Помоги проекту - поделись книгой:
Литературное приложение «МФ» №07, август 2011
Предисловие
Этот выпуск посвящён сверхъестественным сущностям, по сути своей принадлежащим не привычной нам Земле, а либо иным мирам, либо иным планам. Из чего, впрочем, не следует, что Земле они безразличны — скорее наоборот, ведь способность влиять на происходящее у них довольно серьёзно развита. А вот к добру такие изменения или к худу — это уже отдельный вопрос, кстати, далеко не всегда решаемый однозначно.
Олег Пелипейченко
pelipejchenko.livejournal.com
Стадо
(Из серии «Как это было на самом деле»)
От редакции: Что бы ни случилось, какие бы беды ни постигли, но главное — право выбора — у человека не отобрать. Пускай даже это выбор между плохим и очень плохим…
Иисус присматривался к стаду свиней так долго, что жаждущая чудес толпа начала понемногу волноваться. В конце концов вожак стада не выдержал и занервничал:
— Отойди!
Он бесцеремонно пихнул мордой Иисуса, и тот спокойно шагнул в сторону. Кабан покосился на него, отгрыз ветку у кустика, росшего на краю обрыва, затем развернулся, подскочил к Иисусу и опять больно ткнулся в ногу.
— Уйди, говорят! Всё равно не боюсь! Я тебе не Ликион, меня так легко не возьмёшь.
— Так вот до чего ты дошёл, Перимед, спутник Одиссея… — медленно проговорил Иисус. — Почему ты… вы все ещё живы? Ведь столько лет прошло.
Челюсти вожака застыли. Огромное животное подняло голову и в упор уставилось в лицо Иисусу.
— Ты зачем Ликиона заколдовал, пастуха нашего? — с вызовом хрюкнул кабан. — Он и так убогий был, что ни спросишь — одно лишь имя своё выкрикивает, забыть боится: имя — последнее, что у него осталось. Мы его в канаве подобрали, кормили, заботились…
— Я не колдовал, я лечил его, — пожал плечами Иисус. — И излечил. У него душа была расщеплённой, теперь — цельная.
Кабан с сомнением тронул рылом распростёртое тело. Ликион чуть пошевелился и застонал, но глаз не открыл.
— Я задал тебе вопрос, — терпеливо напомнил Иисус.
Кабан откусил у кустика ещё одну ветку и ожесточённо зачавкал. Из пасти в пыль падали крупные капли слюны. Дожевав, он глотнул и нехотя заговорил:
— Кирка оказалась более умелой волшебницей, чем думала сама. А может, и наоборот — слишком неумелой, этого теперь не выяснить. Да, наверное, мы вели себя в её дворце, как свиньи. Но наказание за проступок получилось слишком тяжким.
— Одиссей рассказывал, что спас тогда вас, бросившись на Кирку с мечом, — заметил Иисус.
— Одиссея незачем было превращать, он и так всегда был порядочной свиньёй, — зло хрюкнул Перимед. — Как только почувствовал, что начинает обрастать щетиной, сразу задал дёру, только пятки засверкали. Если б не Гермес с противоядием, хрюкать бы твоему Одиссею вместе с нами. Наверняка наш герой потом придумал, что мы в чём-то сильно провинились — ну, там, на жрицу покусились, или храм ограбили, или какое-нибудь священное животное прикончили, поэтому нас боги и истребили, правда ведь?
Иисус промолчал. Кабан засопел, потом глубоко и размеренно задышал, успокаиваясь, и наконец продолжил:
— Я долго думал над тем, что с нами произошло, — и, кажется, понял. Это тело просто не знает, как умереть. В каждого из нас при рождении закладывается связь между телом и душой. Когда душа начинает уставать от жизни, тело это чувствует и отзывается постепенным дряхлением. Кирка своим волшебством разорвала эту связь. Полностью. Свиное тело не слышит голоса человеческой души. Скорее всего, по этой же причине трудно убить или даже ранить оборотня. У любого тела на самом деле огромный запас прочности — это я знаю из собственного опыта. Если бы на него не давил постоянный груз душевной усталости, оно быстро восстанавливалось бы почти при любом повреждении — или даже полностью менялось, в зависимости от обстоятельств.
— Ты уверен? — с интересом в голосе спросил Иисус. — Многие ведь не готовы к смерти даже в преклонном возрасте: душа изо всех сил хочет жить, но тело уже не в силах.
