял меня Гай, просто решил поиздеваться напоследок.

Ну — нельзя же вот так просто взять девушку и поцеловать…

— Это когда проснёмся… — решила убить я последний червячок его сомнения улыбкой, лучезарной, ярче горящей елки.

— Как скажешь, — и Гога отправил мясо себе в рот. — Вкусно, — сказал, все еще тщательно пережевывая кусок. — Зря отказалась.

— Если собака не залезет на стол и не подчистит всю сковородку, в будущем году еще раз подогрею, — смотрела я прямо ему в глаза, вот совсем прямо, теперь не отвертишься…

Гай и не отворачивался. Он улыбался — не с издевкой, не для понтов, а просто — по-новогоднему, чтобы порадовать меня своей… Ну, готовностью поздравить меня с Новым годом нетрадиционным способом…

— Меня по новой подогревать не надо… Я еще не остыл…

Как и его объятия, которые он мне тут же раскрыл: я в них нырнула, точно под одеяло — они были мягкие и теплые. Поймала его губы или отдала свои — как ему приятнее думать, мне приятнее просто целоваться, глотая воздух, запутавшийся в мягкой бороде. Она скользила по моим щекам мягкой кисточкой для пудры, но пудрила исключительно мозги, чтобы шестеренки окончательно засорились и перестали крутиться. О чем сейчас думать? Когда старый год прошел, новый еще не начался… Не наступил.

Наступали мы друг другу на пальцы, все больше и больше сокращая расстояние между нашими ногами, переплетаясь ими, точно дикие растения — корнями. Мы не сорняки, а очень даже аристократические цветочки, просто с безумным блеском в глазах. Сегодня Новый год, сегодня можно… Все!

— Осторожно! — на этот раз бретелька запуталась в моих волосах, и на этот раз остановила его я.

— Тогда сама…

Гай отступил, и я бросила майку на стул — получилось, что на его, который оказался ближе. И секунды не прошло, как руки Гая снова обвились вокруг моего тела, только теперь почти голого. Последнюю деталь он пока не снимал, потому что не желал отпускать губы. Я так сильно жалась к его груди, что не понять уже было, на кого одета футболка и долго ли протянет ткань — не протрется ли до дыр моими безмясными ребрышками…

Мои руки бежали вверх, к его шее и мягким волосам на затылке, его же лезли вниз, к грубой джинсе и холоду железных пуговиц, стянувших мою талию поясом верности — верности одиночеству. Сегодня я ему изменю — знаю, что новый год снова готовит мне много часов под лампой, с пинцетом в руках и в маске, а в старом году я перевыполнила план и имею право на отдых, хотя именно этот, постельный, все же — труд, но я справлюсь с ним без особого труда. Мне же не рыбку из пруда вытаскивать, а только мужика из футболки, а сделать это, когда тот стоит по стойке смирно с поднятыми руками, элементарно! Надо только чуточку привстать на носочки и остаться балансировать на пальчиках, снова встретив на пути жадные губы.

Он не голодный — ну, так и поверила… Скажем так, Гай просто ненасытный обжора! Но Новый год и создан для того, чтобы заниматься обжорством. И сексом, если еда уже не лезет в рот. Только язык и совсем не говяжий, не шершавый, хоть и длинный, который точно доведет нас до спальни. Осталось только избавиться от последней детали — от горящей елки, свет мешает спать. Собаке! Нам не помешает ничего. Даже холодные простыни. Мы их быстро согреем. От них еще пар повалит! Даже не сомневайтесь, глупые тролли Нового года!

7. Ананасы в шампанском

Огни елки потускнели на фоне прыгающих в наших глазах чертиков. Мы не только смотрели друг на друга, мы друг друга держали не только взглядом, но и руками — крепко, крепче некуда… Было б куда отступить. Не от задуманного, а чтобы наконец добраться до спальни и это задуманное воплотить в жизнь. Но мы не могли сделать ни одного шага без боязни оступиться и разбудить собаку.

За спиной нас ждала черная дыра — она грозилась и обещала поглотить все наши мысли и страхи на энное количество часов, оставшихся до первого новогоднего восхода солнца, которое осветит не только беспорядок в квартире, но и в душе, что намного страшнее.