Вожак выдохнул через ноздри, и облачка пыли, поднятые мощными потоками воздуха, поплыли над землёй.
— Ну, мои размышления могут быть в чём-то неверны…
— Ты умный человек, — тихо, но твёрдо заметил Иисус.
— Человек? — с горечью фыркнул кабан. — Чем смеяться, волшебник, лучше помог бы нам.
— Помог? В чём именно?
— Расколдуй нас! Или не можешь? Я слышал разные рассказы о тебе, ты же очень силён! Цирцея давно в Элизиуме; если и не ты, то…
Иисус опустил глаза и покрутил головой.
— Чудеса, о которых ты слышал, не про таких, как вы. Вы из другого мира, другой, ушедшей эпохи. Извини.
Кабан ожесточённо рванул зубами измочаленный кустик, тот полетел вниз, кувыркаясь в воздухе, и бесшумно исчез в пятне грязной морской пены.
— Тогда скажи, что нам делать? Даже ты представить не можешь, как мы устали!
— Тебе нужно, чтобы кто-то распорядился твоей судьбой за тебя, Перимед? Значит, тебе нужен пастух? Ты уж определись, человек ты или животное. За человека никто выбирать не вправе.
Маленькие глазки с тоской уставились на линию горизонта, размытую серой дымкой.
— Для человека-Перимеда море было всем. Я выбираю море. Спасибо тебе, волшебник.
Зеваки столпились у обрыва, тыкая пальцами в прибрежные скалы и удивляясь, почему на них не видно ни одной туши. Многие оборачивались к Иисусу и глядели на него с немым восторгом.
Солнечный блик, отразившийся от воды, ослепил Иисуса. Ему вдруг показалось, что он видит, как в волнах мелькают горбоносые тела морских свиней.
Нахмурившийся Иисус поджал губы и зашагал прочь от берега.
Андрей Каукин
protey84@rambler.ru
Аллегория
От редакции: «Против глупости сами боги бороться бессильны» — гласит античная пословица. Однако боги бессильны не только против неё. Юриспруденция и бюрократия тоже кое-чего стоят…
Сегодня чистилище заполняли яркие краски, которые слегка слепили хитро прищуренные глаза Гордона Люцифера. Однако он не обращал на это ни малейшего внимания и, казалось, сам светился от нетерпения.
Ещё бы! Ведь его адвокатская практика была известна всем. Однако сегодня ему предстояло выступить совсем в другом качестве, и даже архангел Михаил выглядел слегка напряжённым в непривычной для него роли судебного защитника. Было видно, что прокурором он ощущал бы себя увереннее.
— Призываю к порядку, — словно раскат грома, прокатились слова по судебному залу, расколовшись по дороге на три интонации в голосе. — Давайте поскорее покончим с этой комедией. Изложите суть вашего иска, Люцифер.
При звуке этого голоса тихие шёпоты и мелодичные звуки тут же прекратились, и Вельзевул с Белиалом, являющиеся истцами в данном деле, слегка вздрогнули. Лишь с Гордона не слетела хитрая улыбка и, незаметно подмигнув какому-то сидящему в задних рядах демону с лисьей мордой, он выступил вперёд.
— Комедией? — лениво и почти сонно спросил он. — Боюсь, ваша честь, что всё гораздо серьёзнее…
Сидящие в углу три старухи-мойры, после средневековья оставшиеся не у дел, тут же деловито погрузились в работу, документируя каждое слово в трёх экземплярах.
— Ну так изложите же ваши претензии.
— С удовольствием. Как вы знаете, на пороге 2012 год, и, согласно убеждениям и почти религиозным верованиям населяющих землю людей, этот год принесёт с собой конец света. Также, как вы, надеюсь, знаете, такая ситуация создаёт правовую коллизию в метафизическом правовом кодексе и открывает право для абсолюта зла подать иск об обжаловании его, то есть абсолюта, ограниченных правах на его деятельность в этой сфере.
— Ваши претензии ясны, Люцифер, — пророкотал почти нетерпеливый раскат тройного голоса. — Переходите к сути.
— Что ж, тогда я, пожалуй, начну с самого начала, то есть с сотворения мира и допущенных впоследствии несправедливостей и дискредитаций.
Зал зашептался, ореолы ангелов и демонов беспокойно засияли, словно солнечные лучи на воде.
Повернувшись к присутствующим в зале, Гордон одобрительно улыбнулся произведённому на публику эффекту. Однако судья не позволил ему долго наслаждаться плодами своих слов и вновь призвал всех к порядку, громыхая отобранным когда-то давно у Тора молотком.
— Поясните свою позицию, истец. О каких таких несправедливостях и дискредитациях идёт речь? Уж не о том ли старом деле об изгнании из рая?
— О нет, нет! Вернувшись в райский сад, мои предыдущие клиенты остались весьма довольны, и христианская скромность не позволяет им требовать большего. Сегодня речь пойдёт о дискредитации абсолюта зла в глазах людей и о несправедливо предъявленных ему, то есть абсолюту, обвинениях. Я, конечно же, говорю о змиеискусителе, который якобы хитростью совратил Еву и Адама с пути истинного. Или же, попросту, я говорю о таком феномене, как аллегория, ведь вину за проделки змия повесили именно на сторону, мною представленную. Поэтому сегодня, дамы и господа, я требую пересмотра несправедливых обвинений и в качестве компенсации требую снять с представляемых мною лиц все ограничения во время предстоящей даты предполагаемого конца света…
Молчавшей до того архангел Михаил, казалось, вот-вот взвоет от наглости истца, который, впрочем, не обращал на него ни малейшего внимания.
— В чём же, позвольте узнать, вы видите несправедливость? — наконец поинтересовался судья. — Ведь именно ваши клиенты под личиной змия склонили Еву к противоправным действиям с запретными для людей плодами познания?
— В самом деле? — не растерялся Люцифер. — А почему вы в этом так уверены? Ведь свидетельские показания Евы вряд ли можно рассматривать всерьёз ввиду возможной попытки смягчить свою собственную вину.
— Протестую! — побелев от негодования, не выдержал Михаил.
— Поддерживаю протест ответчика! — вставил судья, и Гордону оставалось лишь пожать плечами, смиряясь с этим решением.
Однако отступать он и не думал.
— Я уже просил вас, истец! Говорите по сути вместо того, чтобы противоречить самому себе и изложенным вами в предыдущем деле фактам в защиту вышеупомянутых Адама и Евы!
— Прошу прощенья, ваша честь. Я, очевидно, просто недостаточно чётко сформулировал свои мысли. И, само собой, я также не утверждаю, что мои прежние клиенты ответственны за хищение плодов древа познания. Вовсе нет! Во всём виноват злосчастный змий, который, как я могу доказать, не имеет к моим клиентам ни малейшего отношения.
— Протестую! — снова вспыхнул Михаил. — Ведь змий — это лишь аллегорическое воплощение сил зла…
— Нет, это я протестую, ваша честь!!! И логическим обоснованием моего протеста может служить тот факт, что в допотопные времена, такого понятия и слова, как аллегория, попросту не существовало!
— Подтверждаю протест и аргументы истца, — с явным неудовольствием сообщил тройственный голос судьи, отчего по залу снова пошло волнение.
На этот раз его прекратил суровый голос Михаила, который лучился неодобрением.
— Кто же тогда, по мнению истца, ответственен в вышеупомянутом грехопадении и так называемой «несправедливой дискредитации»?
Улыбнувшись, Гордон кивнул, как бы благодаря оппонента за вопрос.
— Для установления вины или, иначе говоря, ответственности, предлагаю обратиться к хронологии событий. Поскольку, как мы только что установили, такого понятия, как аллегория, на тот период времени ещё не существовало на свете, мои клиенты исключаются из числа подозреваемых…
— Не городите чушь, Люцифер, — снова вмешался судья. — В мире крайних абсолютов христианской религии такая низкая и неразумная тварь, как змий, сама по себе не может быть источником столь резонансных событий.
— Полностью с вами согласен, ваша честь, и если позволите, я даже представлю доказательства, разоблачающие истинного виновника.
Угрюмый грозовой раскат божественного голоса дал знак к продолжению.
— Если позволите, я бы хотел обратиться к книге Бытия, сведения которой содержат все необходимые факты и доказательства. Так, к примеру, в описании второго дня творения, я цитирую: «И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделит она воду от воды…»
Услышав эту цитату, знатоки христианского права задержали дыхание, поражённые тем, к какой мысли подводит всех Люцифер.