Мы медленно, шаг за шагом, погружались в темноту. Шли туда, где легкими штрихами обозначался дверной проем — о закрытую дверь мы бы разбились, а так ввалились в спальню, словно снесенные девятым валом, нет — всего лишь одиннадцатым часом второй половины последнего дня старого года. Мы не на что не были годны, только свалиться в кровать — поперек, наискосок, вдоль — мы не заморачивались положением наших тел относительно матраса, отдавая себе отчет в одной простой истине — ничего не вечно на матрасе, особенно принципы. Они исчезли под тяжелым взглядом выключенной люстры — выключенной давно, еще до евроремонта, но потолок все помнит, он многое видел. Сейчас белоснежно белый он мог и покраснеть в темноте, но вкрученные в него веселые огоньки пусть спят до следующего вечера.

Они должны спать — если я и решусь открыть глаза, чтобы увидеть над собой еще вчера или даже сегодня утром незнакомое мне лицо, то справлюсь без искусственного света. Фамилию Георгия Георгиевича я не знаю, а в прошлом веке могла бы прочесть ее на табличке, украшавшей входную дверь. Да к черту подробности… Я не буду искать его в соцсетях и донимать сообщениями “жду, скучаю и люблю” — это другое, это сиюминутная страсть, это пилюля от одиночества. Вероятно, с горьким послевкусием, потому что я не знаю, как это собирать утром разбросанные по полу одежду на ощупь и уходить молча, не прощаясь, забывая дорогу назад.

Да ладно… Любой опыт приветствуется, а память все стерпит. Она не тело. Тело требует ласки — и больше, больше, больше. Насытиться и больше никогда не делать глупостей, не ехать домой к первому встречному кобелю, даже ради спасения маленькой сучки и удовлетворения желаний киски.

Сейчас мы хоть и пятились, но шли вперед — к постели, к единению — первому и последнему, зато незабываемому, ведь подобная новогодняя ночь останется единственной, потому незабвенной. Не забывается такое никогда, как и не повторяется. Новогодние праздники, может, и длинные, но вот сама новогодняя ночь — коротка до безумия. Такими короткими могут быть еще только поцелуи, когда одновременно хочется и целоваться, и избавиться наконец от одежды. Не бывает золотой середины, чем-то всегда приходится жертвовать. Мы пожертвовали поцелуями. На время, на короткое, на доли секунды, если думать о предстоящих ласках в формате вечности или моста из реальности в мир фантазии — радуги, в которую, если зажмуриться, сливались огоньки на новогодней елке.

От джинсов мы избавились быстро — каждый проделал эту несложную работу за себя. Или закончил, если вспомнить, что расстегнул мне их Гай еще подле новогоднего стола, чтобы не лопнули от обжорства, наверное. А вот колготки Гая увлекли — он скручивал капрон медленно, целуя каждый миллиметр спасенной из вакуума кожи — или из него выползала я вся, точно черепаха из панциря, удивляясь странному открытию, что счастье, оказывается, прячется не только между ног, но и стоит на них очень крепко, вцепилась в каждую клеточку, и легкое прикосновение губ по искорке, по искорке превращает все тело в факел.

Огонь добрался до кончиков ногтей, которыми я щупала кожу изголовья — тянулась руками в вечность, не жалая хватать воздух — боялась ущипнуть свою тень, мечущуюся по стене в поисках спасения от любовного экстаза, который за считанные минуты завладел каждой клеточкой моего изголодавшегося тела. Мне не было любопытно, я не собиралась сравнивать свой нынешний опыт с канувшими в лету любовными играми последнего энного года — я просто хотела млеть и млела, все глубже и глубже погружаясь в изгибы матраса изгибами разгоряченного тела.

Я судорожно искала его губы, а они находили меня спокойно, потому что теперь никуда не уходили — блуждали по шее, подбородку, между сведенных в недоумении бровей. Его руки прекрасно знали, где найти три заветные крючочка, но предпочитали знакомиться с моей грудью в плену темных трикотажных чашечек. В темнице ей становилось до невыносимого тесно, но пока о свободе я могла забыть — губы искали губы, а руки довольствовались сухими и твердыми бугорками, не ныряли в хлюпающее царство, стыдливо прикрытое трикотажным треугольником, возомнившим себя фиговым листом.

Что он мог прикрыть — ничего, только оттянуть минуту блаженства. Надолго ли — зависит, как сильно растянется фигурная резинка и какой камень Гай вложит в нее, превратив в рогатку, чтобы перебить крылья пойманному воробушку… Я даже не синичка в его руках и точно не журавлик в небе. Вот мне и отсыпают счастья по зернышку — клюй, клюй, пока дают… Впереди зима, долгая, холодная и голодная.

Однако ж нажраться вперед ни у кого никогда не получалось — покажите мне человека, который ест “Оливье” и “Шубу” исключительно в ночь с тридцать первого декабря на первое января? Вы такого не найдете!

Боже, почему мне раньше никто не сказал, что для того, чтобы желать мужика, не обязательно его знать? Ну вот совсем необязательно. Помнится, был один чел — все пытался затащить меня в постель после сорокавосьмичасового знакомства, мотивируя свое желание тем, что разочароваться в постели после того, как поставил человека на пьедестал почета в жизни, куда хуже, чем наоборот… Мужика нужно хотеть, с ним не обязательно общаться… Ну, с тем оратором и философом в одном флаконе не хотелось ни того, ни другого, а с этим… Говорить невозможно, только ругаться, а целоваться… Ну, только целоваться и возможно, потому что ничего другого он не хочет.

— Гай… — я позвала его по имени, хотя хотелось матом…

Что он не просто достал меня своей прелюдией, а уже давно сбился с такта и спутал крещендо с диминуэндо, если б я сама еще не путалась в музыкальных терминах. Но за окном слышались только бах и бабах, и не о каком музыкальном сопровождении наших любовных игр не могло идти речи…

Речи вообще не было — Гай вытянул мне язык в тонкую полоску, точно хвостик пустой хлопушки: я уже полностью опустошила себя и превратила фиговый листок в губку — мокрую, а Георгий Георгиевич не спешил избавляться от своих листков и показывал мне фигу… своими ласками.

— Секунду… — и он поставил наши ласки на паузу.

Лег поперек кровати, чтобы дотянуться до тумбочки — да неужели!

— Чтобы уж наверняка… — проговорил, хлопнув ящиком. — Аллергии нет?

— На что? — приподнялась я над матрасом на какой-то жалкий миллиметр, Гай высосал из меня все силы — а я и не знала, что они сосредоточены у меня исключительно на кончике языка.

— На жидкость… Ну, вашу женскую… Раз у тебя давно не было…

Он что-то держал в руке, но на его руке не фокусировался взгляд — он вообще уже ни на чем не фокусировался. Все плыло, хотя ни разу меня не вело да еще так сильно от минералки с лимоном. И голос его дергался — ну не нервничал же он, в самом-то деле… Это у меня нервы наэлектризовали волосы, и сейчас я с приподнятой головой походила на дикобраза.

— Никогда не пользовалась? — задал Гай дикобразу наводящий вопрос.

— Никогда…

— Все были такие в себе уверенные… Или им было плевать, что ты чувствуешь? — навис он надо мной, упираясь кулаком с тюбиком в матрас. — Ладно, я трус… Как говорится, первый секс в году определяет все последующие, так что я подстрахуюсь…

— Первый? Кажется, последний… — скривила я губы, хотя не была в этом на все сто уверена, потому что уже их просто не чувствовала.

— Мы куда-то спешим? Хочешь, принесу сюда ананасы и шампанское, чтобы не отвлекаться?

— На ура?

— На бой курантов, — хмыкнул Гай. — Предпочитаю слушать удары твоего сердца…

Не боится оглохнуть — смелый! Грудь давно ходила ходуном, а я предпочла бы, чтобы уже матрас…

— Валяй…

Вернее было бы сказать — снимай. Но он понял верно мою оговорку. Но снова пошел сверху — освободил грудь, чтобы тотчас поймать ее губами — если этот стон зовется новогодней песней, то я пела… Не имея ни голоса, ни сил оторвать его голову — если не от его тела, то хотя бы от своего, моей груди…

— Я готова… Спеклась, сварилась, поджарилась, подрумянилась — разомлела. Расплылась под ним в улыбке и почти беззвучно встретила его руку, наконец сорвавшую с меня этот чертов фиговый листок. Он поднес ко мне спичку, и я вспыхнула, со стоном откинувшись на уже такие же горячие, как и мои бедра, подушки.