— … Далее по тексту, а именно в описании пятого дня, если позволите: «И сказал Бог: да произведёт вода пресмыкающихся, душу живую…»
Поражённое молчание дополнялось висящим в пространстве ужасом.
— … Таким образом, я беру на себя смелость утверждать, что поскольку змий определённо является пресмыкающимся, косвенно в вышеупомянутых противоправных событиях виновны вы, ваша честь. Однако эта неумышленная оплошность, допущенная вами на заре времён в период со второго на пятый день творения, не имеет отношения к рассматриваемому нами делу, хотя и доказывает невиновность моих подопечных. А посему я требую в качестве компенсации за причинение морального вреда и оскорбление чести и достоинства снять с моих клиентов все наложенные ограничения. Хотя бы на один лишь день 21 января 2012 года. У меня всё, ваша честь.
Чистилище заполнилось сиянием ошеломлённых аур и нимбов. И хотя судья медлил с оглашением неприятного для него вердикта, Гордон уже знал, что дело выиграно. На этот раз он превзошёл сам себя.
Подумать только, а ведь это всё люди с их вульгарной выдумкой под названием «аллегория»!
Хотя в полной мере победа, конечно же, принадлежала юриспруденции и бюрократии…
Дмитрий Костюкевич
Граф фон Цеппелин снова спускается в преисподнюю
От редакции: Даже если человек, сам того не зная, несмотря на всё своё могущество и все свои достижения, является лишь пешкой в чужой игре, он может быть верен самому себе. А это даёт возможность отыграться.
«Раньше ступенек казалось меньше», — думал граф фон Цеппелин, шагая вдоль очередного мрачного коридора.
Лестничный пролёт, оставшийся за спиной, отзывался шумом крови в висках и тяжёлым дыханием. Жаловаться здесь было некому, только самому себе. Стены прохода пропитались запахом сырости. Светильники дёргали за ниточки тени. Иногда попадались массивные двери из ржавого железа, из-за которых доносились жалобные стоны и крики боли, такие же неконтролируемые и бессильные, как сбившееся дыхание графа.
От дикой мысли — постучать в одну из дверей и пожаловаться на трудности спуска экзекуторам — становилось не по себе. Словно кто-то ворошил внутренности ледяной кочергой.
«Кто эти кричащие бедолаги? Кем были при жизни? Что такое натворили, чтобы заслужить это? Тоже заключили сделку или изменяли в разъездах жёнам?»
Каждый раз, проходя мимо безмолвных дверей, граф думал: «Может, за ней ждут меня? Когда-нибудь эта камера станет моей тюрьмой?». Безмолвные двери пугали сильнее стонущих.
Фердинанд фон Цеппелин отмахнулся от гнетущих размышлений — даже машинально дёрнул рукой с тростью. Железная набойка на конце звонко ударила в дверь. Сердце графа остановилось.
Стон оборвался. Послышались какие-то клацающие шаги, словно за грязной стеной перемещалась лошадь.
— Случайно… Тысячу извинений, — забормотал граф. — Не стоит открывать…
Он поковылял дальше, молясь, чтобы не услышать звук открываемого засова. Хотя молитва — не лучшая затея в этом месте. Особенно там, куда он спускался.
Он стал думать о Аделинде, и тяжёлый осадок ушёл. Даже перестали трястись колени.
Его мысли прервала лестница. Снова вниз. В полутьму.
Граф фон Цеппелин перевёл дыхание, постучал тростью по первой ступеньке и стал спускаться.
«Кажется, последний пролёт, — подбодрил себя он. — Если я ничего не напутал. Память уже не та… Сколько всего этих треклятых ступеней? Шестьсот шестьдесят шесть? Оригинально, как затасканный анекдот…»
Гладкий камень под ногами был истёрт по правому краю, возле перил. В нишах сидели летучие мыши, похожие на сгоревшую бумагу, и таращились на графа. Во всяком случае, так ему казалось.
Он едва не упал за пару ступенек до цели. Испуганно вскрикнул, выронив трость и схватившись двумя руками за перила…
Тех, кто создавал эту лестницу (если, конечно, они были людьми), следовало бы оставить здесь навеки. За одной из ржавых дверей!
Поделиться книгой